Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...а последние несколько недель моей
болезни из-за тяжелого наркотического сна, и теперь я чувствовала, как
просыпается во мне желание.
— Не забывай, пожалуйста, что я все-таки жених, — с усмешкой
продолжал он.
— В таком случае, — стала я развивать его мысль, — тебе
полагается сегодня пировать с твоими друзьями, пользуясь последними
холостяцкими деньками, пока твоя ревнивая, страстная жена не прибрала тебя к
рукам.
Гарри смеялся вместе со мной:
— Что-то я совсем не представляю Селию в этой роли. Но, действительно,
Беатрис, я хочу быть с тобой сегодня ночью.
— Нет, — ответила я, наслаждаясь неожиданностью своего отказа. Я
отстранилась от него и повернулась к нему лицом, полузакрыв глаза в ответ на
его тайную ласку.
— Нет, я приду к тебе завтра, после венчания, как твоя невеста, —
я произносила эти слова медленно, будто давая клятву. — Завтра мы будем
стоять вместе перед алтарем, и каждое слово, которое ты произнесешь, каждое
клянусь
будет обращено ко мне. И каждый ответ, который ты услышишь, каждое
обещание любви и верности, каждое
да
— будет моим обещанием, хоть и
произнесет его Селия. Невеста — она, но я стану женой. Завтрашний день будет
принадлежать ей, но зато завтрашняя ночь будет моя. Завтрашняя, а не
сегодняшняя, мой дорогой. Сегодня ты можешь мечтать обо мне, а завтра мы
трое разойдемся по нашим комнатам, и Селия может оставаться девственницей
сколько ей угодно, пока ты и я не перестанем спать совсем.
Голубые глаза Гарри засверкали, как от обещанной игрушки.
— Я согласен, — воскликнул он быстро. — Это будет наш медовый
месяц. Это на тебе я женюсь, тебя я беру с собой, а Селия отправляется с
нами, так же как багаж или слуги, — для нашего удобства.
Вздохнув от превкушения наслаждения и от вкуса победы, я еще раз повторила:
— Да, завтра у тебя свадьба, и завтра ночью мы будем вместе.
Мы выполнили и то, и другое. Волшебная волна подняла меня и поставила рядом
с Гарри у алтаря, и, слушая голос Гарри, обещавший радости супружества, я
воображала, что это относится ко мне, и предвкушала предстоящую ночь.
От сильного волнения у Селии кружилась голова, и поэтому, когда лорд
Хаверинг, проведя ее по проходу церкви, оставил у алтаря, мне пришлось
сделать шаг вперед, чтобы не дать ей упасть. Только ее хрупкое тело
находилось между мной и Гарри, когда он давал обещания любви, радости и
верности, он смотрел в мои глаза и обращался ко мне.
Селия едва слышно прошептала свои клятвы, и служба окончилась. Завтрак после
венчания был, как и ожидалось, довольно скучный, хотя и обильно сдобрен
приторными комплиментами в адрес Селии, которая порозовела и вправду стала
очень миленькой. Ни мне, ни Гарри, который, стоя в углу с лордом Хаверингом,
пил с ним за свое здоровье, внимания не уделялось. Мне не с кем было
поболтать и пришлось занимать глупых сестер Селии и их еще более глупых
подруг. Неожиданно я заскучала. И даже оценивающие взгляды лорда Хаверинга
не утешили меня. Вскоре мужчины перешли в кабинет, и мы, женщины остались
одни. Но внезапное появление доктора Мак Эндрю заставило меня поднять на
него глаза и улыбнуться.
— Мне приятно вас видеть, — сказал он, садясь рядом. — Какой
радостный сегодня день, не правда ли?
Я обратила внимание, как тактично он не стал интересоваться моим здоровьем,
и впервые заметила, что он очень интересный мужчина. Я видела, как другие
девушки — сестры Хаверинг и две подружки невесты — следят за ним. В их
взглядах промелькнуло что-то хищное.
— Вы долго собираетесь отсутствовать, мисс Лей-си? — спросил он с
мягким шотландским акцентом.
— Только до Рождества, — ответила я. — Не выношу жить вне
дома, к тому же у нас с Гарри множество работы перед весенним севом.
— Я слышал, вы заядлый агроном? — в его голосе не прозвучало и
тени насмешки, которую я так часто слышала от наших соседей. Хотя их земли
не давали и половины нашего дохода, но они тем не менее находили мой интерес
к хозяйству неприличным для молодой леди.
— Да, — прямо ответила я, — мой отец воспитал во мне
преданность нашей земле, я люблю Вайдекр и счастлива узнавать о нем все, что
можно.
— Это замечательно иметь любимый дом, — сказал он
понимающе. — Моя собственная семья так часто покупала и продавала
поместья, что у меня не было возможности пустить где-либо корни.
— Вы принадлежите к жителям Эдинбурга? — спросила я с интересом.
— Мой отец — владелец компании
Линии Мак Эндрю
, — робко ответил
он. Эта информация была тем фрагментом, которого не хватало в решаемой мною
головоломке. Теперь легко можно было понять присутствие молодого доктора в
доме Хаверингов.
Линии Мак Эндрю
были одной из самых процветающих
компаний, торговые суда которой курсировали между Англией, Шотландией и
Индией. Этот молодой доктор, оказывается, принадлежал к сказочно богатой
семье. Принимая его в своем доме, леди Хаверинг закрывала глаза на его
необычное занятие из уважения к одному из самых крупных денежных состояний в
Британии. Она уже обратила на него внимание, как на возможную партию для
одной из своих дочерей.
— Я удивлена, что ваш отец отпустил вас так далеко от дома, —
сказала я.
Доктор Мак Эндрю рассмеялся.
— Боюсь, он не был доволен, когда я оставил и родовое поместье и
родовое занятие. Он очень хотел, чтобы я работал с ним, но два моих старших
брата и один младший успешно помогают ему. А я отдал свое сердце медицине,
еще когда был мальчишкой и, несмотря на отцовские возражения все-таки
закончил университет.
— Я бы не хотела много заниматься больными людьми, — с этим
молодым человеком, обладающим таким твердым взглядом, я разговаривала
совершенно свободно. — У меня совсем нет терпения.
— Да зачем это вам? — воскликнул он. — Хотел бы я, чтобы все
в мире были такими же сильными и крепкими, как вы. Коща я впервые увидел вас
скачущей вверх по крутому холму, я даже рассмеялся от удовольствия. Вы не
созданы для коляски больного, мисс Лейси. Юности и красоте нужен простор.
Я была польщена.
— Вам, вообще, не следовало подсматривать, как я скакала, — с
притворным смущением сказала я. — Мне не полагается выезжать верхом из
поместья, пока мы в трауре, и я до сих пор стараюсь скрыть это занятие. Но
когда у вас хорошая лошадь и ветер дует в лицо, удержаться просто
невозможно.
Доктор Мак Эндрю улыбнулся моему энтузиазму и заговорил о лошадях. Еще в
период моей болезни я заметила, что он понимает в них толк. В его двуколку
была запряжена превосходная пара: оба гнедые, с высокими шеями и размашистой
поступью рысака.
Мне даже бывало любопытно, откуда у молодого доктора деньги на таких
лошадей, но теперь все стало на свои места. Я рассказала ему о первом пони,
которого купил мне папа, а он о своей первой гончей, и я совсем забыла, что
половина глаз всего общества устремлена на нас.
— Беатрис, дорогая... — услышала я голос мамы. Я подняла глаза и
увидела леди Хаверинг и маму, которые тут же положили конец нашему
разговору. Доктора Мак Эндрю повели знакомить с остальными гостями, а мне
мама напомнила, что я должна отвести Селию наверх переодеться для
путешествия.
Вся моя помощь заключалась в том, что я проверила, не помялись ли мои
собственные плащ и шляпка, и уселась на подоконник полюбоваться закатом. Мне
было жаль покидать Вайдекр в эту ласковую пору, когда деревья начинают
менять цвета. В моих глазах стояли слезы, когда я, поцеловав маму на
прощанье, прыгнула в коляску. Моя глупенькая мамочка отнесла эти слезы на
свой счет и трогательно расцеловала и благословила меня. В толпе, окружавшей
Селию, я отыскала доктора Мак Эндрю. Он стоял позади всех и смотрел на меня.
Когда наши глаза встретились, он улыбнулся мне так тепло, что у меня на душе
стало спокойно-спокойно. В шуме толпы я не расслышала, что он сказал, но
догадалась, что это были только два слова:
Возвращайтесь скорее
.
Я откинулась на подушки с улыбкой на губах и странной теплотой в груди. И мы
отправились в свадебное путешествие.
ГЛАВА 8
Первая брачная ночь стала для нас с Гарри именно тем, что мы и ожидали, но
оказалась окрашена для меня еще и удовольствием обманывать Селию, спавшую за
соседней дверью. Гарри пришлось зажать мне рот рукой, чтобы заглушить мои
крики, и этот намек на его насилие и мою беспомощность взволновал нас еще
больше. Когда же для него, в свою очередь, настал кульминационный момент, то
ему пришлось спрятать голову в подушку, чтобы сделать неслышным тяжелый стон
наслаждения. Затем мы долго лежали в молчании и спокойствии, не тревожась о
наступающем утре.
Отель
Голден Флис
в Портсмуте оказался расположенным у самых стен гавани,
и когда мы засыпали, я слышала шепот моря. Запах соленого воздуха говорил
мне, что наше путешествие уже началось и Вайдекр с его надеждами и страхами
остался далеко позади. Гарри громко вздохнул во сне и отвернулся, а я
продолжала тихо лежать в этой чужой комнате, смакуя свое первое расставание
с домом, которое делало его еще желаннее. Бессознательно мои мысли вернулись
к Ральфу, прежнему Ральфу моего девичества, и его роковому желанию лежать
вместе со мной в господской кровати. Да, он был прав, завидуя нам. Земля и
богатство, которое она дает, — это самые главные вещи на земле.
Я долго лежала на спине, глядя широко открытыми глазами в темноту и слушая
шорох волн, ласкающих стены гавани, как будто они вздыхали от счастья,
прикоснувшись к земле. Послушный Гарри безоговорочно принадлежал мне, за
стеной спала Селия, уверенная в моей дружбе. И прежняя, ноющая боль в
сердце, страх остаться нелюбимой и никому не нужной в своем собственном доме
постепенно оставлял меня. Мой брат, сквайр, обожал меня и спешил ко мне по
одному мановению моей руки. Я была в безопасности. Он был полноправным
хозяином нашей земли и подчинялся каждому моему приказанию. Но я продолжала
невидящими глазами смотреть в серый потолок надо мной и знала, что мне этого
уже недостаточно. Я нуждалась в чем-то большем. Мне не хватало той
магической силы, которая была в нем, когда Гарри стоял во весь рост на верху
телеги, высокий, золотоволосый, бронзовый бог земли. Когда я выступила
навстречу ему из глубины амбара, я приветствовала не только желанного
мужчину, а когда он смотрел на меня, не отрывая глаз, он видел перед собой
темную богиню земного плодородия. А теперь он превратился в заурядное
человеческое существо в ночном колпаке, и этот образ исчез, а вместе с ним
исчезла и моя страсть.
Конечно, я всегда думала о Ральфе. Никогда, во время наших постоянных
любовных встреч и поцелуев в укромных местах, его не оставляла некая
магическая власть надо мной. В нем всегда ощущалась темная сила грозного
леса. От него исходил магический дух Вайдекра, он дышал этой магией. А в
Гарри не было ничего подобного.
Я перекатилась на другой бок и прижалась к довольно пухлым ягодицам моего
брата. Никогда Ральф не принадлежал мне так полно, как он. Я не могла не
обожать сквайра, но поневоле чувствовала легкое презрение к мужчине,
которого я третировала, как глупого щенка. Каждый опытный наездник
предпочитает хорошо вымуштрованную лошадь, но кто не насладился бы борьбой с
животным, чей дух не удалось смирить? Гарри всегда принадлежал и будет
принадлежать сегодняшнему дню. А мне было нужно нечто другое, из тех
языческих времен, когда таинственные создания бродили по лесам Вайдекра. Я
сонно улыбнулась, представив себя гибким, великолепным, зеленоглазым зверем.
И тут же провалилась в глубокий, глубокий сон.
Утренняя суета отеля разбудила меня довольно рано, задолго до того, как моя
горничная принесла мне чашку утреннего шоколада и горячую воду для умывания.
Из моего окна была видна вся гавань, и ее вода приветливо синела, рыбачьи
лодки и небольшие яхты весело подскакивали на легких волнах. Предвкушение
предстоящего путешествия волновало нас, и мы с Селией смеялись как дети,
всходя на борт парома, пришвартовавшегося у высокой пристани.
Первые несколько минут были восхитительны. Маленький корабль храбро
покачивался на волнах, пирс был густо облеплен людьми, продавцами сувениров
из ракушек и стекла, акварельных пейзажей Англии, а также фруктов и еды в
дорогу.
Даже вид безногого калеки — несчастного моряка — не напугал меня. И хотя я с
ужасом смотрела на страшные обрубки его ног, наблюдая, как отвратительно
ловко и опытно он передвигается с помощью них по земле, — но мне было
отчетливо ясно, что, оставляя Вайдекр, я бегу от неотвратимого, медленного
приближения Ральфа. Я суеверно бросила нищему пенни, он ловко поймал монетку
и поблагодарил меня с заученной плаксивостью. Горькая мысль о Ральфе, моем
любимом Ральфе, поверженном в бедность и нищету, сжала мое сердце. Но я тут
же отбросила ее в сторону, привлеченная восклицанием Селии:
— Смотри! Смотри! Мы отплываем!
Ловкие, как обезьяны, матросы вскарабкались на мачты к свернутым парусам.
Под громкие выкрики зрителей паруса захлопали и в мгновение ока надулись. Мы
с Селией только успевали уступать дорогу матросам, которые выглядели дико,
как пираты, и перебегали от мачты к мачте, распуская паруса и стремительно
сматывая канаты. И вдруг стена гавани скользнула от нас прочь, машущие
фигурки людей превратились в движущиеся точки, и корабль вышел в море.
Желтая каменная пристань казалась мне рукой, протянутой к нам и стремящейся
удержать нас дома.
Паруса наполнились ветром и надулись, суета на палубе уменьшилась. Селия и я
сочли это добрым знаком. Я прошла на нос корабля и, убедившись, что меня
никто не видит, вытянулась вдоль бушприта и стала следить за вскипающей подо
мной волной, за острым носом корабля, разрезающим зеленую воду. Добрый час
провела я здесь, очарованная мощью воды, как вдруг качка стала сильнее, а
небо покрылось тучами, что всегда предвещает бурю, будь то на море или на
земле. Начался дождь, и я почувствовала дурноту. Качка стала весьма
неприятной, к горлу подступила тошнота, и мне пришлось укрыться в каюте.
Это было не утомительно, но невыносимо противно. В полной уверенности, что
на палубе мне стало бы лучше, я постаралась вызвать в памяти приятную
картину кипящих зеленых волн, но все было напрасно. Я уже ненавидела
корабль. Я ненавидела бессмысленную пляску волн и всем сердцем желала как
можно скорее очутиться поскорее на доброй надежной земле.
Я высунулась в дверь, чтобы позвать мою горничную, помещавшуюся в каюте
напротив, но внезапный приступ тошноты вернул меня обратно в каюту и я
очутилась там одна, больная и беспомощная. Все вещи на полу подпрыгивали
вместе с кораблем, непривязанные сундуки и чемоданы скользили от стены к
стене, громко ударяясь о каждую, а я валялась на койке, не в состоянии даже
помочь себе. Тут мне опять стало плохо, и я накрьша лицо подушкой, чтобы не
видеть этого беспрерывного скольжения. Затем я провалилась в сон.
Когда я проснулась, качка все еще продолжалась, но все вещи в каюте были
закреплены на местах, так что обстановка вокруг перестала напоминать ночной
кошмар. Все было чисто убрано, и в воздухе витал слабый запах лилий. Я
оглянулась, ища глазами горничную, но в кресле рядом со мной сидела
улыбающаяся Селия.
— Я так рада, что тебе лучше, — сказала она. — Может быть, ты
что-нибудь съешь? Немного супу, или выпьешь чай?
Продолжая недоумевать, где я и что здесь произошло, я только покачала
головой в ответ, так как мой желудок восставал при мысли о еде.
— Ну, хорошо, тогда поспи еще, — продолжала эта незнакомая мне,
властная Селия. — Это будет лучше всего для тебя, а скоро мы будем уже
в безопасности в порту.
Вместо ответа я закрыла глаза и уснула. Проснулась я опять с приступом
тошноты, и кто-то держал передо мной таз, а затем ловко обмыл и вытер мое
лицо и уложил меня на подушки. В полудреме мне казалось, что это моя мать,
поскольку я понимала, что это не руки горничной. И только среди ночи, когда
я снова проснулась, я осознала, что это Селия ухаживает за мной.
— Ты была здесь все это время? — спросила я.
— Конечно, — ответила Селия, как будто в этом не было ничего
странного. — Кроме тех минут, когда я ухаживала за Гарри.
— Ему тоже так плохо? — изумленно спросила я.
— Боюсь, что ему гораздо хуже, — спокойно сказала Селия. — Но
вы оба поправитесь, когда мы достигнем берегов Франции.
— А как чувствуешь себя ты сама? — поинтересовалась я.
Она мягко улыбнулась мне, и ее тихий голос донесся до меня будто издалека:
— Нормально. Я гораздо сильнее, чем кажусь внешне. — Последние
слова я услышала уже сквозь сон.
Когда я снова проснулась, ужасающая качка успела прекратиться. Я чувствовала
легкое головокружение и слабость, но, по счастью, меня больше не тошнило. Я
села и спустила босые ноги на пол. Меня уже не шатало так, как раньше, и я
смогла пройти до двери в каюту Гарри, не хватаясь за стулья, чтобы не
упасть. Дверь открылась без звука и я, незамеченная, застыла в проеме двери.
Селия стояла у койки Гарри с чашкой супа в руке. Другой рукой она
поддерживала Гарри, моего Гарри, за плечи. Я наблюдала, как он пьет,
капризничая, как больной ребенок. Затем Селия опустила его на подушки.
— Лучше? — спросила она, и ее голос был необычайно нежен.
Гарри похлопал ее по руке.
— Моя дорогая, — слабо сказал он, — ты так добра ко мне.
Селия улыбнулась и каким-то новым, доверчивым жестом убрала волосы с его
лба.
— О, какой ты глупый, Гарри, — проговорила она. — Ведь я твоя
жена. Разумеется, я буду ухаживать за тобой, когда ты болен. Ведь я перед
алтарем обещала любить тебя и в болезни, и в здравии. Я счастлива заботиться
и о тебе, и о дорогой Беатрис.
Я с ужасом наблюдала, как Гарри взял руку Селии и нежно поднес ее к губам. В
это время она, холодная, застенчивая Селия, наклонилась и поцеловала его в
лоб. Затем она задернула полог его кровати. Неслышно ступая босыми ногами, я
вернулась назад и закрыла за собой дверь. Доверчивость Селии, ее нежность к
Гарри изумили и встревожили меня. Я почувствовала острый укол ревности.
Невольно я обернулась и взглянула в зеркало, чтобы увериться в своей
красоте. Оттуда на меня смотрело страшно бледное и больное лицо.
Какие бы мысли ни привели меня к дверям каюты Гарри, сейчас они мгновенно
испарились. Если он чувствовал то же, что и я, то он не был расположен ни к
ссорам, ни к страстному примирению.
Я стала быстро одеваться, но недоумение по-прежнему заставляло меня
напряженно размышлять. Впервые мы оба находились вне пределов нашей земли и
при этом были так беспомощны. И тут меня пронзила мысль о том, как мало
общего мы имеем с Гарри. Сейчас, вне Вайдекра, свободные от моей
всепожирающей страсти и слишком утомленные для любви, мы были чужими. Если б
мне понадобилось войти к Гарри, не думал при этом о любви, то я бы даже не
знала, о чем с ним говорить. Мне бы никогда не пришло в голову заказать для
него суп, или же покормить его с ложки, как избалованного ребенка, или
задернуть полог у его кровати, чтобы он быстрее уснул. Меня никогда не
занимала возня ни с одним беспомощным существом, я даже не играла в детстве
в куклы. И для меня не представляла никакого интереса любовь, состоящая из
мягкого ухаживания и нежной ласки.
Селия, расцветшая от сознания своей значимости, и Гарри, преисполненный
благодарности ей, представляли собой довольно странную пару, но я не имела
никакой возможности вмешаться в их новые отношения.
Я вышла на палубу и, наблюдая за прекрасной панорамой приближающегося
берега, решила не портить Селии этот звездный час ее славы. Если ей хочется
носиться с Гарри во время его болезни, то это не те заботы, которым я могла
бы позавидовать. И, если в свою очередь Гарри просто светится от
благодарности ей, то меня это не должно тревожить. По мере того, как свежий
ветер возвращал на мои щеки румянец, а моим волосам — блеск, мои надежды
оживали. Впереди нас ожидает Франция и долгий, приятный отдых, во время
которого не будет глаз, чтобы следить за нами, ушей — чтобы слушать нас, а
будет одна только наивная, глупая, рабски покорная Селия — чтобы обманывать
ее.
Гарри и Селия поднялись ко мне на палубу, и я даже сразу простила им их
переплетенные руки, особенно, когда поняла, что мой сильный и крепкий
любовник опирается на руку Селии для поддержки. Он был очень бледен и едва
смог улыбнуться в ответ на мои заверения, что мы должны причалить к берегу
не позже, чем через час. Но я уже не тревожилась. Как только Гарри придет в
норму и к нему вернется его аппетит — как к еде, так и к прочим
вещам, — он обратится ко мне.
Следующую ночь мы уже провели в Шербуре, и на утро Гарри был вполне здоров.
Я как будто не имела оснований жаловаться на недомогание, но от завтрака мне
пришлось отказаться из-за внезапного приступа тошноты. Головокружение быстро
исчезло, но стоило мне только поднять голову от подушки, как тут же
возвращались слабость и непонятная сонливость. В то время как другие
завтракали кофе и свежими булочками, я прогуливалась на свежем воздухе в
садике нашей гостиницы, а затем наблюдала за погрузкой багажа в дорожную
карету. Меня ужасно расстраивала предстоящая долгая дорога в Париж внутри
этого тесного, раскачивающегося экипажа, и я едва нашла в себе силы с
улыбкой принять руку Гарри, помогающего мне подняться по ступенькам.
Слабость не покидала меня, хотя уже давно исчезло из виду море и даже
соленый воздух больше не напоминал о нем. Это повторялось каждое утро нашего
путешествия в Париж, каждое утро в Париже, когда Гарри с улыбкой заглядывал
в дверь и приглашал меня на прогулку в лес, каждое утро нашего дальнейшего
путешествия на юг.
И однажды утром, не в силах даже приподнять голову с подушки, я с жалостью к
себе признала факт, которого до сих пор избегала, как чумы. Я ждала ребенка.
Мы уже три дня как покинули Париж и находились в самом сердце Франции. За
окном расстилалось море крыш старого провинциального городка, и я вдыхала
непривычно жаркий для осени воздух, в котором носился запах печеного хлеба и
неуловимый намек на присутствие специй и чеснока. И тут меня опять
затошнило, но желудок был пуст и усилия напрасны.
Я почувствовала, как слезы выступили из-под сомкнутых век и покатились по
щекам, оставляя холодный след. Ярко-голубые крыши, острый шпиль старинной
церкви, пустынный горизонт — все сверкало, раскаленное солнцем, но это тепло
не могло согреть меня. Я была беременна. И я была страшно напугана.
В тот день мы намеревались продолжить наш путь, и все, стоя внизу, уже
ожидали меня. И сейчас мне следовало сойти по ступенькам, усесться в карету
и провести весь день, раскачиваясь и трясясь на этих чертовых французских
дорогах, слушая, как Селия читает свой проклятый путеводитель, а Гарри, как
всегда, храпит. И не было никого, кому бы я могла протянуть руку и отчаянно
попросить:
Помогите! Мне так плохо!
Я уже давно все поняла. Когда у меня произошла задержка, я попыталась
успокоить себя тем, что это вызвано волнением венчания и путешествием. Но в
душе я понимала, что это отклонение не могло превышать недели или двух. Я
просто боялась взглянуть в лицо действительности, что вообще-то было более
свойственно маме или Гарри, чем моему ясному и решительному рассудку. Я
гнала эту мысль от себя, но она снова и снова возвращалась ко мне. Она
возвращалась каждым солнечным утром, когда я просыпалась больная и разбитая.
Днем я улыбалась Гарри и болтала с Селией, и мне удавалось обманывать себя,
что все это реакция на долгую и тяжелую дорогу и скоро все придет в норму.
По ночам, когда я была в постели Гарри и он с привычной грубостью снова и
снова брал меня, я уверяла себя, что это должно вызвать кровотечение и у
меня все будет в порядке. Но каждое утро повторялось одно и то же, а потом
стало еще хуже, и я уже начала бояться любящей наблюдательности Селии. Я
испугалась, что моя потребность в любви, потребность обратиться хоть к кому-
нибудь за помощью, чтобы мне сказали:
Не бойся. Тебе не придется быть
одной
, — окажется сильнее моего здравого смысла.
Я так боялась и была так ужасно одинока, что даже не осмеливалась думать о
том, что же со мной будет.
Встав с кровати и одевш
...Закладка в соц.сетях
