Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...ло
между нами сегодня, и Гарри удовлетворенно усмехнулся. Одним движением мы
оба поднялись и встали около камина, глядя на догорающие дрова. Затем я
подняла глаза и взглянула в зеркало: как шел этот темно-фиолетовый цвет
моему счастливо улыбающемуся лицу. Сейчас мои глаза казались еще более
похожими на кошачьи, отблески свечей играли на моих волосах. Я стояла на
расстоянии вытянутой руки от Гарри, дразня его своей близостью.
— Она хотела бы заключить с тобой соглашение, — объяснила я.
— Что она имеет в виду? — осторожно спросил Гарри.
— Она знает, что Вайдекру нужен наследник, и готова пойти на
это, — честно продолжала я. — Но, я думаю, что она довольно
холодна по природе и предпочла бы, чтоб ее оставили в покое. Она — спокойная
и застенчивая девушка, и не трудно догадаться, что ее дом является пыткой
для нее. В Вайдекре она ищет мира и спокойствия и заплатит за это рождением
наследника.
— Это устраивает нас, Беатрис? — Вопрос Гарри уверил меня, что
теперь все в Вайдекре будет решаться по моему слову. Именно я буду решать,
быть ли венчанию. Селия станет пешкой в моих руках, так же, впрочем, как и
мама. Я держу у себя в кулаке самого хозяина Вайдекра, и теперь вся его
земля, власть, его состояние будут моими, если только я этого захочу.
Я небрежно пожала плечами.
— Тебе выбирать, Гарри, — равнодушно ответила я, словно не думала
только что об этом решении. — Тебе следует жениться, чтобы полностью
войти в наследование и забрать опеку над имением из рук лондонских
судейских. Иначе нам придется ждать твоего совершеннолетия. Это может быть
Селия, а может быть любая другая. Кроме того, жена, которая не ищет слишком
часто твоего общества, будет довольно удобна для нас с тобой.
Гарри перевел глаза с затухающего камина на меня.
— Ты находишь меня грубым, Беатрис? — глухо спросил он.
Отрицательный ответ вертелся на кончике моего языка, но какой-то мудрый
инстинкт удержал меня. В Гарри был какой-то странный изъян: он смешивал боль
и удовольствие. От мысли, например, что он причинил мне страдание, его
сердце забилось чаще, а щеки — порозовели. Его возбуждение заставило меня
внутренне вздрогнуть. Путь Гарри не был моим, но я могла удовлетворить эту
страсть.
— Да, ты причинил мне боль, — медленно выдохнула я.
— Тебе было больно? — спрашивал он так напряженно, словно готов
был прыгнуть на меня.
— Ужасно, — подтвердила я. — Ты кусал мои губы так, что из
них пошла кровь.
— Ты боялась меня?
— Да. Но я отомщу тебе за это.
Это был ключ к Гарри. Статуя ожила. Одной рукой он прижал меня к себе для
жестокого, кусающего поцелуя, а другой, смяв шелк моего платья, впился в мои
ягодицы. Мой рот приоткрылся, и он властно уложил меня на пол, взяв меня
грубо, как врага. Одной рукой он зажал мне руки над головой, так что я
оказалась совсем беспомощна под ним, а другой поднял мои юбки. Но когда я
стала сопротивляться, он немедленно выпустил меня, обуздав свой порыв.
Однако я высвободила руки только для того, чтобы обнять его.
— О, моя любовь! — проговорила я. Извращенный. Болтливый. Чванный.
Но он был хозяином Вайдекра, и поэтому я хотела его.
— Моя любовь, — повторила я снова.
Эту ночь я спокойно спала в своей кровати впервые с тех пор, как умер отец и
так ужасно погиб Ральф. Мой дорогой Гарри снял с меня это страшное
напряжение, и я чувствовала себя свободной. Ни разу за всю ночь я не
услышала щелканья захлопнувшегося капкана и хруста ломаемых костей. Ни разу
я не подскочила в испуге, услышав, как ползет к моим дверям страшный калека,
волоча на своих обрубленных ногах капкан. Гарри сделал меня свободной.
Золотоволосый юноша вывел меня из тьмы моего страха.
Я стояла перед моим туалетным столиком и пыталась разглядеть в зеркало,
какой я выгляжу в глазах Гарри. Я случайно увидела синяк на моей левой груди
и с удивлением подумала, что даже не заметила, как это произошло. В раннем
свете утра моя кожа казалась шкуркой спелого персика. От белой, с высоким
подъемом ступни до кончиков моих каштановых кудрей, я была словно создана
для любви. Я бросилась обратно в кровать и выгнула шею, чтобы посмотреть,
какой меня видел Гарри, когда брал меня на траве или на деревянном полу
гостиной. И внимательно разглядывая себя, я решила, что Гарри и сам должен
скоро прийти ко мне. Только начинало рассветать, горничная еще не приходила
будить меня, мама спокойно спала в своей комнате. Мы могли бы немного побыть
здесь вместе, а потом, после завтрака сбежать в нашу лощину.
Поэтому я даже не шелохнулась, услышав шаги около моей двери, а просто
повернула голову, улыбкой приветствуя Гарри. Но тут — от неожиданности я
даже подпрыгнула — вошла моя мама.
— Доброе утро, дорогая, — ласково сказала она. — Ты не
простудишься? Что это ты делаешь?
Я промолчала. Неужели не понятно, что я делаю?
— Ты только что проснулась? — продолжала она. Я деланно зевнула и
потянулась за одеждой.
— Да, только что. Я, должно быть, все сбросила с себя ночью, потому что
было очень жарко. — Одетой я почувствовала себя увереннее, но внутри
меня кипело раздражение: на себя — из-за того что я начала какие-то неловкие
объяснения, и на нее — из-за того что она входит ко мне в комнату, как в
свою.
— Как хорошо, что ты уже встала, — произнесла я, улыбаясь. —
Ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь? Не лучше ли тебе будет
лечь после завтрака в постель?
— О, нет, — заявила мама таким тоном, будто она никогда и дня не
проводила в постели, и уютно устроилась на подоконнике.
— Я чувствую себя намного лучше. Ты знаешь, это бывает со мной после
сердечных приступов. Когда они проходят, я чувствую себя так, будто бы
никогда больше не заболею. Но ты, Беатрис, — она так внимательно
посмотрела на меня, что я даже села в постели, — как ты хорошо
выглядишь, такая свеженькая и сияющая! Произошло что-нибудь приятное?
Я улыбнулась и пожала плечами.
— Да нет, ничего, — рассеянно произнесла я. — Вчера Гарри
взял меня на прогулку к холмам, и мне было так хорошо!
Мама кивнула.
— Тебе следует больше времени проводить на воздухе. Если у нас на
конюшне найдется лишний работник, то можно велеть ему сопровождать тебя, и
тогда ты сможешь больше выезжать. Но я сомневаюсь, что у нас есть лишние
работники, ведь сейчас все лошади работают в поле. Когда Гарри женится, ты
можешь выезжать с Селией. Только надо научить ее ездить верхом.
— Отлично, — согласилась я и переменила тему разговора. Мама
заговорила о платьях и предложила мне сшить что-нибудь хорошенькое к
венчанию Гарри.
— А пока они будут отсутствовать, мы подготовим небольшой бал к их
возвращению, и он станет твоим первым выходом в свет. Таким образом, ты
будешь выезжать вместе с Селией и, если Хаверинги возьмут ее в Лондон, ты
можешь отправиться с нею.
Кувшин в моей руке задрожал, и вода перестала литься.
— Они уезжают? — переспросила я.
— Да, — беззаботно ответила мама. — Селия и Гарри
отправляются в один из этих новомодных туров после венчания. Они планируют
съездить во Францию или Италию — разве тебе никто не сказал об этом? Селия
хотела бы сделать наброски, а Гарри интересуется фермами, о которых он читал
в журналах. Я терпеть не могу такие круизы, да и ты, наверное, тоже. Но им
это, должно быть, понравится.
Я склонилась над тазом для умывания и плескала безостановочно воду себе на
лицо, стараясь заслониться от мамы таким образом, чтобы она не видела
выражение гнева и боли, которое вызвали ее слова. Я не чувствовала себя
несчастной, я была способна на убийство. Мне хотелось ударить Селию,
кинуться на нее и выцарапать ее хорошенькие глазки. Я хотела видеть Гарри
изнемогающим от страданий, на коленях вымаливающим у меня прощения. Я просто
не могла вынести мысли, что эти двое отправятся в карете в путешествие,
будут останавливаться в отелях. Совсем одни, без семьи и друзей, они смогут
ежеминутно целоваться, и никто им ничего не скажет, а я в это время должна
томиться здесь, как старая дева, и ждать возвращения Гарри.
Ведь только прошлой ночью я мечтала о том, что теперь у меня будет своя
самостоятельная жизнь, я была уверена, что судьба Гарри у меня в руках и я
знаю секрет его чувственности. Всего несколько часов назад мы лежали с Гарри
на твердой земле, а сейчас мама рассказывает мне подобные новости, как будто
за это время ничего не изменилось.
— Это идея Гарри? — спросила я, отнимая от лица полотенце.
— Он и Селия додумались до этого, пока распевали вместе итальянские
песни, — объяснила мама благодушно. — Они будут отсутствовать
недолго, всего два-три месяца, и вернутся домой к Рождеству.
Вся моя прежняя боль вернулась ко мне. Стало даже еще хуже, поскольку теперь
я знала, что такое его любовь. И я не смогу вынести присутствия здесь другой
женщины, обладающей и его любовью, и властью над Вайдекром. Если я сейчас
потеряю Гарри, я потеряю все, что я когда-либо имела, — и мое
удовольствие, и мою землю. В точности как и предсказывал Ральф.
Это путешествие нужно предотвратить. Я хорошо знала Гарри и понимала, что
если он останется вдвоем с Селией, то уже через два месяца влюбится в нее. А
кто может ему сопротивляться? Я видела, как он возится с испуганным
жеребенком или покалеченной собакой и как гордится своим умением завоевывать
доверие слабого существа. Он простит холодность Селии, помня, как жестоко
жизнь обошлась с ней, и поставив своей целью завоевать ее дружбу. Как только
он придет к этому, он решит, что лучшей невесты ему не надо.
При холодной и чопорной внешности Селия обладала любящим сердцем, имела
превосходное чувство юмора. И, конечно, Гарри будет стремиться растопить лед
ее грустных глаз и сделать ее счастливой. В один прекрасный момент они
станут дороги друг другу, и однажды ночью после оперы или дружеского обеда
вдвоем, Селия улыбнется от вина или от какого-то нового чувства,
зародившегося в ее душе. Гарри наклонится поцеловать ее, а она ответит ему.
Он слегка коснется ее груди, и она не отведет его руки. Он обнимет ее узкую,
гибкую спину и станет нашептывать нежности, а она улыбнется и закинет руки
ему за шею. А я? Я буду забыта.
Ни одна из этих панических мыслей не отразилась на моем лице, пока мы с
мамой спускались к завтраку. И я испытала новый приступ боли при виде того,
как радостно Гарри приветствовал маму, как он обрадовался ей, и его улыбка,
предназначавшаяся мне, была такой же солнечной и открытой. Я мало ела, зато
Гарри с усердием поглощал холодную ветчину, телятину, свежий хлеб, тосты с
маслом и медом и под конец съел персик. Мама тоже ела и шутила с Гарри,
будто никогда не была больна. Одна я сидела молча, на своем старом месте,
ближе к концу стола.
— Беатрис выглядит сегодня так хорошо, что я думаю, ей следует побольше
кататься верхом, — заметила мама, пока Гарри отрезал себе еще одну
порцию мяса. — Может быть, ты станешь гулять с ней каждый день? —
спросила мама так, будто я была щенком.
— С удовольствием, — беззаботно ответил Гарри.
— Покатайтесь сегодня утром или лучше после обеда, — предложила
мама.
Я умоляюще подняла глаза от своей тарелки и посмотрела на Гарри:
Сейчас,
сейчас! Скажи сейчас
, и мы поскачем в нашу долину, и я забуду свою
ревность и боль и подарю тебе такую радость, что ты никогда в жизни не
захочешь другую женщину
.
Гарри улыбнулся мне своей открытой, братской улыбкой.
— Если ты не возражаешь, Беатрис, мы могли бы сделать это завтра. Я
обещал лорду Хаверингу взглянуть на его вольеры для дичи, и мне неловко
опаздывать.
Он взглянул на часы и отодвинул свой стул.
— Я вернусь сегодня довольно поздно, мама. Видимо, останусь к обеду,
если меня пригласят. Я не был там уже три дня, и мне следует извиниться.
Он наклонился и поцеловал маме руку, дружески улыбнулся мне и вышел из
комнаты, как будто у него не было никаких забот. Я слушала его удаляющиеся
шаги, затем стук копыт его лошади. Он уехал, будто любовь и страсть ничего
для него не значили. Он уехал, потому что он глуп. Я отдала мое сердце
глупцу.
— Ты не должна обижаться, Беатрис, — попробовала утешить меня
мама. — Молодой человек не может уделять много времени своей семье,
когда он помолвлен с другой девушкой. Разумеется, он предпочитает общество
Селии нашему. Я уверена, что завтра он найдет для тебя время.
Я улыбнулась и изобразила на лице какое-то подобие улыбки.
Я удерживала ее на лице целый день.
После обеда мама отправилась с визитами и была достаточно милосердна к моему
жалкому состоянию, чтобы не взять меня с собой. Как только ее карета
скрылась из виду, я оседлала лошадь и отправилась к Фенни, не к тому старому
коттеджу, а выше по течению, где Гарри иногда пытался ловить рыбу. Я
привязала лошадь к кусту, а сама бросилась на землю.
У меня не было слез. Я лежала молча, лицом к земле, и позволяла великим
волнам ревности и страдания омывать меня. Гарри не любит меня так, как люблю
его я. Любовь для него — это случайное удовольствие, а для меня — это жизнь,
это частица меня самой. Конечно, у него есть свой круг интересов, газеты,
журналы, знакомые мужчины, его помолвка с Селией и его визиты к Хаверингам.
Для меня же все, о чем я мечтала, что поддерживало во мне жизнь и счастье,
был Вайдекр. Вайдекр и Гарри.
Сейчас у меня остался один Вайдекр. Моя щека прижималась к его влажной,
темной земле, и когда я открывала глаза, я видела крохотные растеньица с листиками-
сердечками, пробивающие своими слабыми стебельками упругий торф. Позади их
склоненных головок тихо шумела Фенни, похожая на расплавленное олово.
Я лежала неподвижно, пока стук моего рассерженного и обиженного сердца не
успокоился и я не смогла расслышать ровное и спокойное биение сердца
Вайдекра. Глубоко, глубоко в земле, так что не каждый мог услышать его,
билось это великое сердце, справедливое и честное. Оно говорило мне о
выносливости и мужестве. Оно напоминало мне о совершенных мною грехах и о
многих других, через которые мне еще предстояло пройти.
Застывшая страдальческая маска отца, хруст ломаемых костей Ральфа, даже то,
как я выбросила из окна маленького совенка — все мои грехи прошли перед моим
мысленным взором. Вайдекр разговаривал со мной на языке моего одиночества и
моей тоски о любви, его сердце учило меня:
Никому не верь. Есть только
земля
. И я вспомнила совет Ральфа, тот, который он сам забыл так
трагически: быть тем, кого любят. Никогда не совершать ошибки и не любить
самой.
Я слушала это тайное биение, эти мудрые истины долго, долго, пока моя щека,
прижатая к земле, не замерзла, а перед моей серой амазонки не потемнел от
влаги. Холод заморозил и закалил меня, и теперь я была, как только что
выкованная сталь. Я отвязала лошадь и медленным изящным галопом поскакала
домой.
Мы пообедали рано, так как не имело смысла ждать Гарри.
Я разливала чай в гостиной, а мама рассказывала мне о своих визитах и
сплетничала о соседях. Я не забывала кивать и выказывать живой интерес.
Когда она поднялась, чтобы уходить, я положила в камин свежее полено и
попросила позволения немного задержаться. Она поцеловала меня на ночь и
вышла. Я продолжала сидеть неподвижно, как фея из детской сказки, устремив
глаза на догорающие дрова в камине.
Парадная дверь тихо отворилась. Гарри, стараясь не шуметь, прошел через
холл, думая, что весь дом уже спит. Когда он открыл дверь и вошел, я, едва
взглянув на него, увидела то, на что надеялась: он был несколько навеселе и
сильно возбужден.
— Беатрис! — воскликнул он таким голосом, каким жаждущий
воскликнул бы:
Воды!
Я улыбнулась и, еще больше, чем прежде, похожая на фею, ничего не ответила.
За меня говорило очарование моего тела и лица.
— Я чувствовал сегодня необходимость побыть с тобой врозь, —
сказал он после недолгого колебания. — Мне нужно было подумать.
Мое лицо не выразило и тени раздражения в ответ на эту глупую ложь. Гарри
НУЖНО было подумать! Я знала, что на самом деле он растерялся, испугался
моей любви, и своей собственной, испугался греха, его последствий — и
обратился к холоду Селии, сбежав от домашнего жара. И я достаточно хорошо
знала моего брата, чтобы понять, что происходило там. Селия и ее хорошенькие
сестры раздразнили его воображение. Отменное вино лорда Хаверинга и
несколько стаканов портвейна сделали его храбрым. Его прогулка в лунном
свете с Селией и ее испуганные отказы в поцелуе оставили его
неудовлетворенным и привели обратно к моим ногам. Но это не любовь. Это не
та любовь, которая мне нужна.
— Я надеюсь, ты не будешь возражать? — испытующе спросил он,
поднимая на меня глаза и протягивая трепещущие руки. Я сидела с таким видом,
будто бы понятия не имела о том, почему я должна возражать. Я, молча,
смотрела в камин.
— Я боюсь думать о нас, как о любовниках, — откровенно признался
он. Я ничего не ответила. Моя уверенность в себе росла, но внутренне я все
еще ощущала холод, пронизывавший меня в лесу. Я никогда не стану любить
человека, который не любит меня.
Он замолчал.
— Беатрис, — снова заговорил Гарри. — Я все сделаю...
Это была мольба. Я победила.
— Мне пора идти, — произнесла я, вставая. — Я обещала маме не
задерживаться допоздна. Мы не ждали тебя так рано.
— Беатрис!.. — повторил он, не сводя с меня глаз.
Если я сейчас дрогну и позволю себе хотя бы одним пальцем коснуться завитка
его волос — я потеряю все. Если я уступлю ему, и он возьмет меня на этом
каминном коврике, то завтра утром он опять отправится к Селии и этот маятник
будет качаться всю мою жалкую жизнь. Я должна выиграть эту битву с Гарри.
Если я потеряю его, я не только потеряю любовь единственного человека,
который мне нужен, я потеряю Вайдекр. Я сделала ставку на это слабое,
одержимое сомнениями существо, и я должна победить. Против чистой совести и
радостной помолвки Гарри я имела только одно оружие — его страстную природу
и вкус к извращенному наслаждению, которое он получал со мной. Привкус крови
на его губах, мой хлыст на его груди — это он никогда не узнает с Селией.
Я улыбнулась ему, но и не подумала коснуться его протянутой руки.
— Доброй ночи, Гарри, — спокойно сказала я. — Возможно, мы покатаемся завтра вместе.
Я медленно разделась при свете свечи, пытаясь понять, принесла ли моя игра
победу или же я потеряла все. Молится ли сейчас Гарри, выпрашивая у Бога
праведность, или же он на коленях стоит у моего стула, сжигаемый желанием. Я
скользнула в постель и дунула на свечку. В темноте я слышала, как спит
погруженный в молчание дом, и заново переживала сцену в гостиной. Изо всех
сил я старалась не заснуть. Каждый мускул моего тела дрожал от ожидания.
В тишине ночи я услышала странный, тихий шум и затаила дыхание. Спустя
мгновение я услышала опять, как скрипнула половица под чьей-то ногой около
моей двери, и затем раздался самый приятный звук в целом мире — тихий
жалобный стон Гарри. Я как будто видела, как он стоит на коленях у моей
двери, прижавшись лбом к неподатливому дереву.
Он не решался прикоснуться к ручке двери, он даже не осмеливался постучать.
Он вел себя, как высеченная собака, знающая, кто ее хозяин. Он стоял,
мучимый желанием и раскаянием, у моего порога. И я заставила его остаться
там.
Я перевернулась на другой бок, улыбнулась в молчаливом восторге... и уснула
сном младенца.
За завтраком мама поддразнивала Гарри по поводу темных теней у его глаз и
спрашивала, что тому виной — прелестное личико Селии или крепкое вино лорда
Хаверинга. Гарри с усилием улыбнулся и с деланым безразличием заметил:
— Утренняя прогулка галопом сметет эту легкую паутину, мама. Ты
составишь мне сегодня компанию, Беатрис?
Я улыбнулась и согласилась. Его лицо просветлело. Я ничего больше не
говорила за завтраком и помалкивала, пока мы скакали нашими полями, мимо
начинающей колоситься пшеницы. Гарри уверенно держал путь к маленькой
лощине, там он спешился и обернулся, чтобы помочь мне.
Я продолжала сидеть, не двигаясь и опустив глаза. Я видела, что его
уверенность поколебалась.
— Ты обещал мне галоп, — легко напомнила я.
— Я был дураком, Беатрис, — ответил он мне на это. — Я был
сумасшедшим, и ты должна простить меня. Пожалуйста, забудь вчерашний день,
помни лишь то, что было накануне. Ты подарила мне наслаждение, так не
отнимай же его. Накажи меня как-нибудь по-другому, но не будь так жестока.
Не обрекай меня на одинокую жизнь в одном доме с тобой! Видеть тебя каждый
день и не сметь коснуться тебя! Не обрекай меня на эту живую смерть,
Беатрис!
Его голос прервался от рыданий, и, взглянув в его лицо, я увидела как дрожат
его губы. Я наклонилась вперед и позволила ему помочь мне спрыгнуть с седла.
Но я сразу же высвободилась, едва мои ноги коснулись земли. Его глаза были
подернуты влагой желания, и я знала, что мои сейчас совсем потемнели.
Медленная горячая волна заливала меня, и мое самообладание таяло очень
быстро. Мой гнев на Гарри и желание оказаться под ним слились в одну
странную любовь-ненависть. Изо всей силы я ударила его по правой щеке, так
сильно, как только могла, а затем, отступив на шаг, по левой.
Инстинктивно он отдернул голову назад и, потеряв равновесие, пошатнулся. Я
шагнула к нему и, все еще влекомая гневом, сильно ударила его в ребра. Со
стоном наслаждения он упал на траву и поцеловал кончики моих сапог. Я
сдернула с себя платье и бросилась на него как дикая кошка. Мы оба застонали
от восторга, когда я уселась на него верхом. Я продолжала колотить его
грудь, шею, лицо своими затянутыми в перчатки руками, пока экстаз не бросил
меня, как упавшее дерево, ему на грудь. Мы оба долго лежали неподвижно как
мертвые. Я победила.
ГЛАВА 7
На следующий день я отправилась с визитом к Селии. Мама тоже поехала со
мной, и они с леди Хаверинг уединились в будуаре с образчиками материй на
подвенечное платье, чаем и пирожными, пока Селия и я бродили вдвоем по
дорожкам сада.
Хаверинг Холл был значительно больше, чем наш дом. С самого начала он был
задуман как дворец, в то время как Вайдекр всегда был лишь мелкопоместной
усадьбой, конечно, просторной и комфортабельной, но, прежде всего, уютным
домом для семьи. Огромное здание Хаверинга, перестроенное в прошлом веке в
популярном тогда стиле барокко, обладало множеством каменных гирлянд, ниш со
стоящими там статуями и портиками над каждым окном. Те, кому нравился такой
стиль, считали его действительно шедевром, я же находила его слишком
вычурным и помпезным. Мне нравились больше чистые и строгие линии моего
дома, с окнами дающими свет, а не затененными всякими нелепостями.
Сад Хаверинг Холла, в то же время, что и дом, пришел в еще большее
запустение. Дорожки, окаймлявшие прямоугольные клумбы и ровную круглую
площадку перед домом, напоминали передвижение скучной пешки по шахматной
доске. В центре сада был запланирован квадратный пруд с плещущимися в нем
карпами, цветущими водяными лилиями и бьющими фонтанами.
В действительности же пруд высох почти сразу, так как в нем оказалась течь и
некому было найти и исправить ее. Фонтан вообще так и не появился, так как
давление воды было слишком низким, и, когда насосы остановились, он замолк
навсегда. Карпы осчастливили только цапель и никого больше.
Цветущие клумбы, правда, все еще сохраняли свою солдатскую прямизну, но
растущие на них розы уже трудно было разглядеть среди возвышающихся в
человеческий рост сорняков. Эти сорняки напоминали мне дикие цветы Вайдекра
— кипрей, наперстянку, но здесь они говорили об упадке и запустении. Дамы
Хаверинга — мать Селии, ее четыре сводные сестры и она сама — предпочитали
гулять по саду, всплескивая руками при виде такого запустения, но ничего не
предпринимая. За неделю двое работников привели бы здесь все в порядок, но
никому и в голову не приходило нанять их, и сад, как и сама ферма,
постепенно приходил в упадок.
— Это — позор, — признавала Селия, — но в доме еще хуже. Там
...Закладка в соц.сетях
