Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...не следовало
немедленно выбросить это животное на улицу, пока оно не наделало здесь бед.
Но я, почему-то, медлила. В моей голове не было ясного плана, мною просто
двигала любовь. Мне требовалось побыть с Гарри вдвоем подальше от зорких,
проницательных глаз мамы. И сейчас передо мной затеплилась возможность
избежать ее присутствия. Моя рука притронулась к задвижке, и дверь ее
спальни чуть приоткрылась. Кот, словно повинуясь моим мыслям, мгновенно
шмыгнул в образовавшуюся щель, горделиво подняв хвост. И я закрыла за ним
дверь. Я не впускала туда кота, он вошел сам, а моя рука просто прикрыла
дверь. И я сошла в гостиную с лицом ясным и спокойным, как Фенни в тихий
летний день.
Я села рядом с Селией, и мы даже спели небольшой дуэт. Ее чистый, но слабый
голосок уверенно вторил моему, более глубокому и богатому голосу. Затем
Гарри и она запели какую-то народную песню, и я тихонько выскользнула из
комнаты.
Хитрое создание сидело прямо на подушках, на которых ночью должна спать
мама, но я поманила его и, взяв за шкирку, выбросила на улицу.
Мы очень устали в тот день, однако около полуночи я была разбужена суматохой
и беготней горничной в коридоре. Я уже собиралась встать, чтобы помочь ей,
но моя постель была такой теплой, и я так хотела спать. Не успев додумать
эту мысль до конца, я уснула.
Когда я зашла проведать маму утром, шторы в ее комнате были опущены и в
комнате стоял запах камфары и лавандовой воды. Мама лежала очень спокойно,
бледная, как полотно.
— Извини, дорогая, но я не могу говорить, так мне плохо. Передай Гарри,
чтобы он не беспокоился. Я скоро поправлюсь.
Мамино лицо было искажено от боли, и я затрепетала от сочувствия. Но я ни в
чем не виновата, я не сделала ничего дурного. Это коварные боги Вайдекра
вершили свои загадочные дела, а я только слепо повиновалась им.
— Мама, — сказала я слабым голосом. Я так нуждалась в ее улыбке. Я
буду ухаживать за ней, а когда она поправится, мама полюбит меня, ей надоест
обожать Гарри и она научится ценить меня.
Мама открыла глаза и увидела мое встревоженное лицо.
— Все в порядке, Беатрис, — произнесла она с оттенком
нетерпения. — Иди завтракать. Мне нужен только отдых.
Меня обидел ее тон. Она всегда обижала меня. Я не дождалась от нее улыбки,
которая была мне так нужна. Мне нет необходимости оставаться с ней.
Пока мама отсутствовала, мы с Гарри прошли в столовую и первый раз в жизни
пообедали одни за накрытым и освещенным свечами столом. Говорили мы, почему-
то, вполголоса, хотя комната мамы была далеко. Я посидела с Гарри, пока он
пил свой портвейн, а потом мы вместе спустились в гостиную и поиграли в
карты, пока Страйд не внес чайный столик. Когда я передавала Гарри его
чашку, наши пальцы соприкоснулись, но я не задрожала, а только улыбнулась. В
дружеском молчании мы долго сидели перед камином.
Этот вечер был, как тихий остров в бушующем море страстей. Никто не отвлекал
Гарри от меня, мне не угрожала потеря его любви, и я могла просто сидеть и
улыбаться, и думать. Перед сном он запечатлел на моем лице спокойный
братский поцелуй, — честное слово, мне не надо было большего. Всю ночь
я проспала совершенно спокойно, без постыдных сновидений.
На следующий день стояла прекрасная погода, и мы решили устроить себе
праздник и поскакали вместе к холмам. Мой траур подходил к концу, и я
заказала себе некий нейтральный вариант — светло-серую амазонку, которая мне
очень шла. Нижняя юбка была сшита из мягкой серой шерсти, а маленький
жакетик — из серого бархата. Если к этому добавить изящную серую шляпку, то
я могла оставаться в трауре годами, настолько шел мне этот костюм.
На вершине холма мою шляпку унесло ветром, и мы с Гарри оба кинулись за ней.
Гарри догнал ее раньше, хотя, признаться, я немного натянула поводья и
придержала лошадь. С глубоким поклоном он подал ее мне, как старинный паж —
корону своей королеве.
Наши лошади медленно трусили, плечо к плечу, по старой, едва заметной
дороге. С южной стороны на нас глядело сверкающее и манящее море. В небе
кружились жаворонки, с песней забираясь все выше и выше, а затем вдруг
стремглав бросаясь вниз к земле. В лесу раздавался зов кукушки, а совсем
рядом с нами задумчиво гудел шмель и тихо жужжали пчелы.
Я была одна на моей земле с тем единственным человеком, в котором нуждалась.
Сегодня Гарри был ничей, и мое изголодавшееся, ревнивое сердце знало, что мы
будем одни еще весь этот долгий вечер. Он будет смотреть только на меня и
улыбаться только мне.
Наша беседа текла неторопливо. Мы говорили о последней книге, которую прочел
Гарри, о доме, о тех переменах, которые произойдут в октябре. Затем вдруг
без переходов Гарри заговорил о Селии.
— Она — такая чистая, Беатрис, такая невинная, — начал он. —
Я так уважаю ее. Обидеть ее мог бы только негодяй. Она, как прекрасная
статуэтка из дрезденского фарфора. Как ты считаешь?
— О, да, — подтвердила я с готовностью. — Она прекрасна, как
ангел. По-моему, только немного застенчива? — я допустила в моем голосе
нотку доброжелательного вопроса.
— И нервна, — согласился Гарри. — С таким животным, как ее
отчим, она и понятия не имеет, какой счастливой может быть семейная жизнь.
— Какое несчастье, — осторожно произнесла я. — Какое
несчастье для этой очаровательной девушки, твоей будущей жены, быть такой
холодной.
Гарри быстро глянул на меня.
— Это то, чего я боюсь, — откровенно сказал он. Наши лошади уже
спустились в маленькую уютную лощину, с одной стороны которой отвесно
вздымался холм, а с другой ее скрывала от посторонних глаз небольшая
ореховая рощица. Сидя здесь, мы чувствовали себя, как в укрытии, и при этом
с запада перед нами открывалась половина Англии. Гарри спрыгнул с седла и
стал привязывать лошадь. Я же продолжала оставаться в седле, позволив
Соррель неторопливо щипать траву.
В моих ушах чисто и настойчиво звенела песня, я знала, что это не жаворонок
поет высоко в небе, — это звучит волшебная песнь Вайдекра, и сейчас
стремительно поворачивается колесо моей судьбы.
— Ты — человек сильных страстей, — продолжала я свою мысль.
Профиль Гарри, стоявшего рядом с моей лошадью отвернувшись от меня, был
строгим и чистым, как профиль греческой статуи.
— С этим мне ничего не поделать, — ответил он, и его щеки
порозовели.
— Я понимаю, со мной происходит то же самое. Это у нас в крови, я
думаю.
Гарри быстро повернулся и уставился на меня.
— Леди всегда воплощает собой совершенство, — продолжала я. —
На людях ее поведение должно быть безупречным, но с тем, кого она любит и
кого она выбрала, следует быть всегда ласковой.
Гарри продолжал смотреть на меня. Я не находила больше слов. Я просто
смотрела на него, не скрывая своей любви и желания и не понять этого было
нельзя.
— У тебя есть жених? — изумленно спросил он.
— Да нет же, — взорвалась я. — И никогда не будет.
Я наклонилась с седла и протянула ему руки. Он опустил меня на землю, и я
схватилась за лацканы его сюртука, близкая к истерике от гнева и горечи.
— О, Гарри! — простонала я, и мой голос прервался рыданием. Боль в
сердце была такой сильной, что даже заглушила песню, звучавшую у меня в
ушах. — О, Гарри! О, Гарри, любовь моя!
Он замер от моих слов, будто они превратили его в камень. Я не могла унять
слезы. Я погибла, он никогда не полюбит меня, а я не могу сдержаться. Я так
ждала его и так стремилась к нему, что теперь, когда его руки обнимали меня,
я не находила в себе сил разыгрывать из себя невинное создание вроде Селии.
Я схватилась за его сюртук, будто бы тонула. Он продолжал стоять, не
двигаясь, но его руки обхватывали меня крепко, как клещи. Мои рыдания стали
стихать, и я прикусила изнутри щеки, чтобы успокоиться. Медленно, с трудом я
слегка отодвинулась от него, чтобы взглянуть в его лицо.
Глаза Гарри стали темными от желания, и его сердце под моей рукой билось,
как сумасшедшее. Его губы дрожали, и он смотрел на меня так, будто бы хотел
съесть живьем.
— Это грех, — низким голосом сказал он.
Мир перевернулся для меня. Я не находила слов, чтобы возразить ему.
— Нет, — заторопилась я. — Совсем не так. Так надо, Гарри. Ты
сам чувствуешь, что так надо. Это не грех. Совсем нет.
Голова Гарри медленно наклонилась ко мне, и мои глаза закрылись, ожидая его
поцелуя. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание и, приоткрыв рот,
ловила каждый его вдох. Но он не целовал меня.
— Это грех, — повторил он тихо.
— Гораздо худший грех жениться на женщине, которая холодна как
лед, — пробормотала я. — Гораздо хуже жить с женщиной, которая не
может любить тебя, не знает, как ей любить тебя, в то время, как я провожу
все дни, сгорая от любви к тебе. О, пожалей меня, Гарри! Если ты не можешь
любить меня, то хотя бы пожалей.
— Я люблю тебя, — возразил он дрожащим голосом. — О, Беатрис,
если б ты только знала. Но это грех.
Он повторял эти слова, как заклятие, чтобы держать себя в руках. Я
чувствовала, как его тело напряглось от желания, но он все еще контролировал
свои чувства. Он любил меня, он хотел меня, но не прикасался ко мне. Я
больше не могла выносить этой пытки и, быстро изогнувшись, со всей силы
укусила его дразнящий пленительный рот. Моя рука все еще держала кнут для
верховой езды, и теперь я изо всех сил стукнула его рукояткой по груди Гарри
и прорыдала:
— Гарри, я убью тебя. — Я действительно могла бы это сделать.
Я поранила ему губу. Гарри прижал руку ко рту, и, когда отнял ее, на его
пальцах была кровь. Увидев это, он вскрикнул и всем телом обрушился на меня.
Разрывая на мне платье, он впился в мою грудь, целуя и кусая меня без
жалости. Извиваясь, я стягивала с него бриджи, а он пытался поднять мои
юбки, путаясь в них.
Все еще наполовину одетые и не осознающие, что делаем, мы катались по земле,
и Гарри нетерпеливыми, неопытными толчками вколачивал тяжесть своего тела в
мои икры, спину, ягодицы, не находя меня. Но уже через секунду у него все
получилось, и это было пугающе, как падение с дерева, и больно, как удар
кинжалом. На мгновение мы оба замерли от неожиданности, а потом он принялся
терзать мое тело, как терьер терзает пойманную мышь. Я кричала, мои руки и
ноги обхватили его спину, и мы, наверное, были похожи на какую-то
фантастическую змею. Издав низкий стон, Гарри замер, а я, голодная,
неудовлетворенная, выгибала и выгибала аркой свою спину, пока, наконец, не
затихла тоже со стоном облегчения.
Медленно я открыла глаза и увидела голову Гарри на фоне нашего голубого неба
и наших жаворонков, поющих где-то высоко-высоко. Владелец Вайдекра тяжело
лежал на мне. Его семя было во мне, его земля была под нашими сплетенными
телами, наша трава была судорожно зажата в одной из моих рук, и маленькие
луговые цветы впитывали мой пот. Наконец, наконец-то, я обладаю и Вайдекром,
и его хозяином. Наша земля под нами, а он внутри меня. У меня вырвалось
рыдание. Та боль желания, которая, казалось, сопровождала меня всю жизнь, и
моя тревожная ревность отпустили меня.
Услышав мое рыдание, Гарри поднял голову, его лицо было воплощением вины и
раскаяния.
— О, Господи, Беатрис, что я могу сказать? — беспомощно произнес
он. Он сел и спрятал лицо в руки, опустив виновато плечи. Запахнув на груди
платье, но постаравшись сделать это не слишком плотно, я села рядом с ним,
мягко положив голову на его плечо. Мое тело еще дрожало после его грубого
вторжения, мой разум был еще затуманен от счастья, и я не могла понять, что
происходит с Гарри.
Он поднял голову в ответ на мое прикосновение и посмотрел на меня с жалким
выражением лица.
— Господи, Беатрис! Я, должно быть, так тяжело обидел тебя! А я так
сильно люблю тебя. Что я могу сказать? Мне так стыдно!
Минуту я смотрела на него, ничего не понимая, но постепенно его слова
проникли в мое сознание, и я поняла, что все случившееся он воспринимает как
своего рода насилие.
— Это моя вина, — сказал он. — Я так хотел тебя с того самого
дня, когда спас тебя из рук этого чудовища. Господи, прости меня, но я все
время представлял тебя обнаженной, как тогда на полу. О, неужели я спас тебя
для того лишь, чтобы погубить самому. — И он опять уронил голову в
отчаянии. — Беатрис, клянусь небом, я никогда не хотел этого. Я —
негодяй, но Бог свидетель, я не замышлял против тебя ничего плохого. Я даже
не думал, что такие вещи возможны между братом и сестрой. Я страшно виноват
и не отрицаю своей вины. Но, Беатрис, я даже не знал, что так бывает.
Я мягко положила руку на его глупенькую голову.
— Ты совсем не виноват, — успокаивающе произнесла я. — Тут
нет ничьей вины. Ты мечтал обо мне, а я мечтала о тебе. Ты не должен винить
себя.
Гарри поднял наполненные слезами глаза, и в них мелькнул лучик надежды.
— Но это большой грех, — неопределенно проговорил он.
Я пожала плечами, и от этого движения мое платье немного распахнулось, и
взгляд Гарри мгновенно оказался прикованным к моему плечу и округлой груди.
— Я не думаю, что это грех, — ответила я. — Я всегда знаю,
когда делаю что-нибудь плохое, а сейчас совсем не так. Я ждала этого всю мою
жизнь. И я не вижу в этом ничего плохого.
— Все равно я поступил неправильно, — возражал Гарри, не отводя
глаз от моей груди. — Это очень плохо, — повторил он снова. —
И никто не может оправдать мои действия, только потому что я не...
Его голос, голос опытного мужчины, совсем упал, когда я легла на спину и
закрыла глаза. Гарри вытянулся рядом со мной, опершись на локоть.
— Твои рассуждения нелогичны, Беатрис... — начал он, но я не дала ему
продолжить. Он склонился ко мне и поцеловал мои закрытые веки так легко, как
касается бабочка своими крылышками цветка.
Я не двигалась и едва дышала. Я лежала тихо, как лист, а Гарри прокладывал
дорожку поцелуев по щеке, по шее и вниз к ложбинке на моей груди. Он
отодвинул лбом платье и потерся о мою грудь лицом настолько бережно,
насколько до этого был груб, а затем взял в рот мой сосок.
— Это грех, — невнятно пробормотал он.
Его глаза были закрыты, поэтому он не мог видеть, как улыбалась я.
Я лежала спокойно, ощущая на своем лице свет солнца и тяжесть опять
прильнувшего ко мне Гарри. Он мог знать все премудрости риторики, но зато я
слышала в себе волшебную песнь Вайдекра и легкую власть молодого тела. Мы
слегка касались друг друга, и это было, как свет молнии перед бурей. Мы
терлись друг о друга, как спаривающиеся выдры, лицом к лицу, тело к телу,
наслаждаясь каждым мгновением.
— Это грех, и я не стану делать этого, — опять повторил Гарри, и
его слова еще больше возбудили нас обоих.
— Не стану, — повторил он опять. Мы прижались друг к другу, и он
скользнул ко мне так же осторожно, как входит выдра в глубокую воду.
— Беатрис, моя любимая, — сказал он. Я открыла глаза и улыбнулась
ему.
— О, Гарри, моя любовь! Моя единственная любовь.
Он застонал и прижался губами к моему рту, и его язык и тело вошли в меня
одновременно.
На этот раз мы были более сдержанными, более медлительными. Я скользила и
извивалась под ним, чтобы он чувствовал меня как можно больше. Его неловкие
движения доводили меня до восторга. Затем мы стали двигаться все быстрее и
быстрее, пока взрыв чувств не заставил Гарри, приподнявшись, резко вбивать
мои плечи и спину в мягкую землю в экстазе и триумфе.
Затем мы долго, долго лежали неподвижно.
Потом я встала, с успокоившимися чувствами и истерзанным телом, и, одевшись,
стала вынимать из околоседельной сумки ветчину, еще теплый хлеб, пиво для
Гарри в глиняном кувшине и большую ивовую корзинку спелой вайдекрской
клубники. Мы ели, как голодные волки, у меня было такое чувство, как будто я
постилась целый год. Гарри принес мне стаканчик воды из ближайшего ручья, и
какой же вкусной и свежей она оказалась!
Доев клубнику, я легла на спину и замерла, глядя в высокое небо. После
недолгого колебания Гарри лег рядом со мною, облокотившись на руку и с
любовью разглядывая мое лицо. Когда я улыбнулась, он взял прядь моих волос и
стал бездумно наматывать их на палец.
— Это тебе приятно, — утвердительно сказал он. Это не было
вопросом, он видел и чувствовал мой восторг, так что у меня не было нужды
лгать.
— Да, — без колебаний ответила я и перекатилась на бок. Теперь мы
смотрели прямо друг на друга.
— Тебе не кажется, что мы поступаем плохо? — Моральные сентенции
Гарри не имели власти над его телом, но ему всегда нужны были слова. Даже
сейчас, опустошенный, он хотел словами выразить то, что носилось в воздухе
вокруг нас.
— Мы — Лейси из Вайдекра, — просто сказала я. Этим утверждением я
как бы прикрывала и оправдывала свое поведение. Оно звучало по-прежнему
гордо, хотя человек, произнесший эти слова, давно лежал в земле, а его сын,
мой брат, находился в моих объятиях.
— Мы же — Лейси из Вайдекра, — настойчиво повторила я. Гарри не
понимал. Ему нужно было много слов и высокопарных объяснений. На меньшее он
не соглашался. — Кто еще мог бы обладать мною? — спросила
я. — Кто еще мог бы любить тебя? На нашей земле, на которой мы —
хозяева?
Гарри улыбнулся.
— Беатрис, ты раздуваешься от гордости, как маленький павлин. Это всего
лишь мелкое поместье. Есть гораздо большие имения и гораздо более древние
фамилии.
Теперь я смотрела на него, ничего не понимая. Может быть, Гарри шутит? Но к
моему изумлению, он действительно так думал. Мне не верилось, что он мог
сравнивать наш Вайдекр с другими поместьями, как будто Лейси могли жить где-
нибудь еще, как будто другая земля могла существовать для нас.
— Ты прав, — ответила я, не задумываясь. — Но это ничего не
значит. Эта земля принадлежит только одному хозяину и только одной хозяйке.
И это всегда будут Лейси из Вайдекра.
Гарри кивнул:
— Хорошо сказано. И никому не должно быть дела до того, что происходит
на нашей земле. Я согласен с тобой, наша земля это наша собственность. Но
дома мы должны быть осторожны.
Я широко открыла глаза. Мне казалось, что наша любовь подобна любви бабочки
к цветку и не нуждается в том, чтобы ее скрывали от слуг и соседей. Для
Гарри же это было нечто совсем другое. Но он прав. Над этим следовало
поразмыслить.
— Каким образом мы будем встречаться дома? — спросил он
меня. — Моя спальня находится рядом с маминой, и она прислушивается к
каждому моему вздоху. А твоя на втором этаже, где я совсем не бываю. А я
хочу видеть тебя, Беатрис.
— А как насчет западного крыла? — предложила я, размышляя
вслух. — Мы очень редко пользуемся гостевыми спальнями, и гостиная для
завтрака почти всегда стоит закрытая. Почему бы нам не превратить ее в
контору, где мы могли бы работать, а свою спальню я переведу в гостевую.
Гарри замер, пытаясь представить будущие перемены.
— Комната для гостей? Какая?
— Которая примыкает к твоей комнате, — сказала я с улыбкой. —
Они соединены дверью, — она сейчас загорожена шкафами. Но мы легко
можем открыть ее и тогда сможем встречаться в любое время дня и ночи.
Гарри просиял, как ребенок, которому предложили игрушку.
— О, Беатрис, как бы это было чудесно!
Но тут лицо его омрачилось.
— Мама, — протянул он задумчиво. — Даже малейшая тень
подозрения убьет ее. Я бы никогда не простил себе этого. К тому же
существует Селия. И, в конце концов, мы должны подумать о твоем будущем.
Я опять почувствовала стену слов, воздвигаемую Гарри между нами, и прикрыла
глаза, чтобы мой брат не догадался о том, какие воспоминания о прошлом
чудесном лете с Ральфом приходят мне на ум. Тогда мы не обменивались и
полудюжиной слов при каждой встрече. Но Гарри был такой умный.
Я шутливо толкнула его в бок, и он упал на спину в мягкую, сочную траву. Он
легко улыбнулся мне, но тут же его глаза потемнели от желания и я прильнула
к нему. Все его тело напряглось в ожидании предстоящего чуда, но никакого
чуда не произошло... Он оставался спокойным. Я подняла лицо к его шее и
вытянула губы, будто собираясь поцеловать его. Но вместо этого я тихонько
дунула на его кожу и увидела пробежавшую по его телу чувственную дрожь. И
так я скользила вниз по его груди, нигде его не касаясь, но он везде ощущал
мое присутствие. Мое дыхание как бы проводило прямую линию от его загорелой
шеи вниз, к ямочке его пупка. Когда дуновение, исходившее от моих губ,
достигло завитков его волос, я откинулась назад, торжествуя. Мои щеки
горели, глаза сверкали сознанием моей всепоглощающей власти над его телом.
— Не беспокойся ни о чем, Гарри, — убеждающе повторяла я. —
Думай только о том, что ты хочешь сейчас сделать.
Ему не понадобилось много времени на эти раздумья.
Дома мама все еще была нездорова, но голубые тени уже исчезли с ее лица, и
дыхание стало легче. Одна из горничных призналась нашему дворецкому Страйду,
что, кажется, это она забыла закрыть заднюю дверь. Страйд пригрозил ей
увольнением и теперь ждал моих распоряжений на этот счет.
— Конечно, ее следует уволить, — велела я. Я уже и вправду забыла
о моей руке, лежавшей на задвижке маминой двери. Страйд кивнул и распахнул
перед нами двери. Гарри сидел на одном конце нашего огромного стола, я — на
другом. Мы сияли от счастья в ярком свете свечей, как два ангела, и комната,
казалось, светилась нашей любовью.
Мы беседовали о земле. Мы говорили о здоровье мамы, о том, что хорошо бы ее
вывезти на несколько дней к морю или показать лондонским докторам. Когда
Страйд подал для меня фрукты и миндальное печенье, а для Гарри — сыр и
портвейн, он оставил нас, поклонившись и тихо затворив за собой двери. Мы
прислушались к звуку его удаляющихся шагов. Вскоре все стихло. Мы остались
одни.
Гарри наполнил свой бокал темно-красным густым вином и поднял его в мою
честь.
— Беатрис! — сказал он с чувством. Я церемонно приподняла в ответ
свой бокал. Мы молча улыбнулись друг другу.
Было утонченное удовольствие в том, чтобы сидеть здесь так чинно и церемонно
после нашей яростной, страстной схватки в лощине. Я с удовольствием смотрела
на элегантно одетого Гарри и надеялась, что составляю ему хорошую пару в
нарядном платье, глубокого фиолетового цвета.
Вдруг Гарри разрушил охватившие меня чары.
— Что делать с моей женитьбой на Селии? — спросил он. — Как
мне поступить?
Я немного встревожилась, потому что почти совсем забыла о Селии. Сегодня я
была не в настроении что-то планировать, о чем-то думать. Я чувствовала себя
глубоко удовлетворенной, как, должно быть, чувствует себя дворовая кошка
после грубой случки со случайным котом. Но Гарри прав, — нам следует
подумать о Селии. И я с удовольствием отметила, что решение будет нашим
общим: его и моим. Никогда больше мама не будет встревать со своими глупыми
замечаниями, касающимися меня и Вайдекра. Отныне я сама буду принимать
решения.
— Она попросила меня поговорить с тобой, — сказала я. И, вспомнив
страхи Селии, касающиеся сексуальности Гарри, я не смогла сдержать улыбки и
передала ему содержание нашей беседы. — Она хочет оставить свой дом и
стать хозяйкой Вайдекра, ничего не дав тебе при этом, не став тебе настоящей
женой.
Гарри кивнул.
— Холодна, как я и думал. — Как и положено вновь обращенному,
Гарри был преисполнен энтузиазма. Невинность Селии больше не манила его, ее
холодность он презирал.
— Она предлагает сделку, в которой все получает, но ничего не
дает, — значительно сказал он.
— Она и вправду немного напугана, — справедливо заметила я, —
потому что находит твои ухаживания довольно грубыми.
— Грубыми! — удивился Гарри. — Беатрис, клянусь, я только
поцеловал ее в губы и слегка обнял. Ну, может быть, немного прижал... — Он
оборвал себя. — Но едва ли я могу назвать это грубым. А ты? — его
рассудительный тон замер на губах при воспоминании о том, что произош
...Закладка в соц.сетях
