Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...алась,
и держалась, и держалась, а люди говорили, что они не могут припомнить
такого волшебного лета. Ибо все забыли золотое лето прошлого года, лето,
когда богами были мы с Ральфом. Конечно, ведь это произошло так давно, целую
жизнь назад.
В последний день сбора урожая я была в поле с утра, а Гарри прискакал после
обеда. Работы уже завершались, и я отправилась к центральному амбару, чтобы
проследить, как будут разгружать зерно. Дома были только мельник Билл Грин с
женой. Два их работника и сыновья находились на уборке. Сама миссис Грин
суетилась, готовясь к вечернему пиру, и на ее кухне уже собрались все наши
повара, которые распаковывали огромные корзины со снедью, присланной из
нашего дома.
Я сидела одна во дворе, прислушиваясь к журчанью воды в пруду у мельницы, к
ритмичному пошлепыванию мельничного колеса и наблюдая за голубями, поминутно
влетающими и вылетающими из голубятни, построенной у самого ската крыши.
Толстый кот лениво вытянулся на солнце, слишком жарком для его теплой шубки.
Стоило мне пошевелиться, как его глаза, такие же зеленые и непроницаемые как
мои, приоткрывались и следили за каждым моим движением. У реки самые высокие
буки едва шевелили верхушками крон под легкими дуновениями ветерка. Лесные
птицы молчали в такую жару, только голуби ворковали в тени своей голубятни.
Все мы: двор, одинокий кот, голуби и я — застыли в неподвижности под лучами
мягкого августовского солнца.
В моем ленивом, отдыхающем мозгу невольно появились мысли о Гарри. Не о
Гарри, моем брате и школьнике, приехавшем на каникулы, не о Гарри,
бестолковом фермере и хозяине. А о Гарри-полубоге урожая, на чьей земле
встает высокая, гордая пшеница. О том Гарри, из-за которого Селия приказала
заложить карету и отправилась в поле, под предлогом угодить мне, а на самом
деле, чтобы увидеть его в распахнутой рубашке и с непокрытой головой. О том
Гарри, растущую власть и силу которого я видела каждый день. Он становился
настоящим хозяином Вайдекра, хозяином, которого я никогда не смогла бы
заменить.
Но я и не хочу заменять Гарри, — внезапно подумала я. Мне нравится
видеть его распоряжающимся и управляющим этой землей. Каждая секунда,
проведенная с братом этим жарким летом, доставляла мне радость и
удовольствие. Когда я долго не видела его, я скучала о нем, вспоминала его
улыбку, смех, наши долгие разговоры.
Услышав шум приближающихся телег и поющие голоса наших арендаторов, я
очнулась от своих грез и побежала за огромный сарай, чтобы открыть главные
ворота. Я уже отчетливо слышала пение, и даже могла отличить от остальных
чистый тенор Гарри.
Засов, закрывавший ворота, был очень тяжелым и неудобным, и я едва
справилась с ним. И тут телеги торжественно въехали во двор, и я наконец
увидела во всей красе урожай нашего Вайдекра.
На первой телеге, доверху наполненной золотыми мешками пшеницы, восседал
Гарри. Тяжелые рабочие лошади остановились прямо передо мной, и колеса
перестали скрипеть. Гарри встал на ноги и теперь смотрел на меня сверху,
загораживая собой солнце и половину неба. Из-за ослепительного света,
падающего мне в глаза, я едва различала его на этой горе пшеницы. На нем
была обычная дворянская одежда, неприспособленная для работы и потому
ставшая неопрятной. Нарядная льняная рубашка порванная на одном плече и
распахнутая у горла, открывала его загорелую шею и ключицы. Бриджи для
верховой езды плотно облегали его тело, подчеркивая мускулы ног. Высокие, до
колен, сапоги тоже разорвались и требовали ремонта. Он выглядел точно таким,
каким он и был: дворянин, играющий в крестьянина. Наихудший вид знати, какой
только мог существовать. А я, я смотрела на него с неописуемым восторгом.
Он спрыгнул с телеги на землю и остановился около меня, чтобы что-то
сказать, но неожиданно замер, не в силах отвести от меня глаза. Беззаботное,
смеющееся выражение исчезло и он пристально, не отрываясь, смотрел мне прямо
в глаза, как будто хотел спросить что-то необычайно важное, на что только я
знала ответ. Я тоже глядела на него как завороженная, мои губы раскрылись,
как бы отвечая что-то, но не произнося при этом ни звука. Взгляд Гарри
медленно скользнул от моих блестящих на солнце каштановых волос вниз, по
темной юбке, затем обратно. Очень медленно, словно удивляясь, он говорил:
Беатрис
, будто произносил мое имя впервые.
Все телеги, съехавшись во двор, образовали одну линию, люди выстроились в
цепочку и стали передавать друг другу мешки с зерном, первые — сгружали их с
телег, последние — заносили в амбар. Я не думаю, что Гарри даже видел их. Он
стоял в середине летающих и мелькающих рук, не сводя с меня глаз, с видом
тонущего и молящего о спасении человека.
Мы не обменялись ни словом в течение этого долгого дня, пока каждый мешок с
зерном не был уложен в амбар. Потом во дворе накрыли огромные столы, и в
полумраке зарождающихся сумерек все расселись. Гарри сел во главе стола, а я
— на противоположном его конце, и мы смеялись, когда все работники пили за
наше здоровье и чествовали нас. Мы даже станцевали один раз джигу, сначала
друг с другом, затаив от счастья дыхание, а потом с самыми зажиточными
арендаторами, которые оказались на работе в этот день.
Стемнело, и взошла луна. Крестьяне что постепеннее попрощались и разъехались
по домам. Молодежь осталась потанцевать и пофлиртовать друг с другом,
холостяки же и любители выпить уселись допивать крепкий джин, привезенный
ими загодя из Лондона. Гарри вывел из конюшни, построенной при мельнице,
наших лошадок и мы поскакали домой при свете луны, круглой и блестящей, как
гинея. Я изнывала от желания, мои руки не могли удержать поводья, а когда
наши лошади сближались и мы касались друг друга плечами, я вздрагивала, как
будто меня обжигало неведомое пламя.
Мне немного улыбнулось счастье, когда, прискакав в конюшню, мы увидели, что
конюхов там нет. Я оставалась в седле, пока не подошел Гарри. Тогда я
положила руки ему на плечи, он снял меня с седла и опустил на землю.
Клянусь, он крепко прижимал меня к себе, и я ощущала каждый дюйм его
горячего и сильного тела и вдыхала запах проработавшего целый день мужчины.
Его руки мягко поставили меня на землю, и я робко взглянула на него. В
магическом лунном свете его чистое, хорошо вылепленное лицо словно звало к
поцелуям. Я все бы отдала, чтобы расцеловать его глаза, лоб, колючие щеки.
Его глаза казались громадными, когда он наклонился ко мне.
— Доброй ночи, Беатрис, — хрипло сказал он и коснулся моей щеки
нежным, целомудренным поцелуем. Замерев, я позволила ему поцеловать меня,
как он хотел, а затем оставить. Я позволила ему отойти на шаг и убрать руки
с моей талии. Затем я повернулась, выскользнула из конюшни и, счастливая,
побежала по лестнице к себе в спальню. Золотой лунный свет заливал мою
комнату, обещая мне восторги рая.
Эти осень и зима оказались, на самом деле, довольно грустными. Помолвка
Гарри и Селии означала его частое отсутствие дома, обеды с друзьями, визиты
к Селии в Хаверинг Холл. Пока его не было, моя власть в поместье росла, но
собой я владела все меньше и меньше и скучала по Гарри каждую минуту этих
пустых, длинных дней.
Я тайно наблюдала за ним за завтраком, следя, как он читает газеты,
комментируя политические события или новости лондонского света. Я провожала
его взглядом, когда он стремительно выходил из комнаты, и грустно слушала
стук захлопнувшейся за ним двери. Перед обедом я, стоя у окна, ждала его
возвращения. За столом я сидела справа от него, заставляя его смеяться
рассказам о маминых визитерах. За вечерним чаем я разливала чай, и моя рука
дрожала, когда я передавала ему чашку. Словом, я была отчаянно, безнадежно
влюблена и наслаждалась каждым восхитительным, болезненным мигом этой любви.
Меня не трогали его разговоры о Селии. Ее очаровательные манеры, свежие
цветы в ее гостиной, изысканные вышивки и изящные рисунки не значили для
меня ничего. Их платонический роман был совсем не тем, чего жаждала я.
Песенки, и маленькие подарки, букетики и ежедневные визиты — пусть этим
наслаждается Селия. Я хотела, чтобы брат любил меня с той же страстью, с
какой я люблю его и какой предавались мы с Ральфом. Когда я вспоминала ту
ужасную сцену на старой мельнице и видела Гарри, прячущего лицо в ногах
Ральфа и стонущего от наслаждения под ударами кнута, я испытывала не
смущение, а надежду. Он может испытывать постыдное желание и терять голову.
Я видела его с Ральфом, видела покоренным и беспомощным от любви. Я хочу
опять видеть его таким — на этот раз со мной.
Я была уверена — женщины всегда знают такие вещи, хоть и находят нужным это
скрывать, — что Гарри, так же как я, стремится ко мне. Когда мы были в
комнате все вместе, его лицо ничего не выражало, а голос оставался
нейтральным, но если он встречал меня неожиданно для себя или же я входила в
библиотеку, когда он думал, что я далеко, руки его начинали дрожать, а глаза
сияли. Наши долгие беседы о планах на урожай следующего года или о
севообороте были окрашены невысказанным волнением, а если мои волосы
нечаянно касались его щеки, когда мы вместе склонялись над колонками цифр, я
чувствовала его напряжение. Он, правда, никогда не старался придвинуться ко
мне поближе, но, к счастью, никогда и не отодвигался.
Всю эту долгую осень я едва замечала наступление холодов и затяжные дожди. В
ранние месяцы, когда цвели хризантемы и астры, я наполняла ими вазы и
подолгу вдыхала их пряный аромат и любовалась их оттенками. Настал сезон
охоты, и когда солнце вставало как огромный огненный шар, над замерзшими
полями, я выезжала в поля, слушая дикий лай гончих, словно сходящих с ума от
нетерпения. По какому-то непонятному обычаю, принятому в обществе, Гарри
разрешалось, несмотря на траур, участвовать в охоте, но он не должен был
присутствовать при загоне зверя. Те же самые условности не позволяли мне
скакать вместе со всеми и принимать участие в охоте, но зато ездить верхом
по утрам, когда меня никто не видит, я могла сколько душе угодно.
Однако никакой галоп не мог затушить сжигавший меня огонь. На полях сейчас
было мало работы, и я почти все дни проводила дома, скучая без Гарри все
сильнее и сильнее. Мое желание было настолько жестоким, что случались дни,
когда удовольствие видеть его превращалось в боль. Однажды, ожидая его около
конюшни, я отломала от желоба острый кусок льда и сжала его в руке, так что
осколки буквально впились мне в кожу, заглушая мое нетерпение этой болью. Но
затем, когда Гарри появился и, возвышаясь в седле надо мной, как
завоеватель, радостно посмотрел на меня, боль растаяла и превратилась в
наслаждение.
Рождество и Новый Год прошли очень тихо и спокойно, так как мы были на
втором году траура. Когда неожиданный мороз сковал дороги и сделал их вполне
преодолимыми, Гарри поехал в город. Вернулся он, переполненный новостями и
сплетнями сезона.
Его отсутствие дало мне возможность заметить, что хотя я и безумно скучала
по нему, это не помешало мне наслаждаться своей абсолютной властью над
поместьем. Арендаторы, работники и крестьяне Вайдекра хорошо знали, кто
здесь хозяин, и всегда обращались сначала ко мне, а потом уже шли к Гарри.
Но торговцы, плохо знающие графство, совершали ошибку, обращаясь к сквайру.
Я всегда чувствовала себя уязвленной, когда они, светски побеседовав со
мной, замолкали, ожидая, что с хозяином они смогут перейти к обсуждению
более важных дел. И Гарри, зная ровно половину из того, что знала я, иногда
смущенно оборачивался ко мне и, улыбаясь, говорил:
— Беатрис, не задерживайся с нами, если у тебя есть другие дела. Я
уверен, что справлюсь сам и мы обсудим это позже.
Предполагалось, что после этого я должна уйти. Иногда я уходила. Но часто
улыбкой прося прощение за некоторое светское любопытство, я говорила:
— Гарри, у меня нет сейчас других дел, и я с удовольствием останусь с
вами.
Тогда Гарри и торговец обменивались печальной улыбкой двух понимающих друг
друга мужчин и начинали обсуждать положение с шерстью, пшеницей или мясом.
Наш Вайдекр славился ими, и я бывала смертельно обижена самой мыслью о том,
что у меня могут найтись другие, более важные дела.
Пока Гарри отсутствовал, все эти торговцы, разносчики, юристы и банкиры
смогли узнать и оценить мои деловые способности. Закон, вечный мужской
закон, не признавал моей подписи, будто бы я была банкротом, как оказывалось
достаточным один раз поговорить со мной, чтобы он захотел иметь в будущем
контракты.
После Рождества у нас простояла неделя промозглых туманов, потом прояснилось
и ударили морозы. Каждое утро, просыпаясь от моих нескромных снов, я
вставала, подходила к окну и распахивала его, чтобы вдохнуть свежий холодный
воздух. Несколько раз глубоко вздохнув, я возвращалась в комнату умыться,
одеться и начать дневную суету.
Экр заплатил свою пошлину жестоким морозам. Мельник Билл Грин поскользнулся
на льду мельничного двора и сломал ногу. И мне пришлось посылать за хирургом
в Чичестер. Миссис Ходжетт, мать одного из наших сторожей, слегла, как
только выпал снег, и стала жаловаться на боль в груди, которая все не
проходила и не проходила. И примерно через неделю такой странной болезни
Ходжетт, придерживая для меня ворота, поделился со мной своим подозрением,
что его мать притворяется, и пожаловался, что жена совершенно измучилась,
совершая два раза в день неблизкие прогулки в Экр с едой для старухи.
Я понимающе улыбнулась ему и на следующий день поскакала в Экр к миссис
Ходжетт. Проходя по ее заснеженному садику, я не различала ее лица в окне,
но была уверена, что она внимательно следит за мной. Когда я вошла в дом и
отряхнулась от снега, старуха уже лежала в постели, укрывшись до подбородка
одеялом и внимательно наблюдая за мной здоровыми, бойкими глазами.
— Добрый день, миссис Ходжетт, — пропела я, — досадно видеть
вас в постели.
— Добрый день, — как бы из последних сил проскрипела она. —
Как вы добры ко мне, что не погнушались навестить бедную старую женщину.
— Я принесла вам приятные известия, — ободрила я ее, — мы
собираемся послать в город за хорошим врачом, доктором Мак Эндрю, чтобы он
приехал и осмотрел вас. Я слышала, что он хороший специалист по грудным
болезням.
Ее глаза заблестели от нетерпения.
— Было бы очень хорошо, — радостно объявила она. — Я слышала
о нем. Говорят, он хорошо лечит больных.
— А вы слышали о его специальном лечении? — спросила я. — Он
изобрел какую-то замечательную разгрузочную диету, и говорят, что она просто
творит чудеса.
— Не слышала. Что же это такое? — спросила старуха, доверчиво
устремляясь в расставленную ловушку.
— Этот способ можно назвать
избавлением от инфекции через
голодание
, — продолжала я с самым невинным видом. — В первый день
вы только пьете теплую воду. На второй день вам разрешается съесть одну
чайную ложку, но не больше, жидкой каши. На третий день опять только теплая
вода, а на четвертый день — можно опять ложечку каши. И так пока вы совсем
не поправитесь. Говорят, что это очень полезно.
Я улыбнулась миссис Ходжетт и мысленно извинилась перед молодым доктором,
чью репутацию я так безбожно подводила. Мы никогда не встречались с ним, но,
по слухам, он был превосходным врачом. Конечно, в основном он пользовал
знатные семьи, но его имя было хорошо известно и беднякам, которых он часто
лечил бесплатно. И я подумала, что могу себе позволить этот трюк. Кроме
глупой старухи никто бы не поверил такой чепухе. Но миссис Ходжетт была
ошеломлена. Она недоверчиво уставилась на меня, и ее пухлые пальчики
затеребили одеяло.
— Н-не знаю, мисс Беатрис, — с колебанием сказала она. — Не
может быть, чтобы больному человеку не давали есть.
— Точно, точно, — весело продолжала я. Тут входная дверь
открылась, и вошла Сара Ходжетт с целой кастрюлей какой-то стряпни и
буханкой свежеиспеченного хлеба, накрытого свежим, без единого пятнышка,
полотенцем. Запах вкусного кроличьего рагу наполнил холодную комнату, и я
увидела, как заблестели глаза старухи.
— О, мисс Беатрис! — Сара с учтивым полупоклоном и теплой улыбкой
обратилась ко мне, своей любимице. — Как вы добры, придя навестить
маму, когда она болеет.
— Ей скоро будет лучше, — произнесла я с уверенностью. — Она
собирается следовать специальной диете доктора Мак Эндрю. По-моему, лучше
начать прямо сейчас, не правда ли, миссис Ходжетт? Вы можете забрать вашего
кролика домой, Сара. Думаю, он не будет там лишним.
— Я бы лучше начала лечение завтра, — поторопилась миссис Ходжетт,
боясь исчезновения горячего обеда.
— Нет, нужно это делать сегодня, — твердо произнесла я. —
Разве вы не хотите поправиться? Кроме того, необходимы физические
упражнения. — Старуха даже подпрыгнула на кровати от
неожиданности. — Да, да. Вам будет очень полезно прогуливаться до
сторожки перед обедом.
— Прямо по снегу, — простонала она таким тоном, словно я
предложила ей чашу с ядом. Я обернулась назад и увидела у двери пару теплых
кожаных башмаков и толстую зимнюю шаль на крючке.
— Именно, — без колебаний повторила я. — Это специальные
упражнения именно для вас, миссис Ходжетт. Мы все беспокоимся о вашем
здоровье и хотим, чтобы и вы, наконец, поправились.
Я попрощалась и вышла очень довольная. Я оказала Ходжеттам любезность,
которую они не скоро забудут. К тому же я знала, что вся деревня будет
потешаться над этим случаем до самой весны. Попросив одного из детишек
Тайков, лепившего поблизости снежки, подержать лошадь, пока я поправлю
седло, я кинула ему монетку за услугу, а затем другую, потому что мне
понравилась его восторженная белозубая улыбка, с которой он смотрел на меня.
— Гаффер Купер очень плох, — сообщил он мне, вертя в руках
неожиданно доставшиеся деньги и явно предвкушая, как он на них попирует.
— Плох? — переспросила я, и парень кивнул. Я решила проведать
старика по дороге. Он снимал один из коттеджей на краю деревни, где
начинались общинные земли. Летом он помогал собирать урожай или участвовал в
прополке, зимой часто убивал свиней по просьбе хозяев, получая за это плату
в виде хорошего куска сала. В его хозяйстве имелась пара старых кур, по
временам приносивших ему одно-два яичка, и тощая корова, дававшая немного
молока. Его коттедж был построен частью из украденного у нас леса, частью из
законно раздобытых досок. Камин, топившийся дровами из общинного леса,
прокоптил его комнату так же крепко, как коптят бекон.
Это, конечно, была не та жизнь, которую я выбрала бы для себя, но Гаффер
Купер никогда не имел другой, в жизни никогда регулярно не работал и никого
не называл своим хозяином. Себя он считал свободным человеком, и мой отец,
всегда уважавший гордость в других, называл его Гаффер Купер и никогда не
звал его просто Джон. Так же делала и я.
Моя кобылка устала стоять и замерзла, поэтому мы быстро проскакали по
заснеженной дороге, а затем повернули направо к видневшимся за лесом
коттеджам. Лес стоял весь в снегу, молчаливый и загадочный. Темно-зеленые
ели и сосны держали на каждой ветке, казалось, по целому фунту снега. Даже
крошечные иголочки были покрыты инеем. Серебряные березки выглядели темно-
серыми на фоне сверкающего снежного великолепия, а серые стволы буков имели
цвет олова. Скованная льдом Фенни лежала совсем бесшумно, темно-зеленая под
тонким слоем льда.
Снег в лесу был испещрен следами животных. Я видела маленькие круглые следы
кролика, и вплотную за ними точечные следы ласки или горностая, охотившихся
за ним. Там же попадались и, похожие на собачьи, следы многочисленных лисиц
и даже след барсука, проложившего довольно заметную борозду своим
толстеньким брюшком.
Поглядев поверх заснеженных веток, я поняла, что чуть попозже начнется
сильный снегопад, и пустила Соррель в галоп. У самого коттеджа мой путь
пересекли другие следы крепких зимних ботинок и деревянных башмаков. Должно
быть, старый Тайк совсем плох, если у него такая куча посетителей.
Когда мы свернули на тропинку, ведущую к самому его дому, я испугалась, что
приехала слишком поздно. Двери в дом стояли открытые настежь, что обычно
случалось только жарким летом, и в них показалась миссис Мерри, наша
деревенская повитуха, обладательница более крепких башмаков, что
приличествовало ее положению.
— Добрый день, мисс Беатрис, старый Гаффер уже отошел, — изложила
она сразу суть дела.
— Старость? — спросила я, забрасывая поводья на торчащую из забора
жердь.
— Да, — спокойно ответила она, — да и зима свое взяла.
— У него было достаточно еды и одежды? — меня беспокоило это, хоть
Гаффер и не был одним из наших работников или арендаторов. Но он всю жизнь
прожил на нашей земле, и я не хотела бы винить себя в том, что он умер,
нуждаясь.
— Нет, он как раз съел одну из своих кур, и вообще, он много зим
пережил в этой одежде и на этой кровати, — успокоила меня миссис
Мерри. — Вам не в чем винить себя, мисс Беатрис. Пришло его время и он
отошел с миром. Хотите взглянуть на него?
Я кивнула. В Экре не было семьи, которую я бы обидела своим отказом.
— У него остались какие-нибудь сбережения? — спросила я. —
Хватит хотя бы на похороны?
— Нет, какое там. Мы ничего не нашли. Пусть его похоронят в общей
могиле.
Я кивнула.
— Я закажу гроб и службу в церкви. Не хочется, чтобы людей Вайдекра
хоронили в позоре.
Миссис Мерри поглядела на меня и улыбнулась.
— Э, да вы совсем как ваш отец, — усмехнулась она, и я улыбнулась
в ответ, ибо лучшего комплимента я не могла получить.
— Надеюсь, — ответила я и распрощалась.
Через день или два останки старого Гаффера в простом сосновом гробу
похоронили в дальнем углу деревенского кладбища. На службе, которую чинно
отслужил наш священник, почти никого не было, ибо старый Гаффер имел мало
друзей. Дополнительный пенни я заплатила за похоронный звон, и звук колокола
уныло поплыл над деревней, заставив работавших в поле или копавших канавы
мужчин, на минуту обнажить головы и вспомнить о человеке, который никогда
при жизни не удостаивался такой чести.
Затем звук колокола замер, и шапки опять были надеты на быстро стынувшие
головы. Мужчины поплевали на ладони и снова взялись за лопаты, в который раз
прокляв ту жизнь, которая заставляла их работать, стоя по колено в ледяной
воде в середине января и не имея надежды ни на теплый дом, ни на сытный
обед.
Если холодная погода была наказанием для деревенских работников, то для
пастухов она стала просто проклятием. Особенно в эту зиму, поскольку снег
лег так рано и так плотно, что овец не успели согнать в долину, чтобы они
могли дать приплод в более подходящих условиях. Целыми днями мы бродили по
холмам, проваливаясь в снег, и пробовали длинными пиками наст, пытаясь
обнаружить под ним занесенных снегом животных. Найденных овец мы быстро
откапывали.
Мы потеряли очень мало животных, потому что я заставляла людей работать с
самого рассвета до сумерек, в ответ они полушутя посылали мне проклятия, от
которых мне следовало свалиться с седла в обморок, но вместо этого я
смеялась как сумасшедшая.
Этой зимой я завоевала их глубокое уважение. Если работники и арендаторы
видели меня каждый день, то пастухи работали всегда в одиночестве. Только во
времена стихийных бедствий, подобных нынешнему, когда большая часть стада
лежала погребенной под шестифутовым слоем снега, они работали все вместе под
началом кого-нибудь из господ. Они быстро оценили преимущество, которое
давала мне лошадь и ругали меня почем зря, пытаясь поспеть за мной, падая и
оскальзываясь на холме, а я, как ни в чем не бывало, продолжала скакать.
Неожиданно выяснилось, что ни один из них, даже самый старый и мудрый не
может лучше меня найти отставшую овцу или догадаться, где прячется
отбившееся стадо животных.
И когда мы, наконец, собрали вместе замерзших овец, пастухи с удивлением
убедились, что я не собираюсь возвращаться домой, а продрогшая и усталая не
меньше их, буду, следуя за стадом, погонять и разыскивать отставших, пока мы
не доставим всех их в низину.
Только тогда, когда ворота будут заперты и сено надежно прикроет весь снег
на выгоне, наши пути разойдутся. Пастухи пойдут копать картошку, или брюкву,
или турнепс себе на обед, или же будут чинить пр
...Закладка в соц.сетях
