Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...у, я вдруг
услышала громкое
ку-ку
.
В тени большого тиса стоял Ральф. Когда мы поравнялись с ним, наши глаза
встретились и мы оба замерли. Мне показалось, что я внезапно ослепла. Мои
внутренности сжались, как от смертельного ужаса, перешедшего затем в
радость, и я улыбнулась Ральфу, будто это он принес мне весну, синие
колокольчики и щебет птиц. Он поклонился навстречу ландо, но не сдернул
шапки, как делали обычно наши слуги, и его глаза не отрывались от моих. Его
лицо порозовело и озарилось медленной, ласковой улыбкой. Мы медленно
проехали мимо, но — о! — как быстро для нас. Я не стала оглядываться,
но чувствовала на себе его взгляд, пока мы не повернули за буковую рощу.
На следующий день возчики, — да благословит их Бог! — потеряли
колесо от телеги и не смогли привезти товар. Маме не терпелось засадить меня
за подрубание занавесок, но ей пришлось отложить это на завтра. Завтра мне
предстояло целый день сидеть взаперти, подшивая эти ужасные занавески с
кошмарными драконами. Но сегодня я была свободна. И целый день представал
передо мной во всем великолепии. Я переоделась в новую зеленую амазонку,
только на прошлой неделе доставленную папиным портным, и особенно тщательно
причесалась, надев такую же зеленую шляпку. И вот я уже на моей миленькой
Белле скачу в сторону старой мельницы, вот мы уже пересекаем каменный мост.
На берегу лошадь свернула направо, и я пустила ее в галоп по следу, идущему
вдоль берега.
Фенни разбухла от весенних дождей и сейчас вся кипела и крутилась новенькими
водоворотами, что вполне соответствовало моему настроению. На буках уже
шелестела первая нежная и блестящая листва. Птицы щебетали как оглашенные.
Весь мир Вайдекра трепетал от ожидания весны и любви, все вокруг, включая
мою новенькую амазонку, было зеленым, как сама жизнь.
Ральф сидел у реки, прислонившись к поваленной сосне и крутя в пальцах какую-
то палочку. Он обернулся на звук копыт и улыбнулся без всякого удивления.
Этот юноша казался мне такой же частью моего любимого Вайдекра, как и эти
деревья. Мы не договаривались о встрече, но она не могла не произойти.
Ральф, сидя у реки, притягивал меня к себе так же неизбежно, как водоворот
затягивает упавшую ветку.
Я привязала Беллу к высокому кусту, и она тут же принялась щипать траву. Под
моими шагами захрустели прошлогодние листья, и вот я уже стою, ожидая чего-
то, перед Ральфом.
Он поднял голову и улыбнулся, щурясь от сияния весеннего неба за моею
спиной.
— Я скучал по тебе, — неожиданно сказал он, и мое сердце подпрыгнуло, как будто от испуга.
— Я не могла уйти из дома, — сказала я. Мне пришлось спрятать руки
за спину, чтобы Ральф не видел, как они дрожат. Но в глазах стояли слезы, и
я не могла унять дрожь моих губ. Я спрятала руки, никто бы не догадался, как
дрожат мои колени под зеленой юбкой, но мое лицо было открытым, как будто
меня застигли во сне... Я рискнула взглянуть украдкой на Ральфа и увидела,
что он пристально на меня смотрит. Его легкое доверие ко мне ушло. Он был
напряжен, как будто видел перед собой ловушку, и дышал неровно, как после
бега. Неожиданно я шагнула вперед и погладила его густые черные волосы.
Мягким непредсказуемым движением он схватил мою руку и рывком усадил меня
рядом с собой. Положив обе руки на мои плечи, он вглядывался в мое лицо с
таким выражением, как будто колебался между желанием убить меня или
поцеловать. Мысли мои смешались. Я отвела глаза, не в силах больше смотреть
на него.
И тогда опасное, дикое выражение ушло из его глаз, и он тепло улыбнулся мне.
— О, Беатрис, — прошептал он протяжно. Его руки соскользнули с
моих плеч на талию, и он стал нежно целовать мои глаза, веки, губы, шею.
Затем мы долго сидели рядом друг с другом, моя голова лежала на его плече, а
он крепко обнимал меня. Мы ни о чем не думали, не отводя глаз от реки.
Мы мало говорили, поскольку были все-таки деревенскими детьми. Когда
поплавок его удочки дрогнул и ушел под воду, Ральф резко подсек леску, а я
подставила ему шапку для пойманной рыбы так же быстро и уверенно, как делала
это в детстве. Собрав сухие листья и обломанные ветки, мы разложили костер
и, пока Ральф чистил форель, я разожгла его. Я мало ела за эти три дня, и
поджаристая корочка форели показалась мне необыкновенно вкусной. Конечно,
она была немного сырая, но кто бы стал заботиться о таких вещах, поджаривая
свою собственную форель из своей собственной реки на костре из своих
собственных сухих листьев. Поев, я вымыла руки и губы в воде и откинулась
назад, прижавшись к Ральфу, а он опять крепко обнял меня.
Молодых леди, потомков знатных фамилий, конечно, предупреждают о регулярных
недомоганиях, болезненной потере невинности, о тяжести родов. Ограничиваясь
намеками и недомолвками, мама ознакомила меня с обязанностями жены, включая
рождение наследника, и подчеркнула, что эта задача весьма болезненна и
неприятна. Возможно, это так. Возможно, совокупляться с незнакомым вам
человеком, выбранным для вас вашими родителями, лежа в старинной фамильной
кровати и чувствуя при этом ответственность, возглагаемую на вас знатным
происхождением — возможно, это и неприятно. Но я знаю наверняка, что
обниматься с любимым под деревьями и небом Вайдекра, ощущать всем телом
пульс своей земли, — это счастье.
Мы сплетались вместе, как неопытные, но веселые зверьки. Неожиданно во мне
поднялось странное, необъяснимое и неожиданное чувство, восторг наслаждения,
заставивший меня задыхаться и плакать на плече Ральфа.
Потом мы лежали вместе, тесно прижавшись друг к другу, как переплетенные
пальцы ладони. Вскоре мы заснули. Проснулись мы замерзшие, с затекшими
конечностями. К моей спине пристали ветки и листья, а на лбу Ральфа
отпечаталась красная полоса от палки, на которой он лежал. Мы кое-как
оделись и обнялись, чтобы согреться, так как быстрые весенние сумерки уже
протянули длинные тени от кустов и деревьев. Затем Ральф поднял меня на руки
и перенес в седло. Мы обменялись теплым, не нуждавшимся в словах взглядом, и
я повернула лошадь к дому. Я мечтала о горячей ванне и хорошем обеде. Я была
божественно счастлива.
Наши почти безмолвные страстные встречи длились всю весну и раннее лето,
когда дни становились все жарче и длиннее. Заботы о ягнятах и коровах с
телятами, сев позволяли мне отсутствовать целыми днями. Если я успевала
справиться со своей работой, я была вольна делать что захочу. Ральф знал
много укромных мест в лесу, гораздо больше, чем когда мы были маленькими, и
иногда мы проводили время там, а иногда на старой мельнице. Вылупившиеся, а
затем подросшие птенцы были невольными свидетелями нашей любви. А мы
слушали, как их голодный писк день ото дня становился все громче и громче,
и, наконец, увидели, как они первый раз вылетели из гнезда. Это было
единственное, что я запомнила от того времени.
Переход от весны к лету, казалось, был бесконечным в этом году. Сама земля
старалась продлить наше счастье, получше спрятать нас в роскошно пенящейся
зелени. Погода стояла изумительная. Отец даже сказал однажды, что это,
должно быть, чье-то колдовство, чтобы урожай созрел поскорее.
Да, несомненно, это было колдовство. Мне казалось, что Ральф проходит по
нашей земле, как юный, темноволосый бог, делая ее обильной и плодородной, а
наша страсть и наша любовь заставляют ярче светить солнце, а ночью
выманивают на небо яркие чистые звезды.
Мы становились все опытнее, даря друг другу все более и более острые
наслаждения, но нас никогда не покидал какой-то странный страх. Даже когда
мы лежали вместе у подножия высоких, раскидистых, уходящих в небо буков или
прятались в папоротниках, я не переставала изумляться чуду нашей любви. Мы
позволяли друг другу все, что только могли вообразить, с нежностью и смехом,
едва дыша от волнения. Мы часами лежали нагими, разглядывая и лаская друг
друга.
— Тебе приятно, когда я делаю так? А так? А вот так? — спрашивала
я, в то время как мои пальцы, лицо, язык исследовали каждый дюйм его тела.
— Да, о да!
Нас волновало чувство близкой опасности. Однажды мы случайно встретились в
нашем саду, когда Ральф принес на кухню зайца, а я в это время рвала розы
для мамы. Я обернулась, увидела его, и маленькая корзинка с розами мгновенно
упала из моих рук. Не обращая никакого внимания на открытые в доме окна,
Ральф шагнул ко мне, взял меня за руку и повел в беседку. Он крепко сжал
меня в объятиях и, не обращая никакого внимания на то, что мнет мое нарядное
шелковое платье, стал целовать мою грудь. Мы оба задыхались от невыразимого
волнения. И тут мы рассмеялись и все никак не могли остановиться, в восторге
от нашей неслыханной дерзости, от того, что мы любим друг друга в разгаре
дня, перед окном маминой гостиной, прямо в нашем саду.
В мае был мой день рождения. Я проснулась ранним утром, разбуженная пением
птиц в нашем саду, и первым долгом подумала не о дорогих подарках от мамы и
отца, а о том, что может подарить мне Ральф.
Мне больше не спалось. Я вскочила с кровати и пока, умываясь, плескала водой
себе в лицо, перед окном раздался долгий тихий свист. Одетая в одну ночную
рубашку, я выглянула в окно и увидела Ральфа, счастливо улыбавшегося мне
навстречу.
— С днем рождения, — громким шепотом сказал он, — я принес
тебе подарок.
Я спрыгнула с подоконника, подбежала к своему туалетному столику и схватила
клубок пряжи. Как принцесса из сказки, я спустила ее из окна, и Ральф
привязал к ней крошечную ивовую корзиночку. Я осторожно подтянула ее наверх
и поставила на подоконник рядом с собой.
— Это что-то живое? — в изумлении спросила я, услышав шуршание
листьев внутри нее.
— Еще какое живое, оно даже царапается, — ответил Ральф и показал
длинную красную царапину, идущую от локтя.
— Это котенок! — предположила я.
— Ну нет, котенок это не для тебя, — беззаботно ответил
Ральф. — Это кое-что поинтереснее.
— Тогда маленький львенок, — сказала я и быстро улыбнулась,
услышав смех Ральфа.
— Открой и взгляни, — посоветовал он. — Только осторожно.
Я проделала маленькую дырочку в крышке и осторожно заглянула внутрь. Меня
встретил подернутый дымкой, разгневанный взгляд, идущий прямо из вороха
взъерошенных перьев. Это был детеныш совы, забившийся в уголок корзинки и
навостривший на меня свои крохотные когти. При этом из его широко открытого
розового клюва вырывался громкий и сердитый писк.
— О, Ральф, — вздохнула я в восторге и посмотрела вниз. Лицо
Ральфа сияло любовью и торжеством.
— Мне пришлось лезть за ним на самую верхушку высоченной сосны, —
сказал он с гордостью, — хотелось подарить тебе то, что не подарит
никто другой. И чтобы это принадлежало Вайдекру.
— Я назову ее Кенни, — сказала я, — потому что совы очень умные.
— Не очень-то она умная, — насмешливо ответил Ральф. — Мы
чуть не упали вместе
с дерева, когда она меня
поцарапала.
— Я всегда буду любить ее, потому что ее подарил мне ты, —
говорила я, разглядывая блестящие глаза совенка.
— И любовь, и мудрость, — продолжал поддразнивать меня
Ральф, — не слишком ли это много для одной маленькой совы.
— Спасибо тебе, — от всего сердца поблагодарила я его.
— Выйдешь попозже? — поинтересовался он.
— Я постараюсь, — пообещала я, глядя вниз на Ральфа. — Приду
на мельницу сразу после завтрака. — Повернув голову, я услышала
начинающуюся на кухне возню. — А теперь мне пора идти. Увидимся на
мельнице, и еще раз спасибо за подарок.
Мы решили держать Кенни в одной из нежилых комнат нашего огромного дома.
Ральф научил меня кормить птенца сырым мясом, завернутым в мех, и ухаживать
за перьями на его грудке.
В то лето Ральф взбирался ради меня на любое дерево, он готов был на любой
риск. И я тоже все могла бы сделать для него. Или почти все. Была одна вещь,
на которую я никогда бы не пошла. И, если бы Ральф оказался умнее или был
менее влюблен в меня, ему бы это о многом сказало. Я никогда бы не взяла его
в свою постель. Ральф мечтал лежать рядом со мной там, в хозяйской кровати,
под темным, резным изголовьем, с подушками, неохватными, как ствол взрослой
сосны. Но я не могла. Как бы я ни любила нашего гэймкипера, он никогда не
ляжет со мной в постель сквайра Вайдекра. Я старалась уклониться от этой
просьбы, но однажды, когда мама с отцом уехали с визитами в Чичестер, а
слуги получили выходной, Ральф прямо попросил меня об этом и встретил
безоговорочный отказ. Его глаза потемнели от гнева, и он один ушел в лес
ставить капканы. Скоро он забыл об этом единственном моем отказе. Будь он
поумнее, он запомнил бы его на все то золотое, нескончаемое лето.
Но оно не было нескончаемым для мамы, которая считала дни, оставшиеся до
возвращения из школы ее дорогого мальчика. Она даже расчертила специальный
календарь, повесила его на стене своей гостиной и отмечала в нем дни
семестра. Я наблюдала за этим без всякого интереса. Не имея ни опыта, ни
желания, я подрубала занавески и помогала вышивать драконов на покрывале
новой спальни. Несмотря на мое неумение, извивающийся хвост глуповатого
чудовища был закончен вовремя, и оно скоро разлеглось на кровати в ожидании
нашего наследного принца.
Дождались мы его первого июля. Едва услышав стук колес приближающегося
экипажа, я, хорошо помня мамины инструкции, побежала за ней. Она позвала
отца из его оружейной мастерской, и мы успели выстроиться на крыльце, когда
экипаж, описав плавную кривую, подкатил к парадному входу. Папа радостно
приветствовал Гарри, по-мальчишески выпрыгнувшего из коляски. Мама тоже
бросилась к нему. Я держалась позади, с некоторой обидой, завистью и даже
чувством страха в сердце.
Гарри очень изменился за этот последний семестр. Он сильно повзрослел и
теперь предстал перед нами худощавым, но стройным молодым человеком,
довольно высокого роста. С открытой улыбкой он поздоровался с отцом, тут же
заключившим его в медвежьи объятия. Он поцеловал мамину руку, потом чмокнул
поочередно в обе щеки, но не стал долго обниматься с ней. Затем, ко
всеобщему удивлению, он оглянулся, отыскивая кого-то, и его яркие голубые
глаза засияли еще больше, когда он увидел меня.
— Беатрис! — воскликнул он и в два прыжка перемахнул
ступеньки. — Какая же ты стала хорошенькая! И какая же взрослая! Но мы
можем еще поцеловаться?
Я с улыбкой подставила ему для поцелуя лицо, но, почувствовав его губы на
моих щеках и легкое покалывание его подбородка, смутилась.
Мама метнулась к нему и повела его в дом; отец, не обращая внимания на ее
воркование, громко расспрашивал Гарри о том, как он доехал и не голоден ли
он, и они все оставили меня одну, на солнцепеке у входной двери, как будто я
уже не принадлежала их семье и их дому.
Между прочим, вспомнил обо мне именно Гарри. Оглянувшись, он поманил меня в
гостиную:
— Беатрис, пойдем с нами. Я привез всем подарки.
Мое сердце дрогнуло в ответ на его улыбку и протянутую мне руку. И,
поднявшись по ступенькам, я спокойно вошла в дом, надеясь, что Гарри, может
быть, и не станет выставлять меня отсюда, а, наоборот, сделает этот дом еще
приятнее для меня.
Все ближайшие дни прошли под знаком обаяния Гарри. Каждой горничной, каждой
хорошенькой дочке арендатора досталась веселая улыбка молодого Хозяина.
Появившиеся в нем самоуверенность и достоинство завоевывали ему друзей, где
бы он ни появлялся. Он был обаятелен и хорошо знал это. О своей красоте он
тоже хорошо знал.
Мы веселились, потому что теперь мне приходилось смотреть на него снизу
вверх.
— Ты лучше не задирай меня, сестренка, — смеясь, говорил он.
Он все так же много читал, два из его многочисленных сундуков были заполнены
книгами по философии, стихами, пьесами. Но теперь он уже вырос из своих
детских болезней, и книгам было не удержать его взаперти. Мне даже стало
стыдно, что я сама так мало читала. Я, возможно, и знала о земле больше, чем
когда-либо узнает Гарри, но в книгах совершенно не разбиралась. И мне
становилось стыдно, когда Гарри, упомянув о прочитанном, вдруг говорил:
Беатрис, ты это, конечно, читала. Эта книга есть в нашей библиотеке. Я
нашел ее, еще когда мне было шесть лет
.
Некоторые его книги были посвящены сельскому хозяйству и далеко не все они
оказались глупыми.
Этот новый Гарри стоял сейчас на пороге возмужания. Слабое здоровье было
забыто. Только маму беспокоило его сердце. В глазах остальных он выглядел
высоким стройным юношей, с сильными руками, ярко-голубыми глазами,
застенчиво и одновременно насмешливо подтрунивающим над хорошенькими
горничными. Но над всеми его чувствами по-прежнему властвовал Ставлен. Его
имя звучало чаще остальных в гостиной и за обедом. Мама хоть и имела
собственное мнение о Ставлее и его окружении, но старалась помалкивать и не
перечить своему обожаемому сыну, который хвастался тем, что он правая рука
этого незаурядного юноши. С каждым его рассказом
банда
Ставлея становилась
все более и более опасной, а дисциплина в ней все более и более суровой.
Гарри был в ней вторым, но это не спасало его от гнева полубожественного
Ставлея. Скорые расправы командира, его суровые наказания, нежное прощание с
ним детально описывались мне в наших доверительных беседах.
Гарри страшно скучал по своему герою. В первые недели пребывания дома Гарри
писал каждый день письма, расспрашивая о новостях в школе и в
банде
Ставлея. Сам Ставлей ответил один или два раза весьма неразборчивым
почерком. Еще Гарри пару раз написал другой мальчик, причем в своем
последнем письме сообщил, что теперь он является правой рукой их обожаемого
командира. В этот день Гарри выглядел подавленным, он на все утро куда-то
ускакал и даже опоздал к обеду.
Хотя Гарри был очень приятным спутником, теперь я не могла так свободно
встречаться с Ральфом, где нам вздумается. Дни проходили за днями, и я все
более и более нетерпеливо воспринимала вечную опеку брата. Я никак не могла
избавиться от него. Мама приглашала его попеть с ней, отец ждал, что они
вместе поедут в Чичестер, а он неизменно выбирал только меня в качестве
своей спутницы. Ральфу приходилось проводить дни в ожидании, а я, я просто
сгорала от желания.
— Каждый раз, как я вывожу лошадь из конюшни, он непременно оказывается
тут как тут, — жаловалась я Ральфу в один из едва улученных моментов,
стоя с ним у дороги. — Куда бы я ни направлялась, он едет за мной
следом.
Живые темные глаза Ральфа светились интересом.
— Что это он так преследует тебя? Я думал, ваша мать пришпилила его к
своим юбкам.
— Я не знаю, — зло отвечала я. — Раньше он никогда не уделял
мне столько внимания. Просто невозможно от него избавиться.
— Может быть, он хочет тебя? — оскорбительно предположил Ральф.
— Не будь дураком, — огрызнулась я. — Он мой брат.
— Ну и что. Понимаешь, может, он узнал в своей школе об этих
делах, — настаивал Ральф. — Может, у него была там девушка, и он
привык смотреть на вас оценивающе. Он видит, к примеру, что ты хорошенькая,
вполне взрослая и горячая девушка. В конце концов, он так долго не был дома,
что отвык воспринимать тебя как сестру и знает только, что рядом с ним живет
девушка, которая хорошеет с каждым днем и выглядит вполне созревшей для всех
удовольствий, которые может ей подарить мужчина.
— Чепуха, — отрезала я. — Просто ему следовало бы почаще
оставлять меня одну.
— Это он там? — спросил Ральф, указывая на приближающую фигуру
всадника. Мой брат, тонкий, широкоплечий, в коричневом костюме для верховой
езды, прекрасно сидевшем на его юношеской фигуре, приближался к нам. Он
выглядел полной копией моего отца, только в более молодом возрасте. Он
унаследовал горделивую осанку, общительность и всегдашнюю готовность к
улыбке. Но доброта Гарри была его собственной.
— Да, это он, — быстро ответила я. — Будь осторожнее.
— Здравствуйте, сэр, — почтительно произнес Ральф и снял картуз.
Гарри приветливо кивнул.
— Я подумал, почему бы нам не покататься верхом вместе, — сказал
он. — Давай поскачем галопом вон к тем холмам.
— Отлично, — ответила я. — Это Ральф, сын Мэг, наш гэймкипер.
Казалось, какой-то черт нашептывал мне представить их друг другу. Но брат
едва взглянул на Ральфа. Тот стоял, ничего не говоря, но внимательно его
разглядывая. Для Гарри Ральф был просто пустым местом.
— Поехали? — спросил Гарри, улыбаясь. И тут, как удар грома, до
меня дошло, какая пропасть разделяет Ральфа и меня, пропасть, о которой я
совсем не думала в дни нашей любви. Гарри, моя плоть и кровь, просто не
замечал Ральфа, потому что тот был слугой. Люди, подобные нам, были окружены
сотнями и тысячами слуг, которые не значили ровным счетом ничего; их мнения,
любовь, страхи и надежды не имели для нас никакого значения. Мы могли брать
в расчет их жизни, а могли и не брать. Это зависело полностью от нас самих.
Они не имели никакого выбора. Впервые увидев Ральфа рядом с моим изящным,
великолепным, сидящем на чудесной лошади братом, я пришла в ужас от позора,
и воспоминания о недавних весенних днях нахлынули на меня, как ночной
кошмар.
Мы повернули лошадей и ускакали. Я чувствовала, как глаза Ральфа провожают
нас, но теперь это наполняло меня не радостью, а стыдом. Я скакала неловко,
чувствуя свою спину, и моя кобылка, как будто понимая это, беспокоилась и
прядала ушами.
Конечно, я была гордой, но я все-таки была еще молодой и чувственной, а со
дня нашего последнего любовного свидания с Ральфом прошло уже много дней.
Сейчас наш путь пролегал по той дороге, где я впервые, еще маленькой
девочкой, увидела панораму Вайдекра, — эти места мы с Ральфом особенно
любили. Пока лошади скакали буковой рощей, перед моими глазами вставали
долгие ленивые дни, которые мы проводили вместе в тенистых лощинах, сгорая
от желания. Добравшись до вершины самого высокого холма, я увидела одно из
наших любимых гнездышек в папоротнике. Мой стыд утонул в воспоминаниях о
счастье.
Здесь, всего в нескольких ярдах от того места, где стоял сейчас мой конь,
Ральф лежал как статуя, пока я нежно раздевала его и ласкала язычком и
кончиками волос все его тело. Он стонал от желания и от усилий лежать
неподвижно. В свой черед он нежно опрокидывал меня на траву и медленными,
осторожными поцелуями, казалось, впитывал в себя каждый дюйм моего
обнаженного тела. И только когда я буквально рыдала от желания, он брал
меня.
Вспомнив, как я сгорала во влажном пламени наслаждения, я искоса взглянула
на брата, недовольная тем, что он прервал мое лето с Ральфом, это чудесное
лето, когда папоротники стояли вдвое выше нас, и только летящий высоко в
поднебесье сокол мог видеть нашу наготу.
Я вдруг сказала:
— Мне надо назад, Гарри. Я не совсем хорошо себя чувствую. Это один из
моих обычных приступов головной боли.
Брат с удивлением посмотрел на меня. Я почувствовала легкое сожаление, что
он так легковерен.
— Беатрис! Позволь я провожу тебя домой.
— Нет, нет, — продолжала я притворно. — Не порти свою
прогулку. Я поеду к Мэг и попрошу у нее целебного чая. Она так хорошо умеет
его заваривать.
Не обращая внимания на его протесты и тревогу, я развернула лошадь и
поскакала обратно. Я чувствовала, что Гарри провожает меня глазами, и
старалась держаться в седле так, как будто каждый шаг лошади причинял мне
неимоверную боль. Но едва оказавшись под защитой деревьев, я выпрямилась и
поскакала кратчайшей дорогой к домику Мэг. Ральф сидел у дверей, прилаживая
к капкану пружину, его собака вытянулась рядом у его ног. При одном только
взгляде на него мое сердце задрожало. Он услышал звук копыт и отбросил
работу в сторону. Его улыбка, с которой он подошел к воротам, чтобы
встретить меня, была легкой и радостной.
— Устала от своего высокородного брата? — спросил он. — Я
чувствовал себя просто пылью на дороге, в сравнении с ним.
Я не улыбнулась в ответ. Контраст между ними обоими был слишком велик.
— Мы поскакали к холмам, — объяснила я. — Там столько наших с
тобой мест. Я скучаю без тебя. Пойдем на мельницу?..
Он кивнул, как бы подчиняясь
...Закладка в соц.сетях
