Жанр: Любовные романы
Вайдекр
Первый том трилогии известной английской писательницы Ф. Грегори. Англия.
XVIII век. Родовое поместье Вайдекр, принадлежащее потомкам древних норманнов-
завоевателей. Беатрис Лейси вступает в борьбу за обладание наследственным
имением. Презрение к закону в крови у потомков норманнов, и в хрупкую
женщину вселяется дьявол...
Вайдекр Холл был обращен фасадом на юг, и солнце весь день освещало желтые
камни его стен, пока к вечеру они не становились теплыми и шероховатыми на
ощупь. В течение дня солнце путешествовало от одного ската крыши до другого,
и фасад дома никогда не оставался в тени. Когда я была маленькой, я часто
собирала лепестки цветов в розовом саду, либо слонялась без дела по конному
двору. Тогда мне казалось, что Вайдекр — это центр Вселенной, и солнце по
утрам всходит на востоке только для того, чтобы ало-розовым вечером упасть в
наши западные холмы. Свод небес мне тоже казался вполне подходящей границей
наших владений. Вселенной управляли Бог и ангелы, менее грозным, но гораздо
более значительным был мой отец, сквайр.
Не помню, чтобы когда-либо я не обожала его, моего чудесного отца,
светловолосого, меднолицего, громкоголосого англичанина. Разумеется, когда я
маленькая лежала в своей белой кружевной колыбельке в детской, я не
подозревала о его существовании. Предполагаю, что и свои первые шаги я
сделала не к нему, а к рукам моей матери. Но моя память не сохранила детских
воспоминаний о ней. Вайдекр заполнял мое сознание, а сквайр Вайдекра
представлялся мне Правителем мира.
Одно из моих первых, самых ранних воспоминаний хранит тот день, когда кто-то
подал меня отцу, а он поднял меня над седлом своего громадного каурого
жеребца. Мои маленькие ножки беспомощно болтались в воздухе, пока меня,
наконец, не усадили в большое, лоснящееся седло. Руки отца бережно
придерживали меня. В одну руку он дал мне вожжи и велел придерживаться
другой за луку седла. Мой взор оказался прикованным к грубой, красновато-
коричневой гриве и блестящей спине животного. Чудовище подо мной
задвигалось, и я уцепилась еще крепче. Его шаги казались мне чуть ли не
приключившимся вдруг землетрясением, а длинные паузы между цоканьем копыт
заставали меня каждый раз врасплох. Но руки отца крепко держали меня, и я
смогла, наконец, поднять глаза от мускулистой, гладкой спины лошади, сначала
к его длинной шее, затем к чутко прядающим ушам... И вдруг предо мной
предстала дивная панорама Вайдекра.
Наша лошадь скакала длинной аллеей из буков и дубов, ведущей от крыльца
нашего дома. Кружевные тени деревьев лежали на весенней траве и испещренной
колеями дороге. На обочинах аллеи виднелись бледно-желтые звездочки
первоцвета и более яркие, солнечные цветы чистотела. Запах сырой от дождя
земли, темный и влажный, наполнял воздух подобно пению птиц.
Вдоль аллеи проходила дренажная канава, ее желтые камешки и белого цвета
песок казались чисто промытыми журчащей водой. С такой замечательной высоты
я могла видеть всю ее, даже крошечные, острые следы оленя, побывавшего на ее
берегу ночью.
— Все в порядке, Беатрис? — Голос моего отца прозвучал за моей
спиной подобно грому. Я кивнула. Видеть деревья Вайдекра, ощущать запах его
земли, дуновение его ветра, ехать без шляпки, без коляски и даже без мамы
было высшим наслаждением.
— Хочешь попробовать поскакать? — спросил он.
Я опять утвердительно кивнула, уцепившись маленькими пальчиками за седло.
Поступь коня сразу же изменилась, и деревья вокруг меня резко накренились и
заплясали, а горизонт задвигался странными, болезненными прыжками. Я
подпрыгивала, как щепочка на воде, наклоняясь то в одну, то в другую сторону
и с трудом выпрямляясь. Отец сказал что-то лошади, и ее шаги удлинились. К
моему удивлению, горизонт вдруг выровнялся, хотя деревья продолжали мелькать
так же быстро. Я немножко расслабилась и смогла перевести дух и оглядеться.
Уцепившись за седло, как блоха, и подставив лицо ветру, я почувствовала, как
тени и солнечные блики скользят по мне и по гриве лошади, как сияет мир
вокруг меня, и радость переполнила мою душу, и крик восторга вырвался,
казалось, изсамой груди.
Слева лес поредел, склон холма уходил вниз, и я увидела поля, уже покрытые
ярко-зелеными весенними всходами. На одном из них заяц, громадный, как щенок
гончей, стоял на задних лапках и следил за нами, темные кончики его ушек
двигались в такт цоканью копыт нашего коня. На другом поле женщины,
выстроившиеся в темную однообразную линию, согнулись над бороздой и,
казалось, клевали в ней что-то, как воробьи на широкой черной спине коровы,
перед севом очищая землю от сорняков.
Ровный бег коня замедлился, перейдя опять в зубодробительное подскакивание,
и мы остановились у закрытых ворот. Из задней двери сторожки выбежала
женщина и, торопливо пройдя мимо стайки кур, поспешила открыть ворота.
— Какая очаровательная молодая леди сопровождает вас сегодня, —
приветливо сказала она. — Вам понравилась прогулка, мисс Беатрис?
Сзади меня раздался смешок отца, но я, находясь на верху гордости и
блаженства, только кивнула в ответ, подражая высокомерному снобизму матери.
— Сейчас же поздоровайся с миссис Ходжетт, — сурово приказал мне
отец.
Миссис Ходжетт весело рассмеялась.
— Оставьте. Малышка сегодня такая важная. Я получу ее улыбку в тот
день, когда испеку для нее пирожок.
Послышался тот же смешок, и я, наконец смягчившись, улыбнулась миссис
Ходжетт. Отец тронул поводья, и мы поскакали прочь.
Мы не стали сворачивать налево, на дорогу в Экр, как я ожидала, а
устремились вперед, туда, где я не была прежде. До сих пор мои экскурсии
проходили либо в коляске с мамой, либо в сопровождении няни, в повозке,
запряженной пони, но никогда еще я не бывала там, куда можно добраться
только верхом. Эта тропинка повела нас мимо полей, не гладко-однообразных,
как наши, а словно испещренных заплатками. Здесь располагались наделы всех
крестьян Экра. До нас донесся запах плохо прокопанной дренажной канавы, по
краям которой буйно цвел чертополох. Отец поморщился, и лошадь, повинуясь
его знаку, поскакала быстрей. Ее легкие шаги уносили нас все выше и выше,
мимо полянок с полевыми цветами и заманчиво выглядящих домиков, окруженных
изгородями из шиповника и вьющегося терновника.
Затем и полянки, и домики, все осталось позади и мы достигли буковой рощи на
вершине холма. Прямые, стройные серые стволы возвышались, как колонны
кафедрального собора. Ореховый древесный запах щекотал мои ноздри, марево
впереди казалось входом в какую-то сияющую пещеру за мили и мили отсюда.
Лошадь с разбегу вырвалась из рощи, и мы после ее сумрака окунулись в
солнечный свет, очутившись на самой высокой точке Южных Холмов, на вершине
целого мира.
Я оглянулась назад, и весь Вайдекр открылся мне, как впервые увиденная
страница волшебной книги.
Прямо из-под ног лошади круто уходили вниз склоны холма. Легкий ветер
доносил до нас запахи молодых побегов и свежевспаханных полей. Под его
дуновениями трава клонилась то в одну, то в другую сторону, как волнуемые
течением реки водоросли.
На буковую рощу, через которую мы только что скакали, я теперь смотрела
сверху, как жаворонок, и видела только густые кроны деревьев, покрытые
блестящими изумрудными листочками и крохотными, влажными почками каштанов.
Серебряные березки дрожали на ветру, как язычки пламени.
Справа от нас Экр разбросал дюжину своих беленьких, опрятных коттеджей. Дом
викария, церковь, деревенские грядки располагались вокруг огромного,
стоящего в самом центре деревушки, каштана. Позади них, отсюда казавшиеся
миниатюрными, как коробочки, виднелись лачуги сквоттеров, арендовавших
клочки общественной земли. Эти лачужки, крышей которым служила солома, а
иногда просто остов сломанной телеги, даже издалека резали глаз своей
бедностью. Зато к западу от Экра, подобно желтой жемчужине, лежащей на
зеленом бархате, среди высоких гордых деревьев и просторного парка,
возвышался Вайдекр Холл.
Отец вынул поводья из моих пальцев, и большая голова лошади склонилась низко
к траве.
— Замечательное место, — сказал он как бы про себя. — Не
думаю, что во всем Суссексе найдется что-нибудь более красивое.
— Папа, в целом мире нет ничего красивее, — с уверенностью
четырехлетнего ребенка ответила я.
— Гм-м-м, — мягко улыбнулся мне отец. — Может быть, ты и
права.
Когда мы возвращались домой, отец шел рядом с лошадью, придерживая
разлетающиеся оборки и кружева моей юбочки, пока я в горделивом торжестве
возвышалась на спине могучего гиганта. Потом он прошел вперед, оглядываясь и
давая на ходу инструкции.
— Сядь ровнее! Подбородок выше! Руки опусти! Не натягивай так поводья!
Хочешь поскакать? Ладно, выпрямись и сожми ее бока пятками. Вот так!
Хорошо! — Его радостное лицо превратилось в смутно белеющее пятно, а я
уцепилась изо всех сил за подпрыгивающее седло, объятая страхом.
Совершенно самостоятельно я проскакала до конца аллеи и с триумфом
остановила лошадь у террасы. Но аплодисментов не последовало. Мама
скептически посмотрела на меня из окна гостиной, затем вышла на террасу.
— Поди-ка сюда, Беатрис. Ты очень долго отсутствовала. Отведите,
пожалуйста, мисс Беатрис наверх, выкупайте и переоденьте ее, — сказала
она, жестом подзывая няню. — Вся ее одежда должна быть выстирана. А то
наша девочка пахнет, как грум.
Они свергли меня с вершины блаженства, и глаза отца с сочувствием наблюдали
за мной. Торопливо направившись к дому, няня неожиданно остановилась.
— Мадам! — обратилась она к маме, и ее голос дрогнул.
Они увидели, что все кружева моей юбочки запятнаны кровью. Быстро подняв ее,
мама с няней обнаружили, что мои колени и лодыжки стерты до крови краями
седла.
— Гарольд! — с укором произнесла мама. Это был единственный вид
упрека, который она себе позволяла. Отец приблизился и поднял меня на руки.
— Почему ты не сказала, что тебе больно? — спросил он, и его глаза
сузились. — Я бы на руках отнес тебя домой. Почему ты мне ничего не
сказала, малышка?
Мои колени болели, как будто их обожгло крапивой, но я ухитрилась
улыбнуться.
— Мне понравилось скакать на лошади, папа. И я хочу снова поездить на
ней.
Глаза отца заблестели, и раздался его глубокий счастливый смех.
— Сразу видно, что ты моя дочка! — воскликнул он в
восторге. — Хочет опять скакать, ну как вам это нравится? Ты
обязательно будешь ездить верхом. Я завтра же поеду в Чичестер и куплю тебе
пони, и ты сразу же начнешь учиться верховой езде. Скакала, пока не сбила
колени, и это в четыре года, а? Нет, это точно моя дочка.
Все еще смеясь, он повел лошадь на конный двор, а я осталась вдвоем с мамой.
— Мисс Беатрис лучше отправиться прямо в постель, — приказала она
няне. — Она устала за сегодняшний день. Больше она скакать верхом не
будет.
Разумеется, я снова и снова ездила верхом. Мама была воспитана в традициях
женской покорности и послушания главе дома, и противоречить отцу она могла
не больше, чем полминуты. Спустя несколько дней после моей прогулки с папой,
когда еще не зажили ссадины на моих коленях, мы услышали мягкий стук копыт
по гравию и окрик
Эй!
у входной двери.
Когда я выскочила наружу, я увидела моего отца верхом на своем жеребце,
наклонившегося к самому крохотному пони, которого я когда-либо видела. Пони
принадлежал к новой дартмурской породе, его шкурка была темной и гладкой,
как коричневый бархат, а черная гривка закрывала всю мордочку. Через секунду
мои руки уже обвивали его крутую шею, а губы шептали что-то прямо ему в ухо.
Прошел еще один день, и няня подала мне крохотную копию женской амазонки,
которую я стала надевать для ежедневных уроков верховой езды. Их давал мне
сам папа. Никогда не учивший никого скакать на лошади, он стал заниматься со
мной так же, как занимался с ним когда-то его отец. Я ездила по кругу на
мягком лугу, чтобы было не так больно падать. Падение за падением в мокрую
траву — и я не всегда находила в себе силы подниматься, улыбаясь. Но папа,
мой чудесный папа, был терпелив как бог, а маленькая Минни имела добрый и
мягкий нрав. А я, я была прирожденным бойцом.
Не прошло и двух недель, как я уже начала выезжать с папой верхом. Минни шла
на длинном поводке позади папиного жеребца и казалась маленьким карасиком,
пойманным на длинную удочку.
А несколько недель спустя после нашей первой экспедиции папа освободил нас
от этого ученического поводка и позволил мне скакать одной.
— Ей можно доверять, — коротко заметил он в ответ на тихие
увещевания мамы. — Вышивать она всегда успеет начать. А научиться
держаться в седле лучше в раннем возрасте.
На дорогах и полях Вайдекра сквайр и маленькая мисс, папин огромный жеребец
и подпрыгивающая за ним Минни стали вскоре привычной картиной. Сначала мы
прогуливались от тридцати минут до целого часа после обеда. Затем я стала
кататься верхом и по утрам. Летом 1760 года — а оно было особенно сухим и
жарким — я скакала с папой целыми днями, и исполнилось мне к тому времени
полных пять лет.
Это были золотые годы моего детства, и даже сейчас я хорошо помню их. Мой
маленький брат Гарри не пропустил ни одной детской болезни, к тому же все
боялись, что он унаследовал слабое мамино сердце. А я была бодра как птичка
и никогда не проводила ни дня без верховой прогулки с папой. Гарри же
просидел всю зиму взаперти, одолеваемый простудами, лихорадками и насморком,
с хлопочущими вокруг него мамой и няней. И только к весне, когда задул
теплый ветер, напоенный запахом согретой земли, он начал выздоравливать. Во
время сенокоса, когда я целыми днями наблюдала с папой, как косили высокие
зрелые травы и собирали их в стога, Гарри опять сидел взаперти, так как у
него началась аллергия на запах свежескошенной травы. Его жалобные
апчхи
,
апчхи
доносились целыми днями из-за закрытых дверей, и время сбора урожая
он провел таким же образом. Осенью, во время охоты на лисят, когда папа
пообещал разрешить мне охотиться вместе с ним, Гарри опять сидел в детской,
либо, в лучшем случае, у камина в гостиной со своими вечными недугами.
Годом старше, он был выше и плотнее меня, да и вообще мы мало походили друг
на друга. Если мне изредка удавалось вовлечь его в битву, я неизменно
одерживала верх и тузила его, пока он не начинал звать на помощь. Но он был
добрым мальчиком и никогда не бранил меня за свои синяки и ушибы. И мне не
хотелось проучить его.
Мы почти никогда не возились вместе, не боролись и даже не играли в прятки в
комнатах и галереях Вайдекр Холла. Гарри получал удовольствие, только сидя с
мамой в гостиной и читая книжки. Он любил наигрывать небольшие пьески на
фортепьяно, или читать маме вслух разные печальные стихи. Проживи я хоть
несколько часов жизнью Гарри, мне кажется, я бы неизлечимо заболела. Один
день, проведенный в спокойной компании мамы и брата, выматывал меня больше,
чем долгие скачки по полям верхом следом за папой.
Когда плохая погода вынуждала меня оставаться дома, я просила Гарри поиграть
со мной, но у нас не находилось общих занятий. Пока я хандрила, слоняясь по
темной библиотеке, где меня привлекали только книги регистрации папиных
лошадей, Гарри устраивал себе на подоконнике мягкое гнездышко из диванных
подушек и сидел в нем целыми часами неподвижно, как пухлый лесной голубь, с
книжкой в одной руке и сластями — в другой. Если вдруг ветер разгонял тучи и
выглядывало солнышко, Гарри смотрел в окно на мокрый сад и говорил:
— Еще слишком сыро. Ты намочишь свои чулки и туфли, Беатрис, и мама
будет тебя ругать. Оставайся со мной.
И Гарри опять оставался дома, посасывая конфеты, а я выбегала в сад, где на
каждом листочке, темном и блестящем, сидела дрожащая капелька дождя, которую
так и тянуло слизнуть. В каждом тугом, тяжелом цветке тоже таилась
сверкающая как бриллиант капля. Если дождь настигал меня во время моих
бесконечных скитаний, я всегда могла найти убежище в плетеной беседке в
розовом саду и оттуда наблюдать, как падают на землю его косые струи. Но
гораздо чаще я вообще старалась не замечать его и продолжала либо гулять по
залитому водой выгону, позади мокрых пони, либо по тропинкам буковой рощи, а
иногда спускалась к речке Фенни, которая серебряной змейкой извивалась вдоль
опушки леса и позади выгона.
Итак, хотя мы с Гарри были близки по возрасту, мы росли совершенно чужими.
Обычно дом, в котором растут двое детей, особенно если один из них шалун,
никогда не бывает очень тихим, но мне кажется, жизнь у нас проходила
довольно спокойно. Брак моих родителей состоялся скорее из материальных
соображений, чем по обоюдной склонности, и для нас, для слуг, и даже для
жителей деревни, было очевидно, что они раздражают друг друга. Мама находила
отца грубым и вульгарным. И папа, действительно, часто оскорблял ее чувство
собственного достоинства громким, бесцеремонным смехом, протяжным суссекским
выговором, своими панибратскими отношениями со всеми мужчинами в округе,
неважно были ли они нищими батраками или почтенными арендаторами.
Мама считала, что ее городские манеры служат примером для всего графства, но
в действительности над ними просто смеялись. Ее манерная, семенящая походка
высмеивалась и передразнивалась каждым шутником в деревне.
Наше торжественное посещение приходской церкви во главе с высокомерно
выступающей мамой и с Гарри, по-утиному переваливающимся за ней, заставляли
меня буквально сгорать от стыда. Я успокаивалась только, когда мы достигали
нашей скамьи, и в то время, когда мама и Гарри начинали истово молиться,
совала руку в папин карман и принималась перебирать находившиеся там
сокровища. Складной ножик отца, его носовой платок, колосок пшеницы или
кусочек горного хрусталя, специально припасенный для этого случая — казались
мне более важными, чем святое причастие, и более реальными, чем катехизис.
Когда после воскресной службы мы с папой спешили на церковный двор узнать
деревенские новости, мама и Гарри торопливо пробирались к коляске, боясь
инфекций и стесняясь неуклюжих деревенских шуток.
Мама пыталась приблизиться к деревенской жизни, но ей не удавалось
чувствовать себя естественно с людьми. Когда она интересовалась их
здоровьем, или спрашивала об их детях, это выглядело чрезвычайно
принужденно, как будто ей не было до этого никакого дела (а это в
действительности обстояло именно так) или она считала их жизнь не
заслуживающей внимания (что тоже было правдой). Поэтому, должно быть, в
ответ несчастные поселяне бормотали что-то невнятное, как идиоты, а их жены
глупо теребили в руках передники и молчали.
— Я совершенно не понимаю, что вы в них находите, — томно
жаловалась мама после очередной своей неудачной попытки. — Они такие
неотесанные.
Они действительно были неотесанными. Но не в том смысле, который придавала
этим словам мама. Просто они говорили то, что думали и поступали в
соответствии со своими желаниями. Конечно, в ее присутствии они становились
неловкими и косноязычными. А что бы вы ответили леди, которая, сидя в
коляске, с высокомерным видом расспрашивает вас о том, что вы подавали мужу
вчера на обед? Каждому было ясно, что ей нет до этого никакого дела. А
больше всего их забавляло то, что, задав по наивности такой же вопрос,
например, жене самого удачливого браконьера, она рисковала получить
правдивый ответ:
Одного из ваших фазанов, миледи
.
Конечно, папа все это понимал. Но есть вещи, которые нельзя объяснить. Мама
и Гарри жили в мире слов. Они прочитывали огромные горы книг, присылаемых им
из Лондона. Мама писала длинные подробные письма своим сестрам и братьям в
Кэмбридж и Лондон, тетушке — в Бристоль. Она исписывала целые страницы
сплетнями, болтовней, стихами и даже словами из песен, которые надлежало
выучить.
Папа же и я жили в мире, где слова значили очень мало. Когда надвигающаяся
буря могла помешать сенокосу, мы оба чувствовали себя как на иголках, и
достаточно было одного кивка, чтобы один из нас отправлялся в одну сторону,
а другой — в другую, чтобы предупредить людей об опасности. Меня не
приходилось учить некоторым вещам, я знала их еще до рождения, потому что я
родилась и воспитывалась в Вайдекре.
Что же касается остального мира, то он едва ли занимал наши мысли. Когда
мама, держа в руках письмо, появлялась в комнате и, обращаясь к отцу,
произносила:
Представь...
— он только кивал и отвечал:
Представляю
.
Интерес пробуждался в нем, лишь когда речь заходила о ценах на шерсть или
пшеницу.
Конечно, мы навещали многие семьи графства. Зимой мама с папой посещали
балы, а нас с Гарри всегда возили на детские праздники в соседские семьи: к
Хаверингам в Хаверинг Холл, — это поместье находилось в десяти милях к
западу от Вайдекра, — и к де Курси в Чичестер. Но это были лишь
эпизоды, корни нашей жизни уходили глубоко в землю Вайдекра, и главные ее
события проходили в стенах Вайдекрского парка.
После дня, проведенного в седле или на пахоте, папа ничего так не любил, как
выкурить сигару в розовом саду, вечерком, когда в жемчужном небе зажигались
звезды, а в воздухе скользили летучие мыши. В это время мама со вздохом
отворачивалась от окна и садилась писать длинные письма в Лондон. Даже мои
детские глаза видели, что она глубоко несчастна. Но власть сквайра и его
земли крепко держала ее.
То, что она тяготилась одиночеством, проявлялось лишь в ее пространных
письмах, а также в ее разногласиях с отцом, которые не приносили ни побед,
ни поражений, а просто выливались в постоянное недовольство.
Бедная женщина! Она не имела никакой власти в доме. Ни над хозяйственными
деньгами, которые дворецкий или повара отдавали прямо отцу, ни над расходами
на собственные туалеты, которые оплачивались самим отцом. Только раз в
несколько месяцев она получала несколько фунтов на карманные расходы: на
церковный сбор, на благотворительность, на коробку сластей. Но даже эти
ничтожные суммы зависели от ее поведения: однажды, когда она позволила себе
слишком резко поговорить с отцом, эти денежные подарки странным образом
прекратились. Даже спустя семь лет эта обида настолько жгла маму, что она не
выдержала и поделилась ею со мной.
Но меня это нисколько не беспокоило. Я была папиной дочкой. Может быть
именно поэтому, мама безумно любила своего белокурого сына, отвечавшего ей
взаимностью, а меня вновь и вновь пыталась отучить от верховой езды и
приохотить к гостиной, которая, по ее мнению, была единственным подходящим
для девочки местом, независимо от ее склонностей.
— Почему бы тебе не остаться сегодня дома, Беатрис? — спросила она
меня однажды за завтраком. Папа только что поел и уже ушел, а она с
отвращением отвернулась от его тарелки с дочиста обглоданной громадной
костью и огрызками хлеба.
— Я поеду с папой, — пробормотала я с набитым ртом, успев откусить недюжинный кусок мяса.
— Я знаю, что ты собиралась ехать, — резко возразила она, —
но прошу тебя остаться дома. Побудь сегодня со мной. Я хочу нарвать в саду
цветов, а ты могла бы расставить их в вазы. А после полудня мы поедем на
прогулку. Или заедем к Хаверингам. Тебе будет приятно поболтать с Селией, ты
ведь так ее любишь.
— Извини, мама, — я была упряма, насколько может быть упрямо
семилетнее дитя. — Но я обещала папе пересчитать овец на выгонах, и это
займет у меня весь день. С утра я поеду на западные пастбища и вернусь домой
только к обеду. А потом до вечера я пробуду на восточных пастбищах.
В ответ мама поджала губы и опустила глаза. Но я не обратила внимания на ее
раздражение и удивилась, услышав ее тон боли и обиды:
— Беатрис, я не могу понять, что с тобой происходит. Раз за разом я
прошу тебя провести со мной дома хотя бы полдня, и постоянно у тебя
находится что-нибудь более важное. Меня это, в конце концов, просто обижает.
К тому же, молодой леди не подобает скакать одной, без сопровождающих.
Я застыла от удивления, и вилка с куском ветчины тоже замерла на полпути.
— Ты удивлена, Беатрис? — гневно продолжала мама. — Но в
нормальной семье тебе не пришло бы в голову с утра до вечера носиться верхом
по полям. Но вы с отцом помешаны на лошадях. Больше я этого не потерплю.
Я испугалась. Настойчивый мамин протест против моих ежедневных прогулок мог
означать только возврат к жалким занятиям, приличествующим молодой леди. Для
...Закладка в соц.сетях
