Жанр: Любовные романы
Вайдекр
... — Что хотел мельник Грин? — будто это было его дело.
— Мы говорили о праздничном обеде, — кротко ответила я.
— Он проделал такой путь сюда, в воскресенье, чтобы поговорить об
обеде, который его жена готовит уже несколько лет? — его голос звучал
скептически.
— И тем не менее. Я сказала, что приготовлениями займется Селия. Ты
ведь так хорошо узнала деревню за последние дни, правда, Селия? Это будет
примерно через три недели. Позаботься, чтобы еды хватило на восемьдесят-сто
человек, — Селия казалась изумленной, и я не удержалась от злого
смешка. — А теперь извините, мне надо работать.
Закрывая окно, я встретилась с глазами Джона. Но он стоял далеко, далеко
отсюда.
Я была права, когда предсказывала хороший урожай. Но я ошибалась, когда
думала, что его соберут через три недели. Даже при таком горячем солнце,
делавшем всякую работу днем пыткой, даже с дополнительной бригадой жнецов из
Чичестера, мы управились только ко второй половине августа.
В моем сердце звучала музыка. Урожай был потрясающий. Мы начали с общинной
земли, и жнецы выстроились в один огромный полукруг, охвативший три пологих
склона. Волна за волной золотые, тяжелые, сухие колосья падали к их ногам. В
первые дни по утрам чей-то молодой голос начинал песню. В ней чувствовался
запах зерна, слышался треск колосьев, ощущался ритм движения.
— Я люблю слушать, как они поют, — сказал Гарри, подъехав ко мне,
после того как проверил уборку в долине. Этот же урожай, который должен был
спасти Вайдекр, я не могла доверить никому.
— Да, — улыбнулась я. — Так они лучше чувствуют ритм и работа
идет быстрее.
— Я бы с удовольствием сам взялся за серп, — предложил
Гарри. — Я уже столько лет не жал.
— Не сегодня, — урезонила я его. — И не на этом поле.
— Как скажешь, — согласился Гарри, как всегда послушный. —
Нам ждать тебя к обеду?
— Не надо, — ответила я. — Вели подать мне чтонибудь в
контору. Я останусь здесь, чтобы они не задерживались после обеда.
Гарри кивнул и уехал. Когда он поровнялся с линией жнецов и прокричал им
Доброго дня! Хорошего урожая!
, — они выпрямили спины, отерли серпы,
но ни слова не проронили в ответ. Впрочем, он не заметил этого.
К обеду поле было едва сжато до половины. Жнецы работали быстро — я была
начеку, и они знали это. И они еще не освоились с мыслью, что щедрое
плодородие земли не спасет их от жестокого голода зимой. Но поле было таким
огромным! Только сейчас я поняла, какой огромный массив я отдала под пшеницу
и каким триумфом должен стать этот урожай.
Женщины, дети и старики, следующие за жнецами, собирали колосья, прижимая их
к животам, связывали снопы и затем метали стога. На женщин этот урожай не
производил впечатления, и я видела, как они, повернувшись ко мне спиной,
норовили спрятать несколько колосков в карманы передников. Затем,
оглянувшись с невинным видом и лукавыми глазами, они делали вид, что ничего
не произошло. Впрочем, это никогда не считалось преступлением.
По традиции, к собиранию колосков в Вайдекре относились очень великодушно.
Земля была так плодородна, урожаи так высоки, что каждый сквайр смотрел на
это сквозь пальцы.
Но сейчас было другое дело.
Я дождалась, когда дети принесли из дома обед жнецам. Раньше это были
кувшины с элем, несколько буханок хлеба и сыр. В этом же году я заметила,
что хлеб гораздо темнее, явно с примесью гороха и турнепса, сыра не было ни
у кого, а в кувшинах поблескивала вода. Все эти люди давно уже сидели на
одном хлебе и воде. Неудивительно, что все они были такими бледными и
потными от слабости. Во время обеда не раздавалось шуток и смеха, никто не
делился ни услышанными сплетнями, ни табачком. Их трубки были набиты
листьями боярышника, и радости на их лицах не было.
Ровно через тридцать минут, минута в минуту, я позвала всех обратно:
Поднимайтесь! пора за работу!
Люди стали неторопливо подниматься, они смотрели на меня угрюмо и сердито,
но никто не осмеливался возражать. Солнце пекло немилосердно. Сидя
неподвижно на лошади, я чувствовала, как греет оно мою голову, как мое
платье становится влажным от пота. Люди же, которые работали, не разгибая
спины, выглядели как больные лихорадкой.
— Соберитесь сюда, — повелительно приказала я и подождала, пока
они не подошли послушно и не стали в полукруг. С дрожью я заметила, что ни
один из них не наступил на мою тень.
— Выверните ваши карманы, — кратко сказала я. Все головы
склонились ниже при этом новом позоре и унижении. — Выверните их, я
сказала.
Последовало тяжелое молчание. Затем один из парней, молодой Роджер, сделал
шаг вперед.
— Но это наше право, — его юный голос был чистым, как звук
колокольчика.
— Давай-ка посмотрим твои карманы, — я немедленно перешла в атаку. — Выворачивай их.
— Это право жнецов, — повторил он и прикрыл ладонями карманы
кожаных брюк. — Вы же не запрещаете волам жевать зерно. А мы, слава
Богу, еще не волы. Мы — жнецы, опытные жнецы. И пригоршня зерна утром всегда
доставалась нам по праву.
— Теперь этого не будет, — холодно отрезала я. — По крайней
мере, в Вайдекре. Вытряхивайте ваши карманы или вытряхивайтесь из вашего
коттеджа, юный Роджер. Выбирайте.
— Вы жестоки к нам, мисс Беатрис, — в отчаянии выговорил
он. — Вы обращаетесь с нами хуже, чем в работном доме.
С этими словами он вынул дюжину колосьев из одного кармана и дюжину из
другого.
— Брось это на землю, — приказала я. Роджер проделал это, не
говоря ни слова и не отрывая глаз от земли. Он не хотел, чтобы я видела, как
он, почти мужчина, получающий жалованье как взрослый, плачет.
— А сейчас остальные, — равнодушно продолжала я.
Один за другим, как актеры в пантомиме, крестьяне выступали вперед и
вытряхивали зерно из карманов, пока не набралась маленькая кучка. Ее могло
хватить не больше чем на пару булок. Они хотели принести это домой, чтобы
загустить жидкий суп, сварить кашу ребенку или, завернув в тряпочку, дать
пососать младенцу, который плачет и плачет у иссохшей груди. Все зерно
стойлу нескольких пенсов.
— Это воровство, — бросила я.
— Это право жнецов, — раздался голос из толпы.
— Я узнала тебя, Гарри Сьюджет, — сказала я, не поднимая глаз, и
по толпе пробежал ропот страха.
— Это воровство, — повторила я спокойно. — Вы знаете, что
говорит доктор Пирс о воровстве: вы немедленно попадете в ад. Вы знаете, что
говорят о воровстве законы: вы попадете в тюрьму. А теперь послушайте, что
скажу я: каждый, кого я поймаю хоть с одним зерном, будет отведен к мировому
судье, а вся его семья, вся, в ту же ночь останется на улице.
По толпе пронесся вздох, почти что стон, и тут же стих.
— После вас по этому полю пройдет бригада из работного дома, они будут
собирать колоски, но для меня. И только после них, слышите, я разрешу вам
посмотреть, нет ли тут чего-нибудь для вас.
Опять послышался стон ужаса. Но никто ничего не сказал. В задних рядах одна
молоденькая женщина, живущая с ребенком без мужа, накрыла голову передником
и тихо заплакала.
— А сейчас ступайте работать, — мягко закончила я. — И если
не будет ни воровства, ни обмана, то вам не придется на меня жаловаться.
При этом мягком звуке моего голоса некоторые недоверчиво подняли на меня
глаза, но расходились все угрюмо и по-прежнему скрестив в заклятии пальцы
против черной магии.
Я оставалась в поле весь день, но мы так и не добрались до конца. Урожай был
поистине небывалый, чудо, а не урожай. Казалось, что эта нетронутая
вересковая пустошь много лет дожидалась, чтобы дать жизнь такому изобилию
золотой пшеницы. Когда солнце стало клониться к западу и небо приобрело
перламутровый оттенок, я отпустила всех по домам.
Не двигаясь с места, я следила за тем, как крестьяне, очистив и сложив
серпы, стали неторопливо одеваться, а затем побрели домой, слишком усталые и
грустные, чтобы беседовать. После этого я хлестнула Тобермори, и мы тоже
отправились домой. Освещенные окна Вайдекра приветствовали нас между
деревьями.
— Боже, как ты поздно, — сказала Селия, едва увидев меня. —
Ты не забыла, что мы приглашены к маме на ужин?
— Извини, пожалуйста, Селия, — сказала я, соскальзывая с
седла. — У меня совершенно вылетело из головы.
— Я могу передать ей твои извинения. Тебе не будет страшно одной
дома? — поинтересовалась она. Экипаж уже ждал их: изысканную Селию в
вечернем платье и элегантных мужчин, сопровождающих ее.
— Не очень, — я улыбнулась им троим без всякого тепла. — Мне
бы понадобились часы, чтобы достичь такого же совершенства. Оставьте меня,
замухрышку, дома, а завтра расскажете, как было в гостях.
— Мы могли бы прислать за тобой экипаж, — предложила Селия,
усаживаясь и расправляя вокруг себя юбки.
— Нет, нет, — отказалась я. — Я хочу только спать. Завтра мне
опять рано утром в поле.
Селия кивнула, а Гарри наклонился и поцеловал меня в щеку.
— Спасибо, дорогая, — сказал он, — сквайр из Вайдекра.
Я улыбнулась его шутке, но глаза мои стали тревожными, когда Джон подошел и
взял меня за руку.
— Я желаю тебе спокойной ночи и завтра доброго дня, — он
пристально изучал меня взглядом. — Ты выглядишь усталой, Беатрис.
— Я устала до полусмерти, — рассмеялась я. — Но горячая ванна
быстро приведет меня в норму. И огромный ужин.
Улыбка не коснулась глаз Джона. Он выпустил мою руку, сел в коляску, и
странное трио укатило. Больше я их не видела тем вечером. После обжигающей
ванны я съела ужин, которого хватило бы на двоих, и нырнула в постель. Но
перед тем как заснуть меня пронзила мысль о тайных слезах молодого Роджера,
и у меня заболело глубоко под ребрами. Но потом это прошло. Ничто больше не
трогало меня в те горячие, грустные Дни.
Вскоре начались августовские увеселения, что означало череду пикников и
вечеринок с фейерверками в Чичестере. В это время я почти не встречалась с
Гарри, Селией и Джоном. Все дни я проводила в поле одна.
Но я не чувствовала никаких сожалений, моя работа означала, что на следующее
лето, быть может, мне удастся освободиться от этой жизни презренного бейлифа
и вновь стать такой же веселой и беззаботной, как Селия. На следующее лето я
буду любоваться тем, как коричневеют коленки Ричарда, как появляется на его
носу россыпь веснушек, и я научу его танцевать со мной. Я вновь стану живой.
Раздался скрип открываемой двери, и вошел Гарри, одетый для работы в поле.
Мой брат превратился в жестокую пародию на того короля урожая, каким он был
всего три года назад. Его круглое и золотистое от загара лицо сильно
обрюзгло, мясистые щеки переходили в двойной подбородок. А его стройное
юношеское тело постепенно приобретало расплывчатые формы любителя поесть и
поспать.
— Мне пришло в голову отправиться на телеге в поле и немного
пожать, — мальчишеским тоном заявил он. — Жнецы ведь сейчас на
лугу у Большого Дуба?
— Нет, — ответила я. — Там они были три дня назад. Сейчас они
на лугу у Трех Ворот. Поезжай, я приеду туда позже. Присмотри за сбором
колосков. Я говорила тебе, что я их припугнула.
— Отлично, — ответил Гарри. — Я, наверное, останусь там до
обеда. Если я не вернусь до трех, пришли мне с кем-нибудь еду в поле.
Он вернулся назад меньше, чем через час.
— Они оскорбили меня, — Гарри вошел без стука и его нижняя губа
подергивалась от гнева и обиды. — Они не хотели со мной разговаривать.
Не стали петь и не дали мне места в их линии. Они поставили меня у самого
забора. А когда я сказал:
Ну, ребята, давайте споем
, — один из них
ответил:
Того, что нам платят, едва хватает, чтобы дышать. Так что пойте,
сквайр, сами
.
— Кто это сказал? — резко спросила я. — Я завтра же прогоню
его.
— Понятия не имею, — раздраженно ответил Гарри — Я не знаю их имен
так, как ты, Беатрис. Для меня они все на одно лицо. Но жнецы его наверняка
запомнили.
— Так они мне и скажут, — скривилась я. — Ну и что ты сделал?
— Я поехал домой, — негодующе сказал Гарри. — Что еще я мог
сделать? Если я не могу убирать урожай на моих собственных полях, то хотя бы
пообедать дома я имею право. Почему они так разговаривали со мной? Мы для
них столько делаем! Мы дали им работу. Селия каждую неделю отсылает им
продуктов на несколько фунтов. И этот праздничный обед! Он обойдется нам
недешево. Никакой благодарности, подумай только, Беатрис!
— Праздничный обед! — воскликнула я. — Его не будет в этом
году!
— Но Селия уже все организовала. — Гарри непонимающе уставился на
меня. — Ты поручила ей это, и она устраивает обед на мельнице, как
только будет убрано последнее поле. И я тоже сегодня сказал об этом жнецам.
Так что уж лучше не отменяй его.
Я в растерянности помолчала, грызя кончик ручки.
— Ладно, — согласилась я. — Раз это запланировано и мельник
Грин не возражает, пусть повеселятся. В конце концов, если возникнут какие-
нибудь неприятности, мы сможем уйти пораньше.
Я торопилась с уборкой не только для того, чтобы освободить Вайдекр от
долгов, но и потому, что я чувствовала приближение бури. Чувствовала всей
кожей, хотя небо было ясным-преясным. Дни стояли жаркие, слишком жаркие.
Люди, работавшие в поле, невыносимо страдали от зноя. Один из жнецов упал в
обморок прямо на свой серп. Когда я подбежала, то увидела, что рана очень
страшная, почти до кости. Но едва я предложила послать за хирургом в
Чичестер, как пострадавший — это был сын старого Жиля, — поднял на меня
ставшие от боли огромными глаза и сказал:
— Нельзя ли мне обратиться к доктору Мак Эндрю, мисс Беатрис?
— Сколько угодно, — с внезапным раздражением сказала я. —
Полезай в телегу, она как раз едет в усадьбу. Но если доктора Мак Эндрю нет
дома, то пеняй на себя.
Парню повезло, Джон был в саду и сразу же оказал ему помощь, и так хорошо,
что уже через три дня тот мог выйти в поле собирать колоски. Еще одно
доказательство опытности моего мужа. Еще одна причина для бедняков любить
его. И ненавидеть меня.
Погода, казалось, тоже ненавидела меня. Пшеница буквально осыпалась в руках.
Люди не разговаривали между собой, даже дети переговаривались только
шепотом. Не пели птицы. Казалось, что они с отчаяния улетели из Вайдекра, и
теперь тут навсегда воцарилось молчание.
Даже свет казался мне страшным. Он жалил мои глаза, солнце напоминало мне
зияющую кровавую рану на желтом небосводе. Небо нависало раскаленной плитой
над моей головой, а земля была твердой как железо. Фении совсем высохла, не
было даже слышно ее журчания.
Поэтому я немилосердно торопила жнецов. Я приезжала в поле первой, уезжала
последней и не давала им ни минуты отдыха. Но я и себя не жалела, я
смертельно устала, и больше всего от того, что где-то внутри меня неумолчно
звонил колокол:
Это все напрасно. Это все зря
.
Наконец работа была закончена. В середине поля высились огромные стога,
готовые к отправке. Жнецы буквально рухнули возле них, не в силах помочь
нескольким старикам и женщинам, все еще собирающим колосья.
Марджори Томпсон, чуть ли не самая древняя старуха в деревне, сев в тени и
прихватив несколько колосков, принялась что-то быстро плести. По обычаю, из
колосьев последнего снопа плели пшеничную куклу, покровительницу этого года.
Почти всегда она символизировала меня, и у меня часто просили обрывок ленты,
чтобы довершить сходство. В тот год, когда Гарри был покровителем урожая,
крестьяне сплели куклу, олицетворяющую Гарри. Она имела довольно
непристойный вид, так как была украшена торчащим между ног огромным пуком
колосьев. Гарри это привело в восторг, он унес куклу домой, где старательно
прятал от мамы. А тех кукол, которых они делали для меня, я прикрепила к
стенкам моей конторы, как бы в доказательство реальности прошлого.
Тучи перестали прятаться и скопились у горизонта, образовав гигантскую серую
стену, затмившую солнечный свет. Но меня это уже не беспокоило, самое
позднее завтра, все зерно будет увезено на самый богатый рынок в мире, в
Лондон. Я сделала все, что могла, и мне нет дела до бури.
В это время Марджори Томпсон закончила свою работу и усадила куклу на стог.
Игра заключалась в том, что жнецы пытались сбить куклу своими серпами, и
попавший приносил ее мне за некоторое вознаграждение. Так происходило и в
этот раз, но когда Билл Форстер сбил куклу и забрал ее со снопа, то он вдруг
покраснел до корней волос и перебросил ее следующему жнецу. Так по рукам она
добралась до меня. Не успев подумать, я поймала ее в воздухе и с ужасом
поняла, что в этот раз покровителей урожая было два: кукла представляла
собой совокупляющуюся пару. И это были мы с Гарри. Тайны более не
существовало. Хитрая старуха почувствовала запах греха и зловоние инцеста,
исходящее от моих юбок, о чем могли только догадываться мама и Селия. И
теперь всем известно, что и почему идет неправильно в доброй земле Вайдекра.
Я растерзала в клочья куклу и отбросила ее под копыта Тобермори.
— Вы отвратительны мне, — заговорила я. — Вы — подонки. Вы
заслуживаете, чтобы с вами обращались как со свиньями. Что ж, теперь так и
будет. Я огорожу всю общинную землю. Я сотру с лица земли Экр. Я очищу мою
землю от всех вас. От ваших смрадных домов, ужасных детей и от ваших грязных
мыслей. А теперь уходите. Идите и помните: когда я сегодня появлюсь на
праздничный обед, первый же, кто осмелится не поклониться мне, еще до захода
солнца окажется выброшенным на улицу.
Я стегнула Тобермори, и мы поскакали домой. Даже там все было страшно.
Гостиная Селии казалась каким-то подводным царством из-за мрака, царившего в
ней. Сама Селия выглядела испуганной.
— Что случилось, дорогая? — спросила я.
— Я даже не знаю, — ответила она. — Наверное, это из-за
ужасной погоды. Я вся дрожу и вместе с тем задыхаюсь от пекла. Я ездила
сегодня в Экр и очень расстроилась. Мне кажется, люди избегают меня. Сам
воздух дышит угрозой. У меня предчувствие, что случится что-то ужасное.
— Ничего, Селия, это просто собирается дождь, — постаралась я
успокоить ее. — И нам лучше поехать на мельницу в карете, а не в ландо.
Сейчас я только приму ванну и вернусь. Я быстро.
Но быстро у меня ничего не получалось. Воздух, казалось, сгустился вокруг
меня, я не могла подняться по лестнице.
— Беатрис, ты холодная как лед, — подойдя, заметил Джон. — У
тебя нет лихорадки? Может быть, ты тоже боишься бури?
— Нет, я ничего не боюсь, — я едва могла говорить. — Я все
эти ужасные дни провела в поле. Я ездила туда каждый день. Пока вы сидели
вдвоем в гостиной, плели вокруг меня заговоры и пили чай, за который
заплачено моим трудом, я работала в поле, под палящим солнцем, пытаясь
спасти Вайдекр.
— Ты знаешь, почему меня не было с тобой, — Гарри, наконец,
оторвался от тарелки с пирожными. — Они не обращают на меня внимания, и
я не мог выносить такое оскорбление.
— Оставь, Гарри, — мои губы искривились в презрительной
усмешке. — Конечно, я делала это для тебя. Как и для всех вас. Извините
меня, пожалуйста. Я очень устала. Пойду выкупаюсь и вернусь нормальным
человеком.
Мне в самом деле удалось смыть эту смертельную усталость и обиду. И я опять
стала такой же красивой, как всегда. Когда Люси, одев меня, передала мне
слова няни, что Ричард неспокоен, так как у него режутся зубки, я велела ей
обратиться к доктору Мак Эндрю.
Глаза Люси смотрели на меня с осуждением, она не могла представить себе
мать, которая не идет к собственному ребенку, когда он болен и зовет ее.
Через несколько минут я спустилась вниз. Мои близкие ждали меня в гостиной.
На минуту меня охватил ужас. Я чувствовала себя старухой, которая чудом
задержалась на этом свете. Я пережила свои лучшие годы и любовь ко мне
людей. И я с горечью подумала:
Боже мой! Что я наделала! Я хотела стать
творцом своей жизни и залила ее потоками крови. Я убивала случайно и
обдуманно, и ради чего, Боже? Чтобы эти трое жили здесь в богатстве, покое и
с чистой совестью? Чтобы я встречала их осуждающие взгляды? Что же я сделала
со своей жизнью?
— Сожалею, что заставила вас ждать, — я постаралась овладеть собой. — Мы можем ехать.
Карета въехала во двор мельницы, и лица сотни бедняков, казавшиеся
зеленоватыми в наступающем сумраке, обернулись к нам. Селия вышла первой, и
ее встретил невнятный приветственный гул. Такое же бормотание приветствовало
Джона. На нашу с Гарри долю досталось каменное молчание. Однако каждая
женщина присела передо мной в поклоне, и каждый мужчина приподнял картуз.
Гарри это потрясло, но он занял свое привычное место, произнес короткую
благодарственную фразу и дал знак вносить блюда.
Миссис Грин внесла огромный поднос с ломтями ветчины, цыплятами и говядиной.
Позади нее вайдекрские повара несли множество тарелок с сыром и золотыми
булками, выпеченными из нашего зерна. Но ни единого возгласа удовольствия не
раздалось при этом. Люди были голодные, но они почти отвыкли есть. Во время
рождественского обеда они вырывали друг у друга куски, они сражались как
дикие животные, сейчас все переменилось. Эти бедняки забыли вкус мяса и
удовольствие от еды. Они либо не ели, либо ели очень мало.
Вместо этого они старались унести что-нибудь с собой, они запихивали
огромные ломти хлеба в карманы, завязывали куски сыра и мяса в уголок
передника. Но даже тогда они не хватали еду, наоборот, они помогали один
другому. Более молодые помогали старикам, а те в свою очередь старались
подсунуть свой кусок матерям с детьми. Одна девушка, на лице которой застыло
отчаяние, была беременна, и ее соседи с мягкой заботливостью протягивали ей
самое лучшее, что было на столе. Они больше ничего не выхватывали друг у
друга. Голод выучил их дисциплине.
Зловещее темное небо тяжело нависло над нашими головами, но здесь, внизу у
реки, не чувствовалось ни дуновения ветерка, который раскачивал верхушки
сосен у усадьбы. Вдруг всех нас ослепила вспышка молнии и раздался страшный
треск, будто разом рухнула сотня деревьев.
— Мне очень страшно, — Селия вздрогнула и схватила меня за руку.
— Уведите ее отсюда, — повелительно приказал Джон, и Гарри
поднялся с места.
— Нам пора идти, — в наступившем мраке его голос казался сиреной
погибающего корабля. — Спасибо за вашу работу и доброй вам всем ночи.
Мы уселись в карету.
— Я не могу выносить такую жизнь. — Селия едва могла
говорить. — Эти люди умирают от голода. У их детей руки и ноги как
тростинки. Я не могу есть в усадьбе, пока в деревне голодают.
Внезапно новая вспышка молнии осветила происходящее. Бедняки все еще сидели
за столами, и на блюдах перед ними не осталось ни крошки. Ни одной маленькой
крошки даже на скатерти. В углу двора одного ребенка отчаянно рвало, он в
первый раз за полгода попробовал мясо. Его мать придерживала его голову, и
слезы тихо струились по ее лицу. Молодые люди не флиртовали друг с другом,
они сидели либо положив головы на стол, либо уставившись в пространство, ибо
голод и страх перед будущим убили в них все живое.
Меньше года потребовалось, чтобы шумный, веселый, радостный мир Экра
превратился в подобие кладбища. Я знаю, что тут произошло. Это я убила их.
Карета тронулась, лошади стали разворачиваться, и снова ослепительно
вспыхнула молния. Две сотни глаз смотрели на нас, они читали на моем лице
ужас, но не жалость. И тут я увидела, как взмахнула чья-то рука, и
инстинктивно пригнулась. Огромный камень разбил стекло кареты и осыпал нас
дождем осколков. К счастью, он никого не задел, но один осколок попал мне в
руку и застрял в ране. Но боли я даже не почувствовала.
&mdash
...Закладка в соц.сетях
