Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...ГЛАВА 17
Вместе с ними что-то ушло от меня тоже.
Я не слышала больше биения сердца Вайдекра. Я не слышала пения птиц. Тепло
пришло на нашу землю медленно, медленно, будто с трудом преодолевая холода,
и мое сердце не согрелось. В лесах стал раздаваться зов кукушки, запели в
небе жаворонки, но мое сердце не могло отогреться. Мое сердце не пело.
Наступила весна, на проталинах появились первые даффодилы, на лугах зацвели
цветы, деревья покрылись блестящей листвой, освободилась ото льда и
зажурчала наша Фенни, в Вайдекр пришла весна, но я все не могла оттаять от
зимнего холода.
Я не понимала, что происходит. Как будто я оглохла и ослепла. Ничто, ничто в
моей жизни не казалось мне реальным, я смотрела на расцветающую и зеленеющую
землю словно через призму толстого льда, отделившего меня от всего мира.
Я стала проводить много времени у окна, недоверчиво глядя на зеленеющий сад
и леса, продолжавшие жить так, будто ничего не случилось, будто мое сердце
билось в унисон со всей природой. Я не отваживалась выходить из дому. Я не
могла скакать верхом, поскольку я была еще в трауре. Но мне даже не хотелось
этого. Мне не хотелось пойти в поле. Отогревшаяся, влажная почва, казалось,
налипала на мои подошвы и тянула меня вниз подобно стоячему болоту, а не
нашей легкой, рассыпчатой земле. Когда же я выезжала в коляске, то мне
стоило неимоверного труда развернуть лошадь, послать ее в галоп и заставить
скакать прямо по дороге.
Весна не казалась мне такой прекрасной в этом году. Она была слишком яркой.
Ее зелень до боли резала мне глаза, и я щурилась, пытаясь разглядеть что-
нибудь вдали. И солнечный свет проложил глубокие морщины у моего рта и на
лбу.
Не знаю почему, мне больше не доставляло никакого удовольствия гулять по
моей земле. Точно так же для меня не было удовольствием ездить в деревню.
Крестьяне не пострадали из-за нехватки дров в эту зиму. Я очень хорошо
рассчитала время для огораживания. Они не могли бы упрекнуть меня в этом.
Никто не страдал от холода в этом году по моей вине. Не все я делала плохо.
Но они не верили мне. Подобно тому, как в год нашей любви с Ральфом все
цвело, вызванное к жизни моей магией, каждый зеленый росток проклевывался
силой моего благословения, так теперь, причина всех несчастий лежала у моего
порога. У Соуверов умерла корова, — и это была моя вина, так как ее не
пасли на хорошей общинной земле. Один из детей Холлзов заболел, — это
тоже была моя вина, так как мой муж, доктор, был далеко, а они другого не
могли себе позволить. Миссис Хантер сидела у погасшего очага и без слез
плакала, потому что ее сын умер. Это была моя вина, сказали они. Это была
моя вина.
И я сама знала это.
Когда мне приходилось проезжать через деревню, я держала голову высоко
поднятой, и мои глаза смотрели с вызовом. Никто не осмеливался скрестить со
мной взгляд. Но когда я увидела через окно неподвижно сидящую миссис Хантер
и заметила, что над ее трубой не вьется дымок, мои плечи невольно
опустились. Я не чувствовала себя готовой наглостью встретить несчастье на
моей земле. Я почувствовала страх, беспокойство, холод. И однажды днем,
отправившись к сапожнику, я высунулась в окошко и позвала миссис Мерри,
которая стояла неподалеку в группе сплетничающих женщин. Все лица
повернулись ко мне, замкнутые и настороженные, и я, не веря самой себе,
вспомнила время, когда все женщины мгновенно, с улыбками и радостными
восклицаниями, окружали мою коляску, спеша поделиться свежими новостями. А
сейчас они стояли неподвижно, подобно строгим судьям, и смотрели на меня
холодными глазами. Они расступились, чтобы пропустить ко мне миссис Мерри, и
меня поразило, с какой неохотой она приближалась ко мне, не допустив на свое
лицо ни тени улыбки.
— Что случилось с миссис Хантер? — спросила я, забирая поводья в
одну руку. — Она заболела?
— Это не физическая болезнь, — ответила миссис Мерри, глядя мне
прямо в глаза.
— Что ее беспокоит? — нетерпеливо продолжала я. — Ее очаг
пуст. Я проезжаю здесь третий день подряд, и она все так же неподвижно сидит
у холодной почерневшей плиты. Что с ней? Почему ее друзья не могут прийти к
ней и приготовить для нее еду?
— Она не позволяет этого, — ответила миссис Мерри. — Она не
хочет есть. Она не хочет ни с кем говорить. Она сидит так с прошлой недели,
когда получила известие, что ее Нед умер. Я прочла ей это письмо, поскольку
она неграмотная. Выслушав, она встала, взяла кувшин воды, залила огонь в
очаге и села у почерневшей золы. Когда я вернулась утром, все оставалось так
же. Я старалась сдержаться, но мои глаза метались в отчаянии.
— Она поправится, — сказала я. — Потерять сына — это для нее
большой удар. Она — вдова, и это был ее единственный ребенок.
— Гм, — этот неопределенный ответ показался мне ударом. Эта
женщина приняла моего ребенка, помогла мне в том пароксизме боли и
страданий, она обещала мне хранить тайну и сдержала свое обещание. А еще она
когда-то сказала мне, что я забочусь о своих людях, в точности, как это
делал мой отец.
— Это не моя вина, — проговорила я с неожиданной страстью. —
Я не ожидала, что так все повернется, я не планировала это. Я только хотела
увеличить наши доходы. Я не ожидала, что парни станут ломать забор. Мне
хотелось просто напугать их солдатами, чтобы они перестали дразнить меня. Я
не думала, что их схватят. Я не ожидала, что Гаффер так поступит. Откуда я
могла знать, что его повесят, Нед умрет, а Сэма сошлют так далеко. Я совсем
не предполагала этого.
В глазах миссис Мерри не было сочувствия.
— Вы, как плуг, который не собирался убивать лягушку, — медленно
заговорила она. — Вы, как коса, которая не собиралась калечить зайца.
Вы идете напролом и при этом не собираетесь убивать тех, кто стоит перед
вами. Поэтому они не могут обвинить вас, да, мисс Беатрис?
Я протянула к ней руку, к этой старой, мудрой женщине.
— Сейчас они во всем винят меня, — едва выговорила я. — Но
мой сын, он восстановит их права. Передайте миссис Хантер, я попрошу вернуть
тело ее сына, чтобы она могла похоронить его на кладбище нашей церкви.
Миссис Мерри покачала головой.
— Нет, мисс Беатрис, — твердо сказала она. — Я не стану
передавать ваши слова миссис Хантер. Это оскорбит ее.
Я задохнулась от обиды и, судорожно дернув поводья, послала лошадь в галоп.
Когда я поравнялась с группой стоявших женщин, я услышала, как что-то
ударилось о край коляски.
Кто-то бросил камень.
Кто-то бросил в меня камень.
Итак, я не могла больше ходить в лес, гулять по полям или навещать Экр этой
весной. Гарри ходил туда сколько хотел. Селия продолжала свои визиты, и это
она устроила, чтобы тело Неда Хантера привезли из тюремного морга и
похоронили на нашем кладбище. Она заплатила за похороны и за маленький крест
на его могиле. Когда она или Гарри бывали в деревне, их встречали с прежним
почтением. Но я не ходила туда. Только в воскресенье, отправляясь в церковь,
я отваживалась проходить мимо коттеджей с мрачно глядящими окнами. Мимо
погасшей трубы миссис Хантер. Мимо свежих могил на церковном кладбище, в
которых лежали Гаффер Тайк и Нед Хантер. А потом я медленно шла вдоль
прохода в церкви, мимо наших людей, взгляды которых были тяжелы, как
кремень.
Моя работа в том году проходила в конторе. Джон Брайен приезжал каждое утро
и получал приказания. Нашей землей, которая всегда чувствовала крепкую руку
хозяина, теперь управлял человек, не имеющий отношения к фермерству, в
прошлом городской управляющий. Он не был даже рожден в Вайдекре.
Со своими рабочими Брайен окончательно расчистил общинную землю и засадил ее
пшеницей. Беспокойств в деревне больше не возникало. Он отдал под пахоту
половину лугов, на которых раньше играли дети и где находились небольшие
наделы наших крестьян. Мы посадили пшеницу везде, куда только мог проникнуть
плуг. Но у нас все еще не было достаточно денег.
Я берегла состояние Джона для того, чтобы заплатить нашему кузену, и не
хотела трогать его из-за судебных издержек. Но они все росли и росли. Мы
взяли заем у мистера Левеллина, чтобы покрыть счета первых трех месяцев, но
потом столкнулись с проблемой выплаты по займу. Денег не предвиделось, пока
пшеница не созреет, а на полях еще даже не зазеленели ростки.
Ничто не шло мне в руки само. Я советовалась с Гарри, когда затевала это, но
сейчас я не осмеливалась показать ему реальные цифры. Мы должны были
выплачивать проценты по займу, судебные издержки, оплачивать медицинские
счета Джона, платить жалованье рабочим, покупать инструменты и семена. Все
это составляло суммы гораздо большие, чем мы ожидали, и нам уже пришлось
затронуть основной капитал. Мы потратились так сильно, что я уже начала
подсчитывать, через какое время папин, так долго и бережно собираемый
капитал будет израсходован. Затем нам придется продавать землю.
Всего этого было достаточно, чтобы держать меня взаперти, даже когда
прилетели ласточки и стали низко кружить над Фенни. В тревожной лихорадке я
каждое утро ждала почтальона с письмом от доктора Роуза, которое вежливо, но
неумолимо сообщило бы мне, что мой муж полностью здоров и собирает свои вещи
к отъезду.
Каждый день я ждала письмо, объявляющее о возвращении Джона. И каждый день я
молилась о письме, которое принесло бы мне согласие нашего кузена на
компенсацию. Каждое утро я чувствовала, что эти два события надвигаются все
ближе, принося мне либо победу, либо поражение.
Я победила.
Одним чудесным апрельским утром, когда даффодилы приветливо кивали золотыми
головками под моим окном, а птицы торжествующей песней приветствовали
солнечное утро, на мой стол легло письмо в кремовом конверте с печатью наших
лондонских адвокатов и их адресом. Велеречивым цветистым слогом они
сообщали, что наш кузен, Чарлз Лейси, принимает компенсацию и готов
отказаться от своих прав на наследие. Я победила. Победил Ричард. Ужас и
смятение последних месяцев схлынули и скоро будут забыты, будто их никогда
не было. Ричард будет расти на этой земле, как ее будущий хозяин. Я научу
его всему, что нужно знать будущему сквайру. Он женится на хорошенькой
девушке, уроженке Суссекса, которую я сама выберу для него, и у них родятся
дети, будущие наследники Вайдекра. Кость от моей кости, плоть от моей плоти.
Так начнется новая линия владельцев Вайдекра. Она протянется сквозь века. И
всего этого я добилась своим умом, хитростью и мужеством. Я сделала это,
хотя я потеряла сердце Вайдекра и любовь его людей.
Я долго сидела в молчании, держа в руках письмо, и меня омывали потоки
счастья, подобные солнечному свету. Я не двигалась долго, долго, наслаждаясь
ощущением победы. Только я знала, чего это мне стоило, чего это стоило
Вайдекру, чего это стоило людям Экра. Знала это одна я. Но было такое, чего
не знала даже я. Я завоевала землю для Ричарда, но нынешняя весна была
мертва для меня. И я не была уверена, что мои чувства могут вернуться ко мне
когда-либо. Люди обернулись против меня, и даже зелень травы и песнь дрозда
не могли пробить стену между миром и мной. Что ж, это цена, которую надо
платить, чтобы мой сын мог сесть в это кресло. Я платила, платила и платила,
и вот теперь награда уже была близка.
Я придвинула к себе лист бумаги и со вздохом написала нашим банкирам, веля
реализовать состояние Мак Эндрю, продать его долю и перечислить всю сумму на
банковский счет Чарлза Лейси. Для предупреждения возможных недоумений я
вложила в конверт уведомление об учреждении опеки. Покончив с этим, я начала
другое письмо, обращенное к нашим адвокатам, с приказом начать перевод
майората на имя моего сына и Джулии как объединенных наследников.
После этого я позволила себе опять помедлить несколько минут, размышляя
вновь и вновь о том, что же я делаю.
Сейчас я была так же нетерпелива, какой была в пятнадцать лет, сказав:
Сейчас
. Эти шаги будут дорого стоить Ричарду и Джулии. Пускай. Все это в
будущем. Я имею дело с
сейчас
. Я закрыла глаза на ту цену, которую мы
будем платить. На те закладные, которые я приняла. Я брала в долг у самой
себя, у земли, даже, некоторым образом у моего отца и у тех многих Лейси,
что жили на этой земле, ради того, чтобы посадить в кресло хозяина лучшего
из наследников. Долги будут заплачены в будущем.
Сложив и запечатав письма, я начала писать еще одно. Мистеру Левеллину. Я
предлагала ему еще одну закладную на Вайдекр, на те чудесные луга, лежащие
рядом с землями Хаверингов, которые Селия принесла в приданое. Если все
обернется к худшему и нам придется продавать землю, то я предпочту продать
их. Я не могу расстаться с землей, по которой я ездила с моим отцом, даже
ради его внука. Но мы нуждались в деньгах. Передача майората должна быть
подписана в самой палате лордов, а это стоит очень и очень дорого. Зеленые
ростки нашей пшеницы должны действительно стать золотыми в это лето, иначе
мы будем разорены.
— Беатрис! Ты сегодня выглядишь много лучше! — воскликнула Селия,
когда я присоединилась к ним с Гарри за завтраком.
— Я и чувствую себя много лучше, — ответила я, улыбаясь. На
завтрак была подана ветчина, зажаренная в сахарном сиропе с абрикосами и
обложенная пряными ломтиками говядины. — Что за чудо эта кухарка,
миссис Гау. Мы не зря платим ей жалованье.
— Почему ты вдруг так сказала? — удивленно подняла брови
Селия. — Все выученные в Лондоне повара стоят дорого. Я считаю, что мы
ей и так мало платим.
— Не беспокойся, Селия, — я улыбнулась и пожала плечами. — Я
не собираюсь ввести приходских рабочих в твою кухню. Просто я только что
провела все утро за счетами и сейчас на все смотрю оценивающе.
— Они не слишком плохи, Беатрис, — Селии нельзя было отказать в
наблюдательности. — Поскольку твои глаза сияют и ты кажешься очень
счастливой. Ты получила хорошие известия?
— Да, — призналась я. — Я получила письмо, которое сделало
меня очень счастливой.
Лицо Селии озарилось, будто освещенное светом тысячи свечей.
— Джон возвращается домой? — воскликнула она радостно.
— Нет, — раздраженно бросила я. — Джон не возвращается домой.
Это письмо касалось дел, в которых ты ничего не понимаешь. Я не получала
известий от доктора Роуза в этом месяце, но в своем последнем письме он
предупреждал, что Джону надо добиться еще очень многих успехов, прежде чем
он сможет вернуться домой.
Селия принялась тщательно изучать тарелку, и я догадалась, что в ее глазах
стоят слезы. Когда она взглянула на меня, ее губы дрожали от разочарования и
от крушения надежд.
— Извини, дорогая, — сказала она. — Я сказала это бестактно.
Я так много думаю о Джоне и о том, как вы несчастны, живя врозь, что это
было моей первой мыслью.
Я кивнула и занялась завтраком. Селия, как я заметила, ела очень мало и
отказалась от фруктов.
— Ты не собираешься в Бристоль, навестить его? — испытующе
спросила она. — Джон уже так долго в отъезде. Он оставил нас в первой
неделе декабря, а сейчас уже середина апреля.
— Нет, — голос мой был тверд. — Думаю, мне следует
придерживаться советов доктора Роуза. Едва ли Джону пойдет на пользу, если я
приеду, когда он совершенно не будет готов к этому визиту.
— Как хочешь, дорогая, — мягко согласилась Селия. — Но если
ты передумаешь, то я хотела предупредить тебя, что ты можешь спокойно
оставить Ричарда со мной. С ним все будет в порядке.
— Я знаю, — кивнула я. — Спасибо, Селия.
Все шло своим чередом. На полях созревала наша пшеница, которая должна была
оплатить наши расходы, адвокаты в Лондоне уже начали процесс в палате
лордов. В банковских кругах возникло некоторое недоумение по поводу моего
письма, но связанные доверенностью на учреждение опеки, они перечислили на
счет нашего кузена двести тысяч фунтов. Целое состояние для любого человека,
не оставившее и пенни мне и моему сыну.
Я излила на Чарлза Лейси этот водопад денег Мак Эндрю и не оставила ни пенни
для себя. Одним безрассудным жестом я швырнула к его ногам все состояние Мак
Эндрю, оставив Вайдекр без всякой защиты.
И мне пришлось обратиться к другим банкирам с просьбой о новой закладной.
В бристольской клинике доктора Роуза поправлялся мой муж. Его руки перестали
дрожать, а из глаз исчез лихорадочный блеск. Сквозь решетки на окне он мог
видеть зеленеющие верхушки деревьев и слышать хлопанье крыльев прилетевших
грачей. Он мог наслаждаться воркованием голубей. Он еще не знал, что он
нищий. Он не имел понятия, что я разорила его. Но он поправлялся, и его
разум обращался ко мне все с меньшим страхом.
Доктор Мак Эндрю постепенно понял, что несчастья последних месяцев не были
вызваны вами, — писал мне доктор Роуз с обычным тактом. — Он
говорит о вас, как об обычной смертной, а не об исчадии ада. Я знаю, как
сильно это расстраивало вас. Вы будете рады узнать, что эти ужасные
галлюцинации исчезли
.
Я улыбалась, читая это. Выздоровление Джона окажется весьма хрупким, когда
он вернется домой и обнаружит себя нищим, живущим за счет моей
благотворительности. Он не сможет даже послать письма своему отцу, без того
чтобы я не ознакомилась с содержанием.
Я думаю, он скоро сможет вернуться домой, — писал доктор Роуз. —
Я обсуждал с ним этот вопрос, и он уверен, что сможет нормально жить дома и
не злоупотреблять выпивкой. В настоящее время он воздерживается от
спиртного, но считает, что в состоянии противиться искушению, даже позволяя
себе выпить вина с друзьями или в семейном кругу. Он уверен, что научился
справляться с этим, и я считаю, что он прав
.
Я кивнула и перевернула страницу.
Джон, может быть, уже не сходит с ума от страха передо мной, но он ненавидит
и презирает меня. Я вздрагивала при мысли о том, как сильно он должен
ненавидеть меня, вспоминая, как его связали и насильно увезли в клинику по
моей команде. И я также ненавидела и боялась его. Если бы это было в моих
силах, он никогда бы не вернулся домой. Помимо острого ума и проницательных
глаз он обладал всей полнотой власти, данной ему людьми и законом. Он
понимал, что я собой представляю и что я совершила. Это пугало меня. Если бы
я могла, он остался бы в клинике навечно. Но я выбрала плохого доктора.
Доктор Роуз оказался честным, знающим врачом. Он встал на мою сторону,
поскольку моя история звучала убедительно, мое лицо было красивым, а мой муж
выглядел больным. Но его нельзя было просить оставить Джона там навсегда.
Джон возвращается домой.
И насколько я знала, он возвращается домой бороться со мной, защищать Селию
и ее ребенка. Прежде чем он окажется здесь, я должна выполнить все
задуманное. И передать Ричарду Вайдекр.
Я должна сделать это, пока Селия предоставлена самой себе. Пока она не имеет
поддержки со стороны Джона или, что гораздо хуже, он не рассказал ей обо
мне. Я должна очень умно и осторожно сообщить ей о передаче майората
совместно Ричарду и Джулии, прежде, чем она получит представление о реальном
положении вещей.
Я взяла ручку, лист бумаги и набросала легкий и уверенный ответ доктору
Роузу.
Что за чудесная новость! — писала я. — Мое сердце
переполнено счастьем. Но, увы! Моя невестка, которая была так расстроена
болезнью моего мужа, теперь больна сама. Я считаю, что было бы лучше, если
бы вы позволили Джону переждать в мире и спокойствии Бристоля этот трудный
момент и вернуться к нам, когда его горячо любимая семья вновь обретет
привычную гармонию и счастье
.
Я запечатала письмо своей личной печатью и, удовлетворенная, откинулась на
спинку стула.
Стоял разгар цветения вайдекрских даффодилов, и вся земля в розовом саду
казалась покрытой бледно-желтым облачком. Более светлые и изящные, чем
садовые нарциссы, эти цветы перешагнули границы сада и рассыпались по
выгону. И я видела, как склоняется к ним красивая морда Тобермори и изо рта
у него торчит громадный желтый пук цветов. Я пожалела, что рядом со мной нет
Ричарда, чтобы показать ему лучшего жеребца нашей конюшни в таком комичном
виде. На опушке леса, там, где кончался выгон, вся земля была покрыта сочной
зеленью, и даже самые крошечные растения, казалось, дышали отвагой и
осмеливались пробиваться прямо к солнышку. Все вокруг цвело и сияло радостью
жизни, и только я казалась единственной темной фигурой в этом хороводе
счастья.
В неожиданном порыве я вскочила из-за стола, накинула на плечи шаль и с
непокрытой головой вышла в сад. Я прошла через него легким, упругим шагом,
ощущая запах нарциссов. Через маленькую калитку я вышла на выгон, и
Тобермори, тут же увидев меня, побежал мне навстречу, выгибая свою
прекрасную шею и вскидывая маленькую голову.
Я потянулась погладить его, и он наклонил голову и стал обнюхивать мой
карман в надежде на лакомство.
— Там ничего нет, — нежно сказала я. — Совсем забыла о тебе.
Я принесу тебе что-нибудь вкусное попозже.
Мне казалось, что лед тает вокруг моего сердца, и я неспешно пошла в лес, к
Фенни, высоко катившей свои полные весенние воды. Тропинка заканчивалась тут
же на берегу, моста здесь не было, зато через речку был перекинут ствол
поваленного дерева. Кроме меня, им никто не пользовался, так как Гарри
боялся, что ствол сломается под его тяжестью, а Селия просто сюда не ходила.
Сейчас на середине дерева сидели трое младших детей Ходжеттов, свесив ноги в
воду и держа в руках небольшие самодельные удочки с привязанной ниткой. Они
были самыми младшими в этой семье, и Сара Ходжетт, родив двойню пять лет
назад, поклялась, что у нее больше не будет детей. Свое обещание она
сдержала, хотя по временам она и ее муж выглядели довольно странно.
— Хелло! — произнесла я, и мой голос был звонок, как пение птицы,
греющей свои перышки на солнышке.
Будто черная туча внезапно опустилась на солнечный лес. Пятилетние
двойняшки, очаровательные малютки с копной темных кудрей и ярко-синими
глазами, так подпрыгнули, что едва не упали в воду. Их сестра, девочка семи
лет с худеньким серьезным лицом, схватила каждую за руку и поволокла на
другой берег реки.
— Прошу прощения, мисс Беатрис, — пролепетала она и стала
подталкивать малышей к дому.
— Погодите! — позвала я. — Не уходите! Вы забыли ваши удочки.
Девочка все пятилась, не отводя от меня глаз, и я, легко ступив на
поваленный ствол, пробежала на середину, взяла удочки и протянула их детям.
— Не оставляйте здесь ваше хозяйство, — улыбаясь, произнесла я с
насмешливым упреком. — Вам удалось поймать лосося в этом году?
Девчушка резко оглянулась, и глаза ее расширились от тревоги.
— Мы не ловили ваших лососей, мисс Беатрис, — для пущей
убедительности прижимая руки к груди, проговорила она. — Малыши просто
играли в рыбную ловлю, мы ничего здесь не брали. Мы только играли здесь
прошлым летом, пока еще не знали, что этого нельзя. Малыши попросились опять
прийти сюда. Прошу прощения, мисс Беатрис, пожалуйста, простите нас!
Я едва могла разобрать этот поток слов и спрыгнула с дерева с удочками в
руке, чтобы отдать их детям и сказать, чтобы они играли здесь сколько угодно
и ловили рыбу. Конечно, они имеют право на это, право на детство, на
великолепное детство в Вайдекре, где леса тянутся много, много дальше, чем
могут пройти их маленькие ножки, и речка течет много, много быстрее, чем они
успеют пробежать по берегу.
— Подите сюда, — ласково сказала я и шагнула к ним.
Старшая из девочек вдруг дико закричала от ужаса и бросилась бежать к дому,
подталкивая впереди себя малышей. Младшая девочка упала и споткнулась, и
тогда сестра подхватила ее на руки и побежала, сгибаясь под непосильной
ношей. Я в два шага нагнала детей и, поймав старшую из малышек за плечи,
повернула ее лицом ко мне. Она в страхе смотрела на меня полными слез
глазами.
— Что случилось? — спросила я, мой голос звенел от
волнения. — Что с тобой происходит?
— Не присылайте солдат за нами, мисс Беатрис! — закричала девочка
в приступе страха. — Не присылайте солдат и не приказывайте нас
повесить. Мы не сделали ничего плохого. Мы ничего не сломали и не сожгли.
Пожалуйста, не приказывайте нас повесить, мисс Беатрис.
Мои руки отдернулись, будто ее худенькое плечо обожгло их. Я запрокинула
голо
...Закладка в соц.сетях
