Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...h; Только ты сама
можешь сделать все как следует, Беатрис.
— Я еду, — не раздумывая сказала я и выскользнула из кровати. Но
три недели полной неподвижности не прошли бесследно, и у меня закружилась
голова. Селия поддержала меня, и тут вошла Люси, неся мою бледно-серую
амазонку.
— Но я еще в трауре, — возразила я.
— Год уже почти прошел, — сказала Селия. — Сегодня слишком
жарко для черного бархатного платья. Надень это, ты ведь не собираешься
выезжать из поместья и никто не увидит тебя. Ты будешь чувствовать себя в
легкой одежде много лучше.
Меня не пришлось долго упрашивать, я быстро оделась и подошла к зеркалу.
Определенно я стала старше, и мое лицо потеряло то магическое очарование,
которым светилось в то лето, когда Ральф любил меня. Однако морщинки,
залегшие вокруг рта и между бровей, не лишили меня красоты. Я буду красива
всегда, до самой смерти. И ничто не украдет у меня этого. Но что-то в моем
лице стало другим. Изменилось его выражение.
Не обращая внимания на Селию и Люси, я подошла еще ближе к зеркалу. Волосы,
кожа — все осталось прежним, но лицо стало другим. Когда Ральф любил меня,
мое лицо было открытым, как открывается цветок мака ранним утром. Когда я
желала Гарри, тайны не затеняли блеска моих глаз. И даже когда Джон ухаживал
за мной, приглашал танцевать и накидывал на мои плечи шаль по вечерам,
улыбка освещала мои глаза. Сейчас они оставались холодными, даже когда я
улыбалась. Мое лицо стало замкнутым от тех тайн, которые мне приходилось
скрывать. Мои губы были крепко сжаты, лоб хмурился. К своему удивлению я
поняла, что к старости мое лицо станет, как у брюзги. Мне не удастся
выглядеть женщиной, у которой было самое счастливое в мире детство и
достойная зрелость. Я могу твердить себе, что жизнь доставляла мне все
удовольствия, но мое лицо скажет, что жизнь моя была тяжелой, а за все
удовольствия я дорого платила.
— Что случилось? — тревожно спросила Селия. Она поднялась со стула
и подошла ко мне, обвив рукой мою талию.
— Посмотри на нас, — сказала я, и она обернулась к зеркалу. Мне
вспомнился день, когда мы примеряли ее подвенечный наряд и мое платье
подружки невесты перед зеркалом, в ее спальне у Хаверингов. Тогда я была
неотразима, а Селия казалась бледным цветком. Сейчас мы стояли лицом к лицу,
и я убедилась, что годы были благосклоннее к ней. Она избавилась от того
испуганного вида, который у нее был, когда она жила у Хаверингов, и сейчас
она готова была смеяться и петь, как беззаботная птица. Жизненный опыт,
который она приобрела в борьбе против пьянства Джона, против Гарри, ее мужа
и господина, и против меня, ее лучшего друга, создал ауру достоинства вокруг
нее. Она не потеряла своей детской прелести, но теперь ее уязвимость была
задрапирована покровом достоинства и уверенности. В старости она будет не
только очаровательной, но и мудрой.
Селия не была злопамятной, но она никогда не забывала того эгоизма, с
которым я и Гарри пили на глазах трепещущего Джона вино и хвалили его. Она
никогда не доверится мне снова. И пока мы стояли рядом у зеркала, я бы не
могла предугадать, о чем она думает.
— Думаю, что тебе следует съездить на новые пшеничные поля, —
сказала она. — Это не будет для тебя очень тяжело, Беатрис?
— Нет, — улыбнулась я. — Скажи на конюшне, чтобы мне оседлали
Тобермори.
Селия кивнула и выскользнула из комнаты, прихватив шитье.
— Вы выглядите гораздо лучше, — сказала Люси, протягивая мне кнут
и перчатки. Но голос ее был холоден. — Никогда не видела леди, которая
поправлялась бы так же быстро, как вы, мисс Беатрис. Иногда я думаю, что
ничто не может остановить вас.
Несколько недель в постели хорошо сказались на моем здоровье. Я сильно
схватила Люси выше локтя и придвинула к себе.
— Мне не нравится твой тон, Люси, — тихо произнесла я. —
Совсем не нравится. Если тебе хочется поискать новое место, без
рекомендаций, с недельным жалованьем в кошельке и очень далеко отсюда, тебе
стоит только намекнуть.
— Прошу прощения, мисс Беатрис, — сказала она испуганно, но в
глазах ее сверкала ненависть. — Я не имела в виду ничего плохого.
С легким толчком я отпустила ее и вышла во двор. Оказалось, что там
прогуливается Джон, следя за голубями на крыше.
— Беатрис! — его глаза внимательно изучали мое лицо. — Вам
лучше, — сказал он уверенно. — Наконец-то.
— Да, — ответила я, и мое лицо осветилось счастьем от того, что он
уже не смотрит на меня как на смертельно больного пациента. — Я
отдохнула и чувствую себя великолепно.
Подвели Тобермори, на солнце его грива лоснилась, и при виде меня он
радостно заржал. Я сделала знак Джону, и ему ничего не оставалось делать,
кроме как подставить ладони под мой ботинок и подсадить меня в седло. Я
ощутила прилив радости, поставив ногу на его чистые докторские руки, и
наклонилась к нему.
— Вы видите на моем лице смерть, Джон? — спросила я
испытующе. — Вам не кажется, что вы немножко поторопились с диагнозом?
Лицо Джона было серьезным, а глаза холодными, как камень.
— Тебе стало лучше, — сказал он. — Но я все еще вижу смерть,
идущую за тобой. И ты знаешь это так же, как знаю я. Сегодня тебе лучше
потому, что светит солнце, и ты сидишь на лошади. Но ничего не изменилось
для тебя. Ты не так глупа, чтобы не видеть, что все вокруг вас разрушено.
Я отвернулась и потрепала Тобермори по холке, чтобы скрыть от Джона свое
лицо.
— А что вы собираетесь делать? — я прекрасно владела собой. —
Когда вы говорите о моей смерти, что вы собираетесь делать?
— Я буду заботиться о детях, — просто сказал он. — Лежа в
постели, вы совсем не видели Ричарда.
— И еще вы станете заботиться о Селии, — я хотела заставить его
вернуться к этой теме. — Поэтому вы не рассказали ей всего того, в чем
меня подозреваете. Когда она приехала к вам в горе и ужасе, вы утешили и ее,
сказав, что все исправите. И привезли ее домой к мужу, будто бы ничего не
произошло.
— Да, это так, — тихо сказал Джон. — Есть такие вещи, которые
женщине — хорошей женщине, Беатрис, — не полагается даже знать. Я рад,
что могу защитить Селию от чудовища в ее собственном доме, потому что я
знаю: чудовище умрет и лабиринт будет разрушен. Но в этих обломках должны
уцелеть Селия и дети.
— Ах, как высокопарно! — нетерпеливо оборвала я его. — Похоже
на романы, что читает Селия. О каком чудовище вы говорите? Какой лабиринт?
Что за чепуху вы несете? Мне придется опять отправить вас в сумасшедший дом.
Глаза Джона потемнели от этих слов, но лицо оставалось спокойным.
— Вы несете с собой разрушение, — уверенно ответил он. — Вы
придумали хороший план. Но цена за него слишком высока. Вам не справиться с
займом, и мистер Левеллин, скорее всего откажет в праве выкупа закладной. И
не только своей закладной, но и всех других. И когда он будет настаивать на
деньгах, вы начнете продавать. И продавать придется дешево, так как вы
будете очень спешить. Вайдекр лишится земли и былого процветания. Вам
повезет, если вы спасете хотя бы дом. А все остальное... — он широким жестом
показал на розовый сад, зеленеющий выгон, наполненные пением птиц леса и на
высокие светлые холмы, — все остальное будет принадлежать другим.
— Прекратите, Джон, — мой голос был жестким. — Прекратите
проклинать меня. Этот лабиринт разрушу именно я. Я расскажу Селии, что вы
любите ее и пили именно поэтому. Я скажу Гарри, что вы с ней любовники. И
когда она будет опозорена, лишена детей и разведена с мужем, вот тогда вам
действительно придется спасать ее. Если вы будете проклинать меня,
вмешиваться в мои финансовые дела, если вы свяжетесь с мистером Левеллином,
тогда я погублю Селию. И это разобьет ваше сердце. Так что, пожалуйста, не
пугайте и не кляните меня.
— Я не проклинаю вас, Беатрис, — его голос был так же спокоен, как
его глаза. — Ваше собственное проклятие — это вы сами. Вы сеете смерть
и разорение на своей земле.
Я рванула поводья и хлестнула Тобермори кнутом. Он взвился на дыбы, и его
переднее копыто ударило Джона в плечо. Джон отшатнулся к двери, я вонзила
каблуки в бока лошади, и мы понеслись по аллее, будто нам опять предстояла
скачка. Но бороться я должна была не с тем человеком, который так любил меня
когда-то.
Тобермори был счастлив, что вырвался из конюшни, а я счастлива, что скачу
верхом. Золотой солнечный свет лился на мое лицо и, как шампанское, согревал
мое сердце. В лесах, как сумасшедшие, пели птицы и где-то куковала кукушка.
Высоко в небе заливались жаворонки, земля дышала сладким запахом травы,
луговых цветов и зреющего сена. Вайдекр был вечным. Он оставался тем же
самым.
Но я стала другой. Я смотрела вокруг, но прекрасное зрелище не задевало
никаких струн в моей душе. Земля была такой же прекрасной и желанной, но она
не нуждалась во мне. Я стала здесь чужой. И скакала я, как всадник, едва
научившийся держаться на лошади. Седло подо мной было неудобным, а поводья
слишком тяжелыми. Мы с Тобермори не были единым существом, он даже не
услышал меня, когда я прошептала его имя.
Мой инстинкт не мог мне ничего подсказать, поэтому мне пришлось очень
внимательно вглядываться в посевы. Я скакала вдоль изгороди, увидев в ней
дыру, я привязала лошадь к кусту и спешилась. Сорвав толстую крепкую ветвь,
я заделала отверстие, но какой же тяжелой оказалась эта работа!
Потом мы поехали дальше, и по привычке Тобермори свернул на дорогу, ведущую
в деревню. В моем душевном оцепенении я забыла, что не была там почти месяц,
после того самого дня рождения. Конечно, они уже знали от наших слуг, как я
стояла в окружении камней, рассыпавшихся у моих ног, как я, едва передвигая
ноги, пошла к себе и как я несколько недель не могла подняться с постели. Я
не собиралась приезжать сюда: жить на земле Вайдекра и чувствовать себя
чужой — совершенно истощило мои силы, будто моя жизнь по капле покинула
меня. Но хотя мои пальцы онемели, а сердце болело, я сидела с прямой спиной,
как учил меня папа, голова была гордо поднята, и я смотрела только перед
собой.
Путь в Экр проходил мимо церковного кладбища, У ограды которого высились два
небольших холмика. На них не было ни креста, ни могильной плиты, только
свежие цветы. Первые самоубийцы за всю долгую историю Вайдекра.
Мы свернули налево и поскакали по улице. Я никого не боялась, в своем
странном оцепенении. Что еще крестьяне могли мне сделать? Они отказали мне в
своей любви, они научились ненавидеть меня. Они осмелились на скрытые угрозы
и детскую жестокость. Но больше они ничего не могут сделать. Я могу
проезжать здесь хоть каждый день моей жизни. Если они посмеют причинить мне
вред, я разорю эту деревню. Я сожгу крыши над их головами. И они знают это.
Около одного домика склонилась женщина, пропалывая коротенькую грядку
овощей. Подняв голову, она увидела меня и вдруг, резко схватив ребенка за
руку, кинулась в дом. Дверь за ней захлопнулась со стуком, прозвучавшим, как
выстрел. И как будто, чтобы отвлечь меня от ее дерзости, — хотя я
прекрасно знала ее имя, Бетти Майлс, — захлопали двери каждого
коттеджа. Крестьяне видели меня сквозь маленькие оконца, они слышали стук
копыт моей лошади, и каждый кинулся к двери и захлопнул ее со всей силой.
Экр заперся от меня, так же, как закрылась от меня его земля.
По дороге домой я только раз остановилась, чтобы взглянуть на огромное поле
пшеницы, раскинувшееся на общинной земле. Как по мановению волшебной
палочки, все приметы этого чудесного места исчезли под зеленым покрывалом
пшеницы. Два глубоких оврага превратились в едва заметные полоски. Яма в
земле, оставшаяся после выкорчевки огромного дуба, казалась небольшой
воронкой. Тропинки, которые вели к этому дубу, просто исчезли. И мне,
сидящей высоко на лошади, казалось, что ничего этого никогда и не было и
пшеница растет на этой земле уже тысячу лет.
Когда я вернулась домой, все пили чай в гостиной, и только Гарри
приветствовал мое появление.
— Я рад, что ты опять проведала землю, — сказал он радостно, но
несколько невнятно, из-за фруктового кекса, которым он набил себе рот.
Селия, заметив мою бледность, тревожно взглянула на Джона, и он поднял на
меня изучающие, нелюбящие глаза.
— Чашечку чая, — предложила Селия, — ты выглядишь усталой.
— Но чувствую себя прекрасно, — нетерпеливо отмахнулась я. —
Ты оказалась права, Селия, урожай будет отличный. При хорошем лете мы в один
год избавимся от долгов.
Из-под ресниц я взглянула на Джона. Он усмехнулся, и я догадалась, что
деньги Мак Эндрю купили все секреты торговцев и банкиров и Джон знает, что
за один год нам мало что удастся сделать. Удача придет к нам не раньше, чем
через пять лет.
— Отлично! — обрадовался Гарри. — Я особенно рад, Беатрис,
что ты поправилась, так как хотел, чтобы ты сводила на поля лондонского
торговца пшеницей, который приезжает сюда на следующей неделе.
Я грозно взглянула на Гарри, но слово уже было сказано.
— Лондонский торговец? — быстро переспросил Джон. — А что он
хочет? Я думал, вы никогда не продаете урожай в Лондон.
— Мы и не продаем, — кротко ответила я. — Но этот человек,
мистер Гилби, случайно оказался в наших местах и хотел бы взглянуть на наши
поля, чтобы получить представление о пшенице в Суссексе.
Гарри открыл было рот, а Джон посмотрел на меня с такой открытой насмешкой,
которая свидетельствовала, что он считает меня наглой лгуньей.
— Может быть, с ним лучше не встречаться, Гарри? — мягко
предложила Селия. — Вдруг он предложит хорошую цену, и ты не сможешь
ему отказать. А ты всегда говорил, что зерно должно оставаться там, где его
вырастили.
— Я помню, — нетерпеливо отмахнулся Гарри, — но времена
меняются, дорогая. Старые идеи о маленьких рынках и грошовых сделках сейчас
устарели.
— И не подходят для бесед в гостиной, — вмешалась я. — Селия,
можно мне еще чаю? И нет ли у нас бисквитов с глазурью?
Селия засуетилась над вазой, но по ее лицу я догадалась, что она не
удовлетворена ответом. Джон, стоя У камина, поглядывал то на Гарри, то на
меня, будто перед ним находились два медицинских экспоната, представляющие
низшие формы жизни.
— Итак, вы не будете продавать ему зерно? — сдержанно спросил он,
прекрасно зная, что у нас нет другого выхода.
— Нет, — с уверенностью произнесла я. — Если только самую
малость. Пшеницу с новых полей, которая все равно не поступала на рынок в
прошлом году. Было бы глупо везти ее в Мидхерст и сбивать там цену.
— В самом деле? — заинтересовался Джон. — А я было подумал,
что после тяжелой и голодной зимы дешевый хлеб был бы спасеньем для бедных.
— О, да! — воскликнула Селия с энтузиазмом. — Пообещайте,
пожалуйста, что прибыли пойдут на бедных, Гарри, Беатрис! Они пережили
ужасную зиму. Но одно хорошее лето, и Вайдекр будет счастлив и сыт опять.
Я потягивала свой чай и молчала. Селия была женой Гарри, а он клялся, что не
потерпит глупых сентиментальных вмешательств в наши дела. Но он шаркал под
столом ногами и смотрел на меня, ожидая поддержки. Я выжидала, и ему
пришлось выступить против неуместного приступа христианского милосердия
Селии.
— Я не хочу это обсуждать, — наконец, решился он. — Селия, вы
с Джоном правы в том, что о бедных нужно заботиться. Я и сам за них
переживаю. Никто не хочет, чтобы они голодали. Но если они так беспечны, что
женятся и заводят огромные семьи, не зная на что собираются жить, то едва ли
они заслуживают таких забот. Конечно, никто не будет голодать в Экре, но
содержать целую деревню я тоже не могу.
— Не можете или не хотите? — поинтересовался Джон.
— О, давайте переменим тему! — вмешалась я. — Сквайр Гарри
все сказал. Пока стоит хорошая погода, в Экре все в порядке. Гораздо веселее
обсудить планы на лето. Я очень хотела бы показать Ричарду море. Мы не можем
устроить небольшую поездку на побережье?
Селия выглядела недовольной, но она не решалась на открытое выступление
против Гарри, и тема была закрыта.
После этого, конечно, я приняла все меры к тому, чтобы удалить Селию и Джона
из поместья на день визита мистера Гилби. Я заботливо напомнила Селии о
необходимости покупки новых башмачков для обоих ребятишек, местный сапожник
недостаточно хорошо выделывал кожу — его башмаки подходили для взрослых, но,
разумеется, не годились для двух маленьких принцев — и мы решили поехать все
вместе в Чичестер и взять обоих детей. Но в последний момент меня одолела
ужасная головная боль, мне пришлось остаться, и я смогла утешиться, только
глядя, как удаляется в коляске веселая компания, состоящая из двух детей и
трех взрослых.
Мистер Гилби оказался пунктуальным человеком. Но это было единственное, что
мне в нем понравилось. Это оказался высокий, аккуратно, даже щеголевато
одетый мужчина с лицом ласки и пронырливым взглядом. Он непрестанно
кланялся. Ему было известно, что прежде вайдекрская пшеница не появлялась на
лондонском рынке. Обычно ее сначала предлагают людям, которые заработали ее
своим трудом. Кроме того, мистер Гилби прекрасно знал, что каждый сквайр
недолюбливает и остерегается лондонских торговцев и дельцов, которые так и
норовят обмануть и обсчитать помещика. Он успел выяснить, — и я
боялась, что это известно еще половине Сити, — что поместье отягощено
долгами, а расписки и закладные находятся в руках мистера Левеллина,
банкиров и двух других лондонских торговцев. Он знал все это так же хорошо,
как я, но ничем этого не показывал.
Мистер Гилби внимательно оглядел наши леса, мысленно оценивая их, и обвел
взглядом поле пшеницы, к которому я его привезла.
— Это все? — спросил он.
— Да, — коротко ответила я.
Он кивнул и попросил меня остановить коляску. Я так и сделала и долго потом
ждала, пока он прогуливался вдоль поля, ступая, как хозяин. Потом он сорвал
полную горсть колосьев, очистил их от серо-зеленой шелухи, кинул в рот и
принялся задумчиво жевать, напомнив мне саранчу, которую я как-то
неосторожно привезла на свое поле. Единственный способ сдержать мое
отвращение к нему — было оставаться такой же холодной и бесстрастной, как
он. Это оказалось легко сделать. Боль от того, что я пустила этого торговца
на землю, хотя мой отец клялся не иметь с ними дела, обратила меня в лед.
— Хорошо, — сказал мистер Гилби, забираясь в коляску. —
Отличная пшеница, многообещающая. Но это весьма ненадежное дело — покупать
урожай на корню. Вам придется оплатить риск, миссис Мак Эндрю.
— Разумеется, — мирно согласилась я. — Не хотите ли взглянуть
на нижние поля?
Он кивнул, и мы отправились туда. Я старалась не смотреть по сторонам. Слева
простиралась плантация, которую с такой любовью посадил мой отец. Но деревья
уже не принадлежали нам. Они были проданы мистеру Левеллину, даже не успев
вырасти. А сейчас я продавала зерно, которое было еще зеленым. Ничто больше
не принадлежало Вайдекру. Ни деревья. Ни поля. Ни я сама.
Когда мы подъехали к полю, мистер Гилби опять вышел. На этих северных
склонах, пшеница оказалась ниже и те колосья, которые он методично жевал,
были совсем зеленые, но вызвали его одобрение.
— Хорошо, — сказал он опять. — Но рискованное дело. Очень
рискованное.
Он ходил по моим полям и смотрел в мое небо так, будто смог купить его тоже.
И было ясно, что голубые небеса и горячая земля были покупкой тоже
хорошей,
но рискованной
.
Мистер Гилби захотел посмотреть поля на общинной земле, и нам пришлось
проехать через Экр. Ни одна дверь не открылась, ни одно лицо не выглянуло в
окошко, пока мы проезжали по улице, будто в деревне никого не осталось.
— Очень тихое место, — заметил мистер Гилби.
— Да, — сухо отозвалась я, — но не пустое, можете быть
уверены.
— Затруднения с бедными? — вопросительно поднял он брови. —
Не могут приспособиться? Или просто не хотят?
— Нет, — коротко ответила я.
— Плохо дело, — пробормотал он. — Никаких пожаров поблизости
не было? Урожай не портят? Набеги на амбары не делают?
— У нас не бывает ничего такого, — отрезала я. — Они
жалуются, но на большее не осмеливаются.
— Хорошо, — сказал он. — Но рискованно.
— Рискованно? — переспросила я, стегнув Соррель и стремясь скорее
покинуть эту вымершую улицу.
— Рискованно, — повторил торговец. — Я даже не стану
рассказывать вам, сколько трудностей у меня с доставкой зерна в Лондон. Я
видел матерей, ложившихся на дорогу прямо с детьми. Я видел отцов,
останавливающих мои фуры с зерном и проклинающих кучеров. Меня самого пару
раз задерживала толпа. И мне пришлось раз даже продать им зерно по рыночной
цене, чтобы они меня отпустили.
— Здесь такого не случится, — твердо пообещала я, но холодок
мрачного предчувствия пробежал у меня по спине.
— Будем надеяться, — согласился он. — Суссекс сейчас
спокойное место.
Мы вернулись домой, и я пригласила его в свою контору.
— Очень приятная комната, — произнес он, оглядываясь по сторонам.
— Благодарю вас, — нехотя сказала я и велела подать чай.
Пока Страйд сервировал стол, мистер Гилби с одобрением оглядел мои книжные
полки, потрогал стул и даже легким движением попробовал, как он вращается.
Затем он постучал пальцами по спинке стула и пошаркал ногами по ковру. Даже
пока он пил чай, его глазки все бегали вокруг, рассматривая и ореховые
двери, и сейф для наличных денег под моим столом, а уши прислушивались к
пению птиц и жужжанью пчел за окном. Комфорт и элегантность комнаты,
обставленной более сотни лет назад, произвели на него впечатление.
— Вот мое предложение, — наконец сказал он, доставая лист
бумаги. — Я не стану торговаться с вами, миссис Мак Эндрю, вы для этого
слишком хороший хозяин. И знаете, сколько стоит ваша пшеница. Она хороша, но
дело рискованное. Мне не понравились ваши дороги, они слишком опасные, и мне
не понравилась ваша деревня, она слишком пустынная. Но урожай ваш хорош. И
вот моя цена.
Я взглянула на бумагу. Это было меньше, чем я надеялась, много меньше. Но
это было втрое больше того, что мы получили бы на рынке в Мидхерсте, и вдвое
больше, чем на рынке в Чичестере. Притом он платил мне сейчас, а не через
шесть недель, когда зерно созреет. Сейф был почти пуст, а срок выплат
подходил в июле. Я не могла бы отказать ему, даже если бы захотела.
Мы никогда прежде не занимались торговлей за пределами графства. Но если
мистер Гилби ожидает, что наши люди могут восстать против меня, что они
станут угрожать мне, то я не стану колебаться. Я не хотела, чтобы наши
крестьяне голодали или страдали, но они должны внести свою лепту в
завоевание земли для Ричарда. И когда Ричард станет сквайром, каждый
вынужден будет признать, что это стоило жертв.
Но когда мистер Гилби заговорил о пустынных и опасных дорогах, меня охватил
страх, что я восстановлю против себя весь Экр. Где-то поблизости бродил
Каллер. Он угрожал мне еще в прошлом году. В этом году он прислал мне эту
ужасную трутницу. Он ясно дал понять, что намеревается все сжечь. И в таком
случае, лучше мне иметь золото, чем пшеницу в поле и зерно в амбарах. Он не
сможет поджечь золото. И напасть на меня в этой комнате.
— Я согласна, — равнодушно сказала я.
— Хорошо, — ответил торговец. — Вы получите чек в течение
двух дней. Урожай вы сожнете сами?
— Да, — сказала я. — Но фуры должны быть ваши. У нас нет ни
телег, ни лошадей для доставки зерна в Лондон.
— Договорились, — согла
...Закладка в соц.сетях
