Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...одумать о здоровье мамы.
Я издала долгий, леденящий душу смех.
— Тогда ступай, — сказала я. — Иди выполняй свой долг, ты,
трехгрошовый сквайр.
И я отвернулась от него с отвращением.
Пока они не вернулись, я стояла как статуя, глядя в лицо мамы.
Гарри почти внес Джона на руках. Тот был в невменяемом состоянии от
усталости и вина. Хоть Гарри облил его водой, он все еще не мог очнуться и
двигала им исключительно его профессиональная выучка. Его мастерство
светилось, как факел, в его полуразрушенном
я
. Видит Бог, что это правда,
и к тому же очень странная правда: я больше всего любила Джона в эту минуту,
когда он, выныривая из моря усталости, опьянения и несчастья, всматривался в
мамино зеленое лицо и дрожащими пальцами искал ее пульс.
— Выйди, Гарри, — сказал он. Его дыхание отдавало перегаром, но
никто не осмелился бы ослушаться его.
Мы с Гарри выскользнули из комнаты, как воры. Он бросился в гостиную, чтобы
привести там все в порядок, я — в западное крыло за сумкой Джона.
Вернувшись, я застала ужасную картину: мама металась головой по подушке и
повторяла снова и снова:
Гарри, Гарри, Гарри!
С холодной ясностью я поняла, что она все знает, что она все поняла, что ее
надтреснутый голос зовет ее сына из преисподней, из темного мрака греха, из
объятий его сестры, из его взрослой жизни, обратно в его безгрешное невинное
детство.
— Гарри, — простонала она. — Гарри, Гарри, Гарри!
В паническом ужасе я взглянула на Джона. Его глаза были пусты и безучастны.
Он еще не сосредоточил свой отточенный опытом ум на ее словах.
— Гарри! — монотонно повторяла мама. — Беатрис!
Глаза Джона были пустыми, но я знала, что это продлится недолго. Он проложит
путь к смыслу ее слов. Я выбрала этого умного, незаурядного человека,
поскольку еще не встречала таких, как он, его разум поразил меня, но теперь
я направила силы его ума против меня самой. И я не могла предугадать, где
его пытливость захочет остановиться.
— Я хотела только мою книгу, — произнесла мама, как будто это все
объясняло. — О, Гарри! Беатрис! Нет!
Но Джон не думал о том, что она говорит, он прислушивался к ее дыханию,
следил за движением рук на простыне.
— У нее был шок, — сказал он мне, словно сообщал диагноз студенту
Королевского университета. — Он оказался слишком силен для нее, но я
пока не понимаю, отчего это произошло. Она очень травмирована. Если ее
отвлечь от этих мыслей, чем бы они ни были вызваны, хотя бы на два-три дня,
она выживет.
Джон вынул из своей поношенной потертой сумки флакон и недрогнувшей рукой
отсчитал четыре капли, хотя я видела, что при этом усилии у него на лбу
выступил пот.
— Каждые четыре часа она должна принимать по четыре капли
лауданума, — сказал он. — Ты поняла меня, Беатрис?
— Да, — ответила я.
Опытной рукой он приподнял мамину голову и дал ей выпить лекарство. Затем
уложил ее обратно на подушки и осторожно расправил их.
— Гарри, Гарри, Гарри! — звала она, но ее голос стал тише.
— Вам, тебе или Гарри, придется посидеть с ней, — заботливо
посоветовал Джон. — Не забывайте давать ей лекарство. Но не больше
четырех капель, и только через четыре часа. Тогда она сможет заснуть. Ты
понимаешь?
— Да, — опять произнесла я, мой голос был пуст.
— Если случайно дать больше, ее сердце может остановиться, —
предупредил он меня. — Она нуждается в отдыхе, но превысив дозу
лауданума, ты можешь потерять ее.
— Да, — монотонно повторила я.
— Четыре капли, через четыре часа, — опять подчеркнул он.
Его инструкции, невнятное бормотание, доносившееся с постели, сознание моего
греха и захлопнувшейся за мной ловушки, — все это делало спальню
похожей на преисподнюю. Свечи оплывали, и тени подступили к нам вплотную.
Мой брат, который ввел меня в грех, предпочел уединиться. Опять я была
совсем одна.
Джон с усилием закрыл свою сумку и спотыкаясь пошел к двери.
— Не забудь, что я сказал тебе, Беатрис, и передай это Гарри.
— Хорошо.
Выходя из комнаты, он вынужден был тут же ухватиться за перила, чтобы не
упасть. Я высоко подняла подсвечник, чтобы посветить ему. У двери в
библиотеку он сильно пошатнулся и чуть не упал. Я поставила ему подсвечник
и, как привидение, скользнула за ним.
— Побудь с мамой, — велела я Гарри, который, как припозднившийся
гость, неловко стоял у дверей. Я подождала, пока он зайдет в мамину спальню
и закроет за собой дверь, и второй раз за этот день вошла в библиотеку,
собрав все свое мужество.
Джон сидел там же, где провел весь день. Но теперь перед ним стояла новая
бутылка и чистый стакан.
— Что могло вызвать мамин приступ? — комната была освещена только
призрачным лунным светом, лившимся через окно.
Он смотрел на меня, сморщившись как маленький ребенок, внезапно разбуженный и не понимающий, где он.
— Я не знаю, — выговорил он. — Она все время повторяет
Гарри
,
Беатрис
, будто только вы двое можете спасти ее. Но я не знаю, что
это значит. И почему она говорит:
Я только пришла забрать свою книгу
. Ты
понимаешь что-нибудь, Беатрис?
— Нет, Джон. — Я лгала снова и снова. — Не понимаю. Очевидно,
что-то ее сильно расстроило, но я не знаю, что это могло быть и какую книгу
она читала.
Тут он обернулся ко мне, и я поняла, что вот сейчас он забыл о своей
пациентке и вспомнил о своей жене.
— Уходи, Беатрис, — жалобно произнес он. — Бог свидетель, я
хочу простить тебя и забыть все, что произошло, но я так устал. Я сделал для
твоей мамы все, что нужно, я уверен, что она будет жить. Я обещаю тебе, что
поговорю с тобой завтра. Но сейчас мне нужно остаться одному. Я должен
пережить это. Все в моей жизни перевернулось вверх дном. Дай мне немного
времени. Завтра я стану самим собой.
Я кивнула и наклонилась поцеловать его лоб.
— Мне очень жаль, — сказала я, и на этот раз не солгала. — Я
сделала так много плохого, ты даже не знаешь сколько. Но я очень сожалею о
том горе, что причинила тебе. Я люблю тебя, поверь мне.
Его рука слегка коснулась моей, но только слегка.
— Я знаю, Беатрис. Пожалуйста, оставь меня сейчас. Я пьян и устал, мне
трудно говорить.
Наклонившись, я еще раз поцеловала Джона и, как могла, тихо, вышла из
библиотеки. У двери я помедлила и оглянулась. Он уже был погружен в себя. Я
видела, что он налил еще стакан, сделал глубокий глоток. Мир показался мне
горьким и жестоким.
Я не могла сидеть спокойно в библиотеке и размышлять. Наверху стонала в
кровати моя мать. А моя земля звала меня к себе. Как всегда, меня ждала
работа.
Гарри сидел рядом с мамой, его лицо было таким же белым, как и ее.
— Беатрис, — вскинулся он, едва я вошла в комнату. Он оттащил меня
от кровати и заговорил свистящим шепотом: — Беатрис, мама знает! Она видела
нас! Она говорит об этом во сне. Что нам делать?
— Прекрати, Гарри! — грубо оборвала я его, не в состоянии
успокаивать его совесть в то время, когда мой муж нуждается в отдыхе от
моего присутствия, а сердце моей матери готово разорваться от моего
приближения, будто я демон Смерти.
— Прекрати, Гарри! Все слишком плохо для того, чтобы ты тут разыгрывал
королеву-девственницу.
Гарри, пораженный моим тоном, уставился на меня, и я подтолкнула его к
выходу.
— Одному из нас надо остаться с мамой, чтобы дать ей лекарство. Я
побуду здесь до трех или четырех часов, чтобы ты пока отдохнул. Сейчас иди и
спи.
Он открыл рот, чтобы возразить, но я опять подтолкнула его.
— Ох, иди уж, Гарри! Я просто больна от этой ночи и от тебя. Иди
вздремни сейчас, чтобы я могла поспать позже, а утром мы постараемся решить,
что нам делать.
Отчаянный тон моих восклицаний прервал стародевические вздохи Гарри, и он,
не говоря больше ни слова, поцеловал мои сжатые кулаки и исчез в коридоре. Я
повернулась на каблуках и направилась к маминой постели, как приговоренный
идет на эшафот.
Мама опять застонала и заметалась на подушках, но под влиянием лауданума
быстро успокоилась. Мне предстояло не очень приятное бодрствование. Внизу
находился мой муж, который предпочел напиться и заснуть, чем разговаривать
со мной. В своей спальне Гарри уже свернулся калачиком, согревшись в чистом
и безгрешном тепле Селии. Мама в своей постели боролась со смертельным
зрелищем, вероятно, стоявшим перед ее глазами. Одна я бодрствовала этой
ночью. Как ведьма, я сидела на стуле, следя, как серебряный лунный свет ткет
свою паутину между мной и маминой кроватью. Я сидела, набираясь сил от
спящей черной земли за окном, и выжидала.
Спустя некоторое время я поднялась и склонилась над мамой, она
забеспокоилась, будто почувствовав мой взгляд, но не проснулась. Я
всмотрелась в ее бледное лицо, прислушалась к прерывистому дыханию и
удовлетворенно улыбнулась. Подошло время дать маме лекарство. Пора будить
Гарри.
Как привидение, я выскользнула из комнаты и постучала к ним в дверь. Открыла
мне Селия.
— Гарри спит, — ответила она шепотом. — Он сказал мне, что
ваша мама больна. Может, я пойду посижу с ней?
Я улыбнулась. Все складывалось как нельзя лучше после того, как лунный свет
показал мне дорогу к маминой кровати.
— Спасибо, Селия. Спасибо, моя дорогая, — благодарно прошептала
я. — Я так устала. — Я протянула ей флакон лауданума.
— Дай ей это через полчаса, — сказала я. — Прежде чем
возвращаться в библиотеку, Джон объяснил мне точно, что надо делать.
Селия взяла лауданум и кивнула.
— Я уверена, что это ей поможет. Как себя чувствует Джон?
— Он сейчас отдыхает, — ответила я. — Он был так внимателен к
маме, Гарри потом тебе расскажет. И так ясно все объяснил.
Селия опять кивнула.
— А теперь иди и поспи, — велела она. — Я позову тебя, если
что. Сейчас тебе нужен отдых, Беатрис. Я дам ей лауданум, как велел Джон.
Оставив Селию с мамой, я тихо спустилась по лестнице. Около библиотеки я
немного помедлила, затем толкнула дверь и вошла.
Звезды и луна заливали все неясным светом, и я могла видеть, как опустился
человек, однажды полюбивший меня. Он все еще сидел на стуле, но ночью его
вытошнило, и его дорожный жакет, ботинки и все вокруг было заляпано рвотой.
К тому же он разбил свой стакан и, видимо, пил прямо из бутылки, потому что
она была пуста. Его сумка с медикаментами валялась на полу, и все таблетки и
склянки высыпались из нее.
Не отводя глаз от непристойно раскинувшегося, мокрого, запачканного тела, я
медленно, медленно попятилась к двери, затем закрыла ее за собой и заперла
на ключ. В мои планы совсем не входило, чтобы преданная прислуга или
камердинер почистили молодого мужа мисс Беатрис прежде, чем она его увидит.
Затем я проскользнула в западное крыло, в свои комнаты.
Моя служанка спала, поэтому я сама скинула свое платье и потное белье. Целых
полжизни назад оно лежало подо мною скомканное, чтобы не мешать мне
совокупляться с Гарри. Я с отвращением бросила его на пол. Из шкафа я
достала пеньюар, розовый и манящий, как ранняя заря. Сегодня мне понадобятся
все мои силы. Вода в кувшине была очень холодная, но я брызгалась и
обливалась ею, пока не почувствовала себя бодрой и посвежевшей. Из всех
людей в этом доме я одна должна быть отдохнувшей и сосредоточенной.
Сегодняшний день может перевернуть всю мою жизнь. Мне ничего нельзя
упускать.
Я скользнула в прохладный шелковый пеньюар, накинула на плечи шаль и уселась
на стул. Прошло, должно быть, около часа, как я оставила Селию, но я
продолжала спокойно ждать, поставив ноги на маленькую скамеечку. Вдруг я
услышала неистовый стук в дверь и отчаянный голос Селии, зовущий моего мужа.
— Джон! Джон! Проснитесь!
Потом она начала барабанить в мою дверь. Я открыла ее и вышла на лестницу,
притворяясь, что спала.
— Что произошло? — спросила я.
— Мама! — отчаянно проговорила Селия. — Я дала ей лауданум,
как ты сказала, и она заснула. Но сейчас я не могу нащупать ее пульс, и, по-
моему, она холодная.
Я протянула ей руки, и она уцепилась за них, ее лицо в полумраке казалось
таким юным и напуганным. Мы сбежали по лестнице вниз.
— Джон? — спросила я.
— Я не могу разбудить его, он, кажется, заперся, — виновато
ответила она.
— У меня есть запасной ключ, — и я широко распахнула дверь, чтобы
Селия могла видеть этот хаос.
Свет падал на костюм Джона и заляпанные следами рвоты камин и бесценные
ковры. Во сне он опрокинул бутылку и теперь лежал лицом в луже сильно
пахнущего виски. На бархате диванных подушек валялись комки грязи. Мой муж,
восходящее светило медицинской науки, лежал как собака в собственной
блевотине, даже не пошевельнувшись при нашем появлении.
Я громко позвонила в колокольчик и, взяв кувшин, плеснула ему водой в лицо.
Он застонал. Со стороны кухни я услышала хлопанье домашних туфель и
приближающиеся шаги, а сверху по лестнице — шлепанье босых ног Гарри.
Они с кухаркой появились одновременно.
— Маме хуже, а Джон — пьян, — отчетливо сказала я Гарри, надеясь,
что каждое мое слово станет известно округе.
— Иди к маме, — властно распорядился Гарри. — Я разбужу
Джона. — Он наклонился над моим мужем и перетащил его на стул. —
Принесите холодной воды, — приказал он кухарке, — затем пару пинт
горчицы и кувшин теплой воды.
— А после этого разбудите конюхов и Страйда, — добавила я,
направляясь к лестнице. — Одного из них надо послать в Чичестер. Нам
нужен компетентный доктор.
Я проигнорировала испуганное восклицание Селии и прошла к маме.
Как я и думала, она была мертва.
Ей не пришлось страдать, и я была рада этому. В отличие от папиной, тяжелой
и болезненной смерти, ее уход в небытие оказался легким соскальзыванием в
сон. От всей души я пожелала, чтобы ее смерть была последней в Вайдекре. Она
лежала на богатых кружевных подушках в нарядной белой с золотом кровати.
Лекарство послало ей спокойные видения перед смертью. От чрезмерной его
дозы, данной любящей рукой ее невестки, она ускользнула от ужасающего
кощмара правды в небесный покой.
Я опустилась на колени перед кроватью, прижалась лбом к ее руке и уронила
легкую слезу на вышитые простыни.
— Ее больше нет, — сказала Селия.
— О, да, — мягко отозвалась я. — Как мирно она ушла, Селия. Я
должна быть счастлива хотя бы этим.
— Хотя я и побежала за тобой и Джоном, я знала, что уже слишком
поздно, — спокойно продолжала Селия. — Мне кажется, что она умерла
сразу после того, как я дала ей лекарство.
— Джон так и сказал, что ее сердце может не выдержать этого, — я
выпрямилась и механически поправила смятые покрывала, затем подошла к
открытому окну и задернула занавеси. — Но я так просила его посидеть с
ней.
— Не вини его, Беатрис, — немедленно отозвалась Селия. — У
него было такое тяжелое путешествие. Он не мог этого предвидеть. Его ведь не
было все это время, а мы находились с мамой каждый день и не замечали
ничего. Не вини его.
— Нет, — сказала я и отвернулась от окна. — Нет. Никто,
конечно, не виноват. Мы все знали, что у мамы хрупкое сердце. Я не виню
Джона.
Вокруг нас стоял гул просыпающегося Вайдекра, приглушенный трагическим
известием, передаваемым из уст в уста. Мы вышли из комнаты и закрыли за
собой дверь.
— Кофе? — заботливо спросила Селия и позвонила. Из библиотеки
доносился шум, это Гарри неуклюже старался привести в сознание Джона. Он
насильно влил горчицу ему в горло, затем послышались звуки тяжелых рвотных
спазмов, которые выворачивали Джона наизнанку. Селия скривилась, и мы
пересели к окну, где было слышно только пение птиц.
Стояло чудесное тихое утро, запах роз и цветущих лугов насыщал воздух,
словно напоминая о вечной жизни. Свежие листья буков, все еще серебряные от
росы, шелестели на ветру, и туман стлался в долинах подобно бледному газу.
За эту землю можно было отдать все, заплатить любую цену. И я обхватила
пальцами чашку с горячим кофе и с удовольствием отпила глоток обжигающего
напитка.
Дверь гостиной отворилась, и вошел Гарри. Он выглядел бледным и изможденным,
но держался лучше, чем я боялась. По крайней мере, он не вел себя виновато,
а именно этого я и опасалась больше всего. Молча он протянул руки Селии, и
она кинулась в его объятия.
— Джон пришел в себя, — обратился он ко мне поверх ее
головы. — Он мог бы выбрать лучшее время, чтобы напиться, но сейчас он
трезв.
Селия налила ему кофе, и Гарри уселся у камина, где еще тлела вчерашняя
зола.
— Похоже, смерть мамы легкой, — сказал он немного погодя.
— Мне тоже так кажется, — подтвердила Селия. — Она ничего не
говорила. Только улыбнулась и заснула.
— Разве с нею была ты? — удивленно переспросил Гарри. — Я
думал, Беатрис.
— Нет, — сказала Селия, и я опустила ресницы, чтобы скрыть
удовлетворенный блеск глаз. — Беатрис пошла спать, разбудив меня. Я
была с твоей мамой, когда она умерла.
Я подняла глаза и увидела, что Джон стоит в дверях гостиной, прислушиваясь.
Поверх сорочки на нем был надет халат, а лицо и волосы еще блестели после
умывания. Он выглядел встревоженным и настороженным. Я напряглась, словно
кролик, увидевший горностая.
— Ей дали правильную дозу? — вмешался Джон. Говорил он, запинаясь.
— Как ты велел, — отозвалась я. — Селия сделала все в
точности, как ты сказал.
— Селия? — переспросил он опять, щурясь от дневного света, и
поднял руку, чтобы заслониться от яркого солнца Вайдекра. — Я думал,
что это ты была там прошлой ночью.
— Слушай, ступай-ка в постель, — холодно вмешался Гарри. — Ты
вчера оставил Беатрис и меня с матерью без всякой помощи, и Селия заменила
меня. От тебя самого было мало толку.
Джон рухнул на стул у двери и уставился в пол.
— Четыре капли, — едва выговорил он. — Четыре капли через
каждые четыре часа. Это не могло оказаться слишком много.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — ледяным тоном произнесла
я. — Ты дал мне флакон и велел напоить этим маму. Селия так и сделала.
И она умерла. А теперь ты говоришь, что произошла ошибка.
Джон смотрел на меня, прищурив светлые ресницы, будто пытался разглядеть что-
то, таящееся в его памяти, но ускользающее от него.
— Я никогда не делаю таких ошибок, — настойчиво повторил он.
— Никакой ошибки и не было, — нетерпеливо оборвал его
Гарри. — Иди-ка спать. Мама умерла. Тебе следует уважать ее память.
— Извините. — Едва поднявшись со стула, он опять повалился на
него. Гарри пришел ему на помощь, поддерживая его с одной стороны, и махнул
мне, чтобы я поддержала его с другой.
— Не прикасайтесь ко мне, вы, двое! — воскликнул Джон и вскочил со
стула. Но это движение оказалось слишком резким для него, и его колени
подогнулись. Он бы упал, если б его не подхватил Гарри, а я не поддержала бы
его под другую руку. Мы почти волоком дотащили обвисшее тело Джона в его
комнату и уложили в постель.
Я повернулась, чтобы выйти, но Джон с неожиданной силой сжал мое запястье.
— Ведь я сказал: четыре капли, — правда, Беатрис? — прошептал
он. Его глаза неожиданно сверкнули. — Знаешь, я понял, о чем она
говорила и что увидела, когда пошла за книгой. Беатрис и Гарри. И я сказал
тебе четыре капли, но ты велела Селии дать ей целый пузырек, так ведь?
Я чувствовала, как тонкие кости моей руки начинают трещать, но не сделала ни
одного движения, чтобы вырваться. Я была готова к этому, он мог сломать мою
руку, но не мое упорство. Мне было так стыдно лгать единственному человеку,
который честно полюбил меня, но я смотрела ему в глаза, и мой взгляд сверкал
зеленым пламенем. Я боролась за Вайдекр. Против меня он был слишком слаб.
— Ты был пьян, — горько сказала я. — Так пьян, что даже не
мог найти лекарство, твоя сумка упала на пол, и все рассыпалось. Селия
видела это. Ты не понимал, что делаешь. Я поверила тебе, так как думала, что
ты — великий врач. Но ты был так пьян, что даже не мог осмотреть маму. Если
она умерла из-за этого, то тебя следует повесить потому, что ты — убийца.
Он выронил мою руку, будто обжегшись.
— Четыре капли, — снова повторил он. — Я не мог сказать тебе
ничего другого.
— Ты ничего не помнишь, — убежденно проговорила я — но если
возникнет хоть какое-нибудь сомнение, хоть тень вопроса о смерти моей
матери, то одного моего слова будет достаточно, чтобы тебя повесили.
Его светлые глаза расширились от отвращения, и он откинулся на подушки так
резко, будто от меня пахнуло серой.
— Ты ошибаешься, — прошептал он. — Я все помню. Я в этом
уверен. Это было как в бреду, но я все хорошо помню.
— О, как напыщенно! — внезапно мое терпение иссякло. И я
повернулась, чтобы уйти. — Я пришлю тебе другую бутылку виски, —
брезгливо сказала я. — Похоже, тебе она понадобится.
А затем я заколебалась.
На протяжении всего времени, что я готовилась к маминым похоронам, звала
гостей, устраивала церемонию, обсуждала обеденное меню с Селией и
организовывала траурный эскорт слуг, меня одолевали сомнения. По меньшей
мере раз в день я подходила к двери Джона. Я научилась любить его так
недавно. Я все еще любила его каким-то крохотным уголком моего лживого
сердца, и любила очень сильно.
Но затем я останавливалась и замирала, думая о том, что Джон знает обо мне.
Я с ужасом представляла, что будет со мной, если его грязные домыслы дойдут
до ушей Селии. Если они вместе начнут гадать, кто отец Джулии. И я уходила
прочь с каменным лицом. Он видел меня насквозь. Я различала свое отражение в
его глазах, а этого я перенести не могла. Он знал ту унизительную цену,
которую я заплатила за Вайдекр, и перед ним я была беспомощна и уязвима.
При всей суете пышных вайдекрских похорон я не забывала приказывать Страйду
посылать очередную бутылку виски наверх доктору Мак Эндрю в его кабинет или
в спальню каждый полдень и к обеду. Глаза Страйда встречались с моими в
безмолвном сочувствии.
Мужественна до мозга костей
, — таков был
вердикт, вынесенный мне на половине слуг, и хотя просьбы Джона о свежем
стакане или теплой воде немедленно удовлетворялись, слуги начали презирать
его.
Слухи о его некомпетентности, повлекшей мамину смерть, распространились из
Вайдекра в Экр, и на мили вокруг. Они достигли ушей знати через болтающих
горничных и лакеев. И если б Джон надумал вернуться в нормальный мир
визитов, балов и обедов, он бы увидел, что все двери перед ним закрыты. Для
него не было входа в этот единственный мир, который он знал, до тех пор,
пока я не ввела бы его обратно туда с помощью своей власти и очарования.
К нему не обращались как к врачу даже семьи йоменов в Чичестере и Мидхерсте.
Сплетни достигли ушей торговцев, и в каждой деревне на сотню миль вокруг все
знали о его пьяной оплошности в случае с леди Лейси и о горе, которое он
причинил мисс Беатрис, украшению всего графства.
В течение нескольких дней мое горе действительно было неподдельным. Но страх
перед Джоном и боязнь позора сделали меня равнодушной к нему. Уже в день
маминых похорон, всего через неделю после того как я пугала своего мужа
виселицей, я знала, что ненавижу его и не успокоюсь, пока он не исчезнет из
Вайдекра.
Я надеялась, что Джон напьется в день похорон, но, когда я садилась в
карету, поддерживаемая Гарри, он вышел из дверей тщательно одетый, в
аккуратном, хорошего покроя костюме и с черной траурной лентой. Он был
бледен, очень бледен и мерз несмотря на солнце. Во всяком случае он
задрожал, когда увидел меня
...Закладка в соц.сетях
