Жанр: Любовные романы
Вайдекр
... мы находились на балу, хотя и улыбаясь от понимания несоответствия
этого жеста ситуации. Затем он опять уселся в кресло и притянул меня к себе,
я прижалась лицом к его щеке и улыбалась, почти смеялась от счастья.
Затем я открыла глаза и мы улыбнулись друг другу, как заговорщики.
— Беатрис, ты просто девка, мне придется обручиться с тобой после
этого, — сказал он, его голос был хриплым.
— Похоже, что я и вправду девка.
Мы оставались у меня, пока солнце не скрылось за западными холмами и
вечерние звезды не зажглись на небе. Камин тихо догорал, но нас это не
беспокоило. Мы опять целовались, сначала нежно, едва касаясь друг друга
губами, а потом крепко и со страстью. Мы почти ни о чем не говорили. Немного
об охоте, о Гарри. Джон не расспрашивал, почему я плакала, и мы не строили
никаких планов. Затем я увидела, что в маминой гостиной зажглись свечи и уже
задернуты занавеси.
— Я думала, что это будет больно, — лениво произнесла я, заботясь
о своей репутации невинности.
— После всех тех лошадей, на которых ты скакала? — спросил он с
улыбкой в голосе. — Я удивлен, что ты вообще это заметила.
Я не выдержала и хихикнула, хоть это совсем не подобало леди. Но мне так
хотелось больше не притворяться и оставаться такой удовлетворенной и
довольной, как я была.
— Мне надо идти, — я слегка шевельнулась на его коленях. —
Они удивятся, где я.
— Мне пойти с тобой? Хочешь, мы им все расскажем? — спросил он и
помог расправить мне сзади платье, смявшееся от нашего долгого объятия.
— Не сегодня, — ответила я. — Пусть это будет только наш
день. Приходи завтра к обеду, и мы все расскажем.
Он склонился в шутливом послушании и, поцеловав меня на прощанье, вышел
через мою дверь. Его визит прошел незамеченным для мамы, Гарри и Селии, но я
знала, что вся прислуга в доме и даже конюхи в конюшне знали, как долго он
здесь оставался. Поэтому-то и не принесли свечей. Они стремились оставить
нас с Джоном наедине, как в любой деревне стараются оставить наедине девушку
с ее поклонником. Как обычно, люди в Вайдекре знали много больше, чем Гарри
или мама могли себе вообразить.
На следующий день, когда Джон приехал пригласить меня на прогулку перед
обедом, мои домашние не обратили на это внимания, зато каждый слуга
значительно улыбался и старался держаться поблизости. Страйд с подчеркнутой
церемонностью объявил мне, что Джон ожидает в коляске, а когда он подал мне
руку, я чувствовала себя так, будто меня ведут к алтарю. И я ничуть не
возражала.
— Думаю, что вы не станете похищать меня сегодня, — произнесла я и
распустила над желтой шляпкой нарядный желтый зонтик.
— Нет, я буду вполне удовлетворен видом моря с высоты ваших
холмов, — легко согласился доктор. — Вы думаете, мы сможем
проехать в коляске по горным тропам?
— Там будет тесновато, — отозвалась я, измеряя взглядом ширину его
коляски. — Но если вам удастся держать прямо, то возможно.
Он хмыкнул.
— О, я плохой возница, я знаю. Совершенно неопытный. Но вы всегда
можете поправить меня, если что.
Я рассмеялась. Что мне нравилось в Джоне Мак Эндрю больше всего, так это его
иммунитет к моим поддразниваниям. Он никогда не реагировал на мои атаки, они
его даже не задевали. Он воспринимал их как часть нашей игры — и признавался
в своем неумении без тени смущения, часто при этом греша против истины.
— Ах, что вы, что вы, — сказала я весело. — Я уверена, что вы
могли бы, сидя в экипаже и правя парой, взобраться по лестнице, не повредив
лошадей и не оцарапав ступеней.
— Безусловно, мог бы, — скромно произнес он. — Но я не стану
этого делать, Беатрис. Из-за вас. Ведь вы бы ужасно испугались за меня.
Я непроизвольно рассмеялась и взглянула в его ласковые глаза. Когда он меня
так поддразнивал, его глаза сияли, будто бы он целовал меня. Вскоре он
остановил лошадей и бросил поводья на куст.
— Они подождут, — сказал Джон небрежно и подал мне руку. Он
продолжал держать ее, когда я уже вышла из экипажа и мы достигли гребня
холма. Лучшего места для любовной прогулки я не могла бы найти. Но думаю,
что я чувствовала бы себя лучше, если бы те заросли, в которых мы любили
лежать с Ральфом, не находились буквально в ярде отсюда, а маленькая лощина,
где я полоснула кнутом Гарри, не лежала в дюжине ярдов справа.
— Беатрис, — сказал Джон Мак Эндрю, и я обернулась к нему.
— Беатрис... — произнес он еще раз.
В моем мозгу вспыхнули слова Ральфа о тех, кто любит, и тех, кого любят.
Джон Мак Эндрю любил меня, и вся его мудрость и острый ум не могли защитить
его от этой любви. Любви вопреки всему. Все, что мне надо было сделать, это
сказать
да
.
— Да, — сказала я.
— Я написал своему отцу несколько недель назад и сообщил ему о своих
чувствах, он принял это очень хорошо, я бы сказал великодушно, — сказал
Джон. — Он выделил мне мою долю и разрешил делать с ней все, что я
хочу. — Он улыбнулся. — Это — целое состояние, Беатрис.
Достаточное, чтобы скупить три Вайдекра.
— Но это майорат. Гарри не может продать его, — быстро ответила я
с внезапно проснувшимся интересом.
— А это все, о чем вы думаете, не так ли? — заметил Джон
сокрушенно. — Я имел в виду, что его достаточно, чтобы купить или снять
в аренду любое поместье. Я сказал отцу, что никогда не вернусь в Шотландию и
собираюсь жениться на англичанке. Гордой, упрямой, знатной англичанке. И
любить ее, если она позволит, всю мою жизнь.
Я обернулась к нему, мое лицо светилось нежностью, глаза сияли от счастья. Я
не ожидала, что полюблю кого-нибудь после Ральфа, я думала, что моя страсть
к Гарри будет вечной. Но сейчас я едва могла вспомнить, как он выглядит. Я
ничего не видела перед собой, кроме глаз Джона, сияющих любовью и нежностью.
— И я буду жить здесь? — спросила я, не веря своему счастью.
— И ты будешь жить здесь, — пообещал он мне. — В крайнем
случае, я куплю вайдекрские свинарники, только чтобы мы с тобой жили на этой
земле. Это удовлетворит тебя? — В нетерпении и любви он сжимал меня в
своих, будто железных руках. Я чувствовала, как у меня подгибаются колени от
объятий мужчины, охваченного страстью. Когда мы отпрянули друг от друга, мы
оба едва дышали.
— Мы помолвлены? — требовательно спросил он меня. — Ты
выйдешь за меня замуж? И мы будем жить здесь? И мы объявим об этом сегодня
за обедом?
— Да, я выйду за вас, — сказала я так же торжественно, как сказала
бы всякая другая невеста. Я думала о ребенке в своем чреве и о деньгах Мак
Эндрю, с которыми я смогу так много сделать для Вайдекра.
— Да, я выйду за вас, — повторила я вновь.
Мы взялись за руки и направились обратно к экипажу. Лошади стояли спокойно,
пощипывая темные листья боярышника, и черный дрозд грустно пел в лесу.
Джон проехал вперед по узкой тропе, пока не нашел места, где мы могли
развернуться и отправиться в обратный путь.
Листья буков, опадая, медленно кружились вокруг нас, как рис на свадебной
церемонии, пока мы медленно проезжали под ними. Джон не торопился домой.
Медные буки были темно-пурпурными в ту осень, а листья других деревьев, еще
недавно восхитительно зеленые, стали желтыми и оранжевыми, невыразимо яркими
в своей увядающей красоте. Мои любимые березки светились золотом над
серебром своих белых стволов. Живые изгороди, казалось, горели огнем
последних цветов шиповника, и красные глянцевитые ягоды брусники кивали
своими головками там, где еще недавно белели цветки.
— Это чудесная страна, — сказал Джон, заметив, каким любящим
взглядом я провожала знакомые, но всегда такие разные деревья, изгороди,
землю. — Я понимаю, что ты любишь ее.
— Ты скоро полюбишь ее так же, — с уверенностью сказала я. —
Когда ты будешь жить здесь, проведешь здесь всю свою жизнь, ты поймешь, что
она для нас значит.
— Страсти, равной твоей, быть не может, — поддразнил он
меня. — Гарри относится к этой земле по-другому, правда?
— Да, — ответила я. — Я думаю, только мой отец любил ее не
меньше меня. Но даже он предпочитал провести сезон в городе или съездить на
охоту в другие края. Я же была бы счастлива, если бы могла не уезжать отсюда
всю жизнь.
— Может быть, мы все-таки съездим куда-нибудь на денек раз в
году, — продолжал подсмеиваться надо мной Джон, — или проведем
високосный год в Чичестере.
— А на нашу десятую годовщину я, так и быть, соглашусь съездить в Петворт, — подхватила я.
— Мы это еще обсудим, — улыбаясь, ответил Джон. — Я очень
заинтересован в нашей сделке.
Я улыбнулась в ответ, и мы продолжали наш путь. Когда мы подъезжали к дому,
там уже зажгли свечи.
Слова Джона вызвали у моих домашних так же мало удивления, как мы ожидали, и
так же много радости. Мамино лицо стало мокрым от слез, и она протянула руки
к Джону и произнесла:
Мой мальчик, мой дорогой мальчик
.
Он взял обе ее руки и поцеловал их по очереди, а затем звучно расцеловал ее
в обе щеки.
— Мамочка! — вызывающе заявил он, чем заработал шлепок ее веера.
— Негодный мальчишка, — рассмеялась она и протянула руки мне
навстречу. Я прижалась к ней, и думаю, это было наше первое искреннее
объятие с тех пор, как я себя помню.
— Ты счастлива, Беатрис? — спросила она тихо. Ее вопрос заглушил
голос Гарри, громко заказывавшего шампанское и оглушительно хлопавшего по
спине Джона.
— Да, мама, — правдиво сказала я. — Я действительно
счастлива.
— Ты обрела, наконец, спокойствие? — она изучающе смотрела в мое
лицо.
— Да, мама, — ответила я. — У меня такое чувство, что я нашла
то, что так долго искала.
Мама кивнула, удовлетворенная. Казалось, что она разрешила все мучавшие ее
до сих пор загадки. Запах молока, исходивший от меня, когда мы с Селией
вернулись домой с ребенком, мои ночные кошмары после смерти отца,
исчезновение товарища моего детства, гэймкипера. Она никогда не осмеливалась
потянуть за эту нить, которая могла бы привести ее к ужасающей правде. И
сейчас она была счастлива отбросить все свои подозрения, будто их никогда не
существовало.
— Он — хороший человек, — говорила мама, глядя на Джона,
обнимающего одной рукой талию Селии и смеющегося вместе с Гарри.
— Я тоже так думаю, — я посмотрела туда же.
Джон, почувствовав мой взгляд, оглянулся и с деланным испугом убрал руку с
талии Селии.
— Мне следует помнить, что теперь я обручен, — рассмеялся
он. — Селия, вы должны простить меня. Я забыл о своем новом статусе.
— Когда же вы станете женатым человеком? — мягко поинтересовалась
она. — Беатрис, ты планируешь долгую помолвку?
— Разумеется, нет, — не раздумывая, ответила я. Затем я помолчала
и взглянула на Джона. — Собственно, мы еще не обсуждали это, но я бы
хотела, чтобы свадьба состоялась до Рождества и, конечно, до ягнения овец.
— О, если теперь овцы будут диктовать мне мою семейную жизнь, то боюсь,
мне трудно будет им угодить, — иронически заметил Джон.
— Наверное, вы захотите дать бал и свадебный ужин в Вайдекре? —
мама уже воображала себе подвенечное платье, подружек невесты и пир в
поместье.
— Нет, — решительно заявила я и взглянула на Джона. — Все
будет очень спокойно. Я не хочу устраивать шумиху. Мне бы хотелось, чтобы
это произошло достаточно скромно и быстро.
Джон кивнул, молчаливо выражая свое согласие.
— Все будет, как ты захочешь, — дипломатично произнесла
Селия. — Но, может, хотя бы маленький праздник вы все-таки устроите,
Беатрис? Только для нашей семьи, и семьи Джона, и ваших с ним лучших друзей?
— Нет, — непреклонно стояла я на своем. — Я знаю, что мода
изменилась, но мне по душе старые обычаи. Я хотела бы проснуться утром,
надеть нарядное платье, поехать в церковь, обвенчаться с Джоном, вернуться
домой к завтраку, а после обеда поехать осматривать поля. Мне не нравится
эта всеобщая суматоха, когда дело касается только двоих.
— Я того же мнения, — Джон поспешил мне на выручку, почувствовав,
что я в ней нуждаюсь.
— Они правы, — Гарри сохранял традиционную лояльность. —
Мама, Селия, не спорьте. Беатрис — известная приверженица дедовских обычаев.
Пусть будет, как она хочет. А бал мы можем устроить на Рождество.
— Ну, хорошо, — отозвалась мама. — Будь по-вашему. Я согласна
и на рождественский бал.
Она послала мне улыбку, а будущий муж ее дочери с самым галантным видом
поцеловал ее руку.
— А сейчас, — Селия перешла к наиболее интересному вопросу, —
мы должны подумать, как лучше приспособить западное крыло для вас двоих.
Тут я уступила сразу.
— Как захотите, — я подняла руку, словно сдаваясь. — Но
только, пожалуйста, чтобы там не было китайских пагод и драконов.
— Конечно, нет, — заявила Селия. — Китайский стиль сейчас
совершенно не в моде. Для тебя, Беатрис, я, пожалуй, устрою турецкий дворец.
Итак, в поддразниваниях и легких уступках мы с Джоном начали нашу совместную
жизнь, и его переезд к нам обошелся без ненужной суеты, для нас оборудовали
лишь роскошную спальню, гардеробную и кабинет для его книг и лекарств. А
также, разумеется, поставили дополнительное стойло в конюшне для бесценного
Си Ферна.
Но мы все-таки решили совершить свадебное путешествие, совсем небольшое,
всего на несколько дней. Тетка Джона жила в Пэгхеме, и она уступила нам свой
дом на несколько дней. Это оказался очаровательный маленький особняк с
садиком.
— Это не поместье, — объяснил Джон, проследив за моим взглядом из
окна гостиной, — просто дом в саду. Так что не планируй здесь своих
нововведений.
— О, что ты, это Гарри у нас ратует за новые методы, — возразила
я, без извинений возвращаясь к столу, за которым Джон потягивал свой
портвейн, а я лакомилась засахаренными фруктами. — Мне только кажется,
что если бы поля здесь не были такими короткими, то вспахивать их было бы
гораздо быстрее.
— А это имеет большое значение? — поинтересовался Джон,
невежественный городской житель и к тому же шотландец.
— О, небеса! Конечно! — воскликнула я. — Разворачивать лошадь
с плугом отнимает очень много времени. Я бы хотела, чтобы поля шли полосами,
ровными длинными рядами, тогда лошади могли бы работать без остановок.
Джон открыто рассмеялся, глядя на мое сияющее лицо.
— Прямо до Лондона, правда?
— О, что ты! Это Гарри хотел бы иметь так много земли. Все, что мне
нужно, это — процветающий, хорошо ухоженный Вайдекр. Богатые угодья,
конечно, хороши, но при этом появляются новые работники и новые проблемы, а
их еще надо изучить. Гарри покупал бы землю ярдами, будто это домотканое
полотно. Для меня же она все равно оставалась бы чужой.
— Как это? — не понял Джон. — Разве земля отличается от
других вещей, Беатрис?
Я вертела в пальцах тонкую ножку моего бокала.
— Едва ли я смогу это объяснить, — медленно ответила я. — Это
просто какое-то колдовство. Будто каждому из нас предназначено жить в каком-
то определенном месте. Он может никогда не оказаться там, но однажды увидев
эту землю, он сразу узнает ее, будто искал ее всю жизнь. И тогда он скажет:
Наконец, я здесь
. — Я помолчала, понимая, что не в силах выразить
словами свои чувства. — Едва я увидела Вайдекр, — это случилось
годы назад, когда папа посадил меня, маленькую, к себе на лошадь, чтобы
показать мне землю, — как в ту же секунду я полюбила его. Для Гарри это
могла бы быть любая земля, любое место. Для меня же это только Вайдекр,
Вайдекр, Вайдекр, то единственное место в мире, где я могу приложить ухо к
земле и услышать, как бьется его сердце.
Я замолчала. Сказав больше, чем намеревалась, я почувствовала себя глупой и как будто разоблаченной.
Мои пальцы все еще сжимали бокал, и я не отрывала от него глаз. Джон накрыл
мою руку своей широкой ладонью.
— Я никогда не увезу тебя отсюда, Беатрис, — сказал он
нежно. — Я понимаю, что, действительно, вся твоя жизнь здесь. Видимо,
для тебя настоящая трагедия, что не ты наследница этой земли. Но мне
кажется, что ты необходима Вайдекру. Я повсюду слышу, как хорошо ты
управляешь поместьем и как благотворно ты влияешь на планы Гарри, чтобы они
действительно приносили пользу. Я слышал также, как ты, никогда не занимаясь
благотворительностью, всегда окажешь своим работникам помощь, как люди и
земля расцветают от твоих забот. Но мне становится так жаль тебя, — я
вскинула голову в инстинктивном возражении, но Джон обезоружил меня мягкой
улыбкой. — Потому что твой возлюбленный Вайдекр никогда не будет
принадлежать тебе. Я никогда не встану между тобой и твоей страстью, но мне,
да и никому другому, никогда не сделать эту землю безраздельно твоей.
Я кивнула. Фрагменты головоломки постепенно складывались в одно целое.
Понимание Джоном того, что Вайдекр означал для меня, заставило его
согласиться жить в нашем доме. Он знал, что мы можем быть любовниками, знал,
что мы можем пожениться. Он знал, что его главное преимущество в том, что у
него нет своего дома, в котором он заставил бы меня жить. Кроме того, он
знал, что от его улыбки мое сердце бьется чаще, а его прикосновение
заставляет меня трепетать.
Мне никогда не доводилось провести с любовником всю ночь, без боязни
наступающего утра. И наши ночи, в блаженстве ласк, вина, разговоров и смеха,
делали меня такой счастливой, как никогда в жизни.
— Ах, Беатрис, — говорил Джон Мак Эндрю, с шутливой грубостью
прижимая мою голову к своему плечу, — я так долго ждал тебя.
Затем мы засыпали.
А утром, заедая свежеиспеченными булочками крепкий кофе, он заявлял:
Беатрис, пожалуй, мне нравится быть женатым на тебе
. И мое лицо расцветало
в улыбке, такой же теплой и искренней, как его, а лицо горело радостью.
Так же как первые дни нашего брака, радостно, нежно и весело прошли и первые
месяцы. Джон имел до меня любовниц, но когда мы были вместе, нас охватывали
совершенно особые чувства. Смесь нежности и чувственности делала наши ночи
незабываемыми, но и дни наши были не менее счастливыми. Это в большой
степени было связано с постоянной готовностью Джона посмеяться по любому
поводу: надо мной, над собой, над окружающими. Он мог рассмешить меня в
самые неподходящие минуты: когда мы слушали жалобы старого Тайка или
сумасбродные прожекты Гарри. Я едва могла сдержать смех, видя, как Джон
позади Тайка почтительно стягивает свой картуз, имитируя поведение старика,
или с энтузиазмом поддакивает Гарри, когда тот упивается планами постройки
громадной оранжереи для выращивания ананасов.
В то счастливое время, а оно продолжалось всю зиму, мне казалось, что мы
женаты уже много лет и что будущее лежит перед нами ясное, прямое и легкое,
как переход по заботливо проложенным камешкам через небольшую речушку.
Подошло Рождество, и все арендаторы были приглашены на традиционный бал. В
других богатых поместьях крестьяне тоже приглашались на такие балы, где они
могли, стоя у стены, почтительно следить, как веселится и танцует знать, но
у нас в Вайдекре все делалось по-другому. Во дворе конюшни мы устанавливали
на козлах громадные столы и ставили скамьи, затем разжигался большой костер,
на котором зажаривали целого быка. После того как каждый хорошо угостился и
напился свежесваренного эля, столы раздвигались и мы, сбросив теплые зимние
полушубки, танцевали в лучах неяркого зимнего солнца.
На этом первом после папиной смерти балу, который был устроен в погожий
зимний день, мне как невесте полагалось танцевать в первой паре со сквайром.
И, послав извиняющуюся улыбку Джону, я подала руку Гарри и закружилась в его
объятиях. Следующей парой были Селия, выглядящая до умопомрачения красивой в
королевском синем бархате, отделанном лебяжьим пухом, и мой любимый Джон,
готовый на ласковую беседу для Селии и на тайную улыбку, предназначенную
только для моих глаз.
Грянула музыка. Это были всего лишь скрипка и альт, но играли они неудержимо
весело, и мои малиновые юбки развевались и кружились так же неудержимо.
Затем мы с Гарри хлопнули друг другу в ладоши и встали, образовав проход для
следующих пар.
— Ты счастлива, Беатрис? — спросил Гарри, глядя на мое смеющееся
лицо.
— Да, Гарри, я счастлива, — произнесла я с ударением. —
Вайдекр процветает, у нас обоих счастливые семьи, мама спокойна. Мне больше
нечего желать.
Гарри улыбнулся еще шире, и его лицо, сильно пополневшее из-за мастерства
повара Селии, стало еще благодушней.
— Отлично, — сказал он, — как хорошо все повернулось для
каждого из нас.
Я улыбнулась, но ничего не ответила. Я знала, что он хочет мне напомнить о
том сопротивлении, которое я высказывала при мысли о браке с Джоном. Но я
знала, что он также думает о моем обещании никогда не оставлять ни его, ни
Вайдекр. Гарри одновременно и желал, и боялся тех ночей, когда оставался
наедине со мной в потайной комнате на нежилом этаже западного крыла. Со
времени моего замужества я побывала там с Гарри два или три раза. Джон свято
верил в мои уверения о необходимости поздней работы, к тому же ему самому
иногда приходилось задерживаться допоздна у постели роженицы или смертельно
больного пациента.
Я не успела ничего ответить, как подошла наша очередь танцевать. Мы весело
кружились, затем опять хлопали в ладоши, и Гарри вертел меня снова и снова,
так что под конец мои юбки взметнулись вихрем огненных красок, но тут я
побледнела и пошатнулась.
В то же мгновение Джон оказался рядом со мной, за ним выросла озабоченная
Селия.
— Ничего, ничего, — задыхаясь, проговорила я. — Если можно,
стакан воды.
Джон щелкнул пальцами лакею, и тут же в моих руках очутился темно-зеленый
стакан с ледяной водой, так приятно охладивший мои пальцы, а затем и
пылающий лоб. Я ухитрилась улыбнуться Джону.
— Еще одно чудотворное лекарство, изобретенное талантливым молодым доктором, — сказала я.
— Это лекарство оказалось чудотворным, так как я предвидел
болезнь, — ответил Джон тихим, теплым голосом. — Я думаю, тебе
достаточно танцевать на сегодня. Пойдем, посидишь со мной в зале. Оттуда
тебе все будет хорошо видно, а танцев на сегодня для тебя достаточно.
Я кивнула и взяла его под руку. Джон не произнес ни слова, пока мы не
уселись у окна, выходившего во двор. Нам подали по чашке крепкого кофе.
— Итак, моя милая насмешница, — продолжил он, протягивая мне кофе,
приготовленный, как я особенно любила: без молока и с коричневой патокой
вместо сахара. — Когда ты собираешься сообщить добрую новость своему
мужу?
— Что, собственно, ты имеешь в виду? — я широко раскрыла глаза в
насмешливой наивности.
— Не надо, Беатрис, — уверенно продолжал он. — Ты забываешь,
что говоришь с блестящим диагностом. Я вижу, как каждое утро ты
отказываешься от завтрака. Я вижу, что твоя грудь стала полнее и тверже.
Тебе не кажется, что пора сказать самой то, о чем мне давно сказало твое
тело?
Я пожала плечами, продолжая глядеть на него поверх чашки.
— Ты — диагност, ты и говори.
— Очень хорошо, — сказал он. — Я думаю, это очень удачно, что
мы не стали откладывать свадьбу. Я ожидаю сына. И думаю, что он может
появиться в конце июня.
Я нежно улыбнулась ему. Конечно, это не был Ральф. И он не был сквайром. Но
Джон был очень дорог мне.
— Ты счастлив? — спросила я. Он соскользнул со стула и опустился
на колени рядом со мной, обнимая меня за талию. Он при
...Закладка в соц.сетях
