Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...анец я танцевала в
объятиях Джона. Затем, пока мы ждали наши экипажи и воздух становился все
холоднее и холоднее, доктор накидывал на мои плечи шаль, иногда слегка
касаясь пальцем моей щеки, холодной и мягкой в лунном свете, как цветок.
Экипажи подкатывали к крыльцу, он подсаживал меня в карету, и, мягко сжимая
мои пальцы, прощался со мной отдельно от всех. Лошади уносили нас домой, я
откидывалась на шелковые подушки и чувствовала тепло его улыбки, блеск глаз,
прикосновение руки к своей щеке. И я сидела не шевелясь, а мама сидела рядом
со мной и тоже тихо улыбалась.
Но это легкое изящное ухаживание не могло поглотить меня настолько, чтобы я
забыла о власти над Гарри, о власти над землей. Примерно раз в неделю я
поднималась по ступенькам в тайную комнату и брала Гарри в ослеплении страха
и наслаждения. Чем чаще это происходило, тем меньше это значило для меня,
пока, наконец, мое ледяное презрение к Гарри не стало реальностью.
Теперь я точно знала, что мое влечение к Гарри исчезло. Хотя я думала, что
веду себя с ним как свободная женщина, на самом деле я была рабом. Это не
было свободным выбором. Я хотела его потому, что он был сквайр, а не ради
него самого. Но сейчас, когда он потерял свое чистое очарование и стал
довольно толстым и обрюзглым мужчиной, было уже поздно. Я имела дело со
сквайром, а не с Гарри. Я не могла сказать
нет
. Моя безопасность и мое
присутствие на земле означали, что я должна обладать ее хозяином. Я платила
свой оброк точно так же, как платят его наши арендаторы, подходя к моему
столу с монетами, завязанными в уголке платка. Когда я ложилась на спину или
ходила по комнате, пугая и восхищая Гарри каждым своим движением, я платила
свои долги. И понимание этого удручало меня.
Гарри лишился своего очарования, но его не лишилась земля. Вайдекр сверкал
той осенью, как алая кисть рябины. Летнее тепло стояло так долго, что даже в
октябре Джон возил меня на прогулку в одной только накинутой на плечи шали.
Но вскоре неожиданно пришли морозы, и на подернутой инеем земле я отлично
могла видеть следы лисы. Наступил охотничий сезон. Каждый день мы с Гарри
тренировали наших гончих и не говорили ни о чем другом, кроме как об охоте,
собаках и лошадях. Это был первый сезон Гарри, и он страшно волновался. То,
что наши гончие были самыми лучшими, означало, что хозяин должен следовать
за ними по пятам, скакать по любым тропинкам и перепрыгивать через любые
препятствия. Наш Шоу был отличным загонщиком, знавшим все лисьи тропы, к
тому же я всегда скакала рядом с Гарри.
ГЛАВА 12
При таких опытных советчиках, как загонщик Шоу и я, у Гарри были все шансы
на успех, и первый день охоты в октябре превратился в одну долгую славную
гонку, которая началась на общинной земле. Затем большой петлей мы обогнули
поля за нею, и убили лиса там, где лес Вайдекра граничит с вересковой
пустошью. Это был старый опытный зверь. Клянусь, я уже охотилась за ним в
последний год жизни папы. Тогда ему удалось уйти от своры наших гончих, но
сейчас он стал тремя годами старше, папы уже не было в живых, и даже
неопытный Гарри, который был начисто лишен охотничьего инстинкта, догадался,
что хитрое животное стремится к воде, чтобы замести следы.
— Выпускай собак, Гарри, — кричала я, перекрывая лай гончих и
грохот копыт, и ветер относил мои слова прочь.
Горн запел
Ту-ру-у! Ту-ру-у!
, лошади рванулись вперед, а за ними ринулись
в свою атаку нетерпеливые гончие. Лис помчался от них из последних сил. Ему
почти удалось ускользнуть, но они догнали его на самом берегу, и Гарри, с
трудом протолкавшись среди голодных и злых собак, отрезал ему хвост и подал
его, еще окровавленный, мне. Я поблагодарила и приняла приз затянутой в
перчатку рукой. Этот дар я получала каждый охотничий сезон, начиная с
одиннадцати лет, когда папа вымазал мне лицо отвратительно пахнущей липкой
кровью.
Мама задохнулась от ужаса, увидев меня, измазанную кровью подобно
первобытному дикарю, и готова была открыто возражать отцу, когда он сурово
объяснил ей, что мне нельзя умываться.
— Ребенок пахнет лисицей, — сказала мама. Ее голос, дрожащий от
гнева, внезапно упал до шепота.
— Это традиция, — тон отца не допускал возражений. Для него этого
было достаточно, для меня — тоже. Видит Бог, я не была разборчивой маленькой
куклой, но когда он размазал кровь по всему моему лицу еще не высохшим
обрывком хвоста, я покачнулась в седле от отвращения. Но я не упала, и я не
стала умываться.
Я решила эту проблему по-своему и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что
это был способ типичный для меня. Папа сказал, что мне нельзя умываться,
пока кровь сама не сотрется. Я размышляла над этим несколько часов, пока
кровь сохла, воняла и стягивала мою кожу, а затем отправилась к песчанику за
нашими конюшнями, села там и терла лицо песком до тех пор, пока кожа не
стала чистой.
— Ты умывалась, Беатрис? — строго спросил папа, когда мы
встретились за завтраком на следующий день.
— Нет, папа, я просто стерла ее, — ответила я. — Можно, я
теперь умоюсь?
Раскат ласкового смеха потряс зазвеневшие окна и серебряный кофейник.
— Стерла ее? Ах ты, моя любимая малышка! — стонал он от смеха,
промокая глаза салфеткой. — Да, да, теперь можешь умыться. Ты не
нарушила традицию, все в порядке. И сделала это совершенно по-своему, вот
что смешно.
И сейчас, принимая окровавленный хвост от Гарри, я мыслями унеслась к той
сцене. Запах свежей крови напомнил мне все так живо, будто это случилось
вчера. Но папы уже нет со мной, и все теперь совсем не так.
— Хороший гон, мисс Лейси, — обратился ко мне один из молодых
Хаверингов, сводный брат Селии, Джордж.
— Да, очень, — улыбаясь отозвалась я.
— А как вы замечательно скакали, — в его глазах светилось
почтение. — Я даже не мог уследить за вами. Когда вы взяли то последнее
препятствие, я закрыл глаза, боясь, что нижний сук сбросит вас с лошади.
Я рассмеялась, вспомнив это.
— Представь, я тоже закрыла глаза, — призналась я. — Я так
увлеклась, что забыла о всякой осторожности и бросила Тобермори на
препятствие, даже не видя дерева. Когда я заметила, что между его ветвями и
изгородью совсем нет места, было уже поздно. Я едва успела пригнуться, в
надежде, что мне удастся остаться невредимой. Так и произошло, но я даже
почувствовала, как ветка оцарапала мне спину.
— Я слышал, что вы тоже принимали участие в скачке, — сказал
Джордж, обратившись к Джону Мак Эндрю, подскакавшему к нам. Солнце вдруг
засветило ярче, и мы улыбнулись друг другу.
— Это была просто мимолетная фантазия, — ответила я. — Доктор
участвует в скачках лишь при очень высоких призах.
Яркие глаза Джорджа оглядели нас по очереди.
— Надеюсь, Тобермори не проиграл? — поинтересовался он.
— Нет, — и я улыбнулась Джону. — Но впредь я буду осторожнее.
Джордж рассмеялся, сделав на прощанье комплимент Гарри, и мы остались
вдвоем. Но сейчас на меня смотрел опытный врач, а не влюбленный.
— Вы бледны, — сказал он. — Вы нехорошо себя чувствуете?
— Уверяю вас, все в порядке, — я улыбнулась, чтобы придать
уверенности своим словам. Даже произнося эти слова, я ощущала слабость и
тошноту.
— Я вижу, что нет, — кратко ответил доктор. Он спешился и
требовательно протянул мне руки. Я пожала плечами и, соскользнув с седла,
позволила ему подвести меня к упавшему дереву. Когда я села, мне стало
немного получше и я почувствовала острый, холодный запах опавших листьев,
идущий от земли.
— Что случилось? — спросил доктор. Он не отпускал моей руки,
осторожно нащупывая мой пульс.
— Оставьте, — я отобрала руку. — Доктор, я не могу себе
позволить еженедельные консультации. Мне несколько нездоровится, потому что
как раз прошлой ночью мы снимали пробу с вина из первого урожая Гарри. Это,
надо сказать, настоящий уксус и понадобится весь сахар Западной Индии, чтобы
хоть немного подсластить его. Это вино обошлось нам в целое состояние, и,
конечно, у меня теперь подлейшая головная боль — как из-за наших расходов,
так и потому, что побаливает печень.
Доктор рассмеялся, совершенно не обиженный. Затем тактично оставил меня
одну, отправившись поболтать со знакомыми. Теперь я могла спокойно
прислониться к дереву и передохнуть.
Я, конечно, бессовестно лгала. Накануне мы действительно пили кислое вино
нашего первого урожая. Я опять была беременна. И мне стоило много сил
болтать и шутить с Гарри, Джорджем и Джоном Мак Эндрю, в то время как внутри
меня росло и зрело это подлое семя.
Тому, что Джордж не мог уследить за моей головокружительной скачкой, не
приходилось удивляться. Я скакала для того, чтобы упасть. Хороший,
сокрушительный удар освободил бы меня от этого бремени, но Тобермори был
слишком хорошо натренирован, а я была слишком опытным наездником. Я
совершала головокружительные прыжки, но оставалась все той же очаровательной
наездницей, на вид невинной, как Диана-охотница, но на первом месяце
беременности. Сегодня мне не повезло так же, как не повезло неделю назад,
когда я обратилась к знахарке.
Ее поиски потребовали некоторых усилий, так как со времени исчезновения Мэг
ни одна старая колдунья не пробовала свои силы в этом опасном искусстве. Я
обратилась к Мери, хорошенькой дочери миссис Ход-жетт, уверив ее, что мне
требуется приворотное зелье. Она непонимающе взглянула на меня, как на
человека, которому никогда не может понадобиться нечто подобное. Но, как я и
предвидела, она знала имя одной старой дамы, живущей на общинных землях
Хаверингов.
Будучи прекрасно знакомой с условиями жизни бедноты в моей стране, я ожидала
увидеть нищую лачугу, но дом, в котором жила старая колдунья, был хуже, чем
хлев, в котором мы держали свиней. Грязный глиняный пол, стены сложены из
торфа и обрубленного кустарника, для потолка использовались те же материалы,
и он был таким же грязным. Едва открыв дверь, я поняла, что мне не следовало
приходить сюда. Но мне больше некуда было обратиться, и я осталась. Я прошла
через это. Омерзительная ведьма протянула мне глиняную бутылочку, заткнутую
грязной тряпкой, и быстро припрятала брошенные мной серебряные шиллинги. Я
унесла снадобье домой и вечером выпила большую его часть.
Мне было так плохо, что я даже испугалась. Всю ночь и целый день меня рвало,
слабило, но я чувствовала, что ребенку это не причиняет ни малейшего вреда.
Мы были с ним нерасторжимы. Несмотря на предельную слабость, мне пришлось
скакать к грязной лачуге этой ведьмы опять и вновь просить о помощи.
Она ничего не могла мне предложить, кроме еще одной порции лекарства.
Однако, нагнувшись к самому моему уху, знахарка прошамкала, что тупой нож
быстро избавит меня от плода и что она берется это сделать. Но с меня было
довольно. Я подозревала, и думаю, что справедливо, что она готова продолжать
свои хорошо оплачиваемые попытки, пока не уморит ребенка или меня. Я не
доверяла ее грязной комнате, где она варила свои сорняки, почтительно
называя их травами. И, когда я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы
иметь возможность трезво размышлять, я обратилась к другим вариантам.
Конечно, я подумала о Селии. Милая маленькая Селия, такая любящая и добрая.
Я помнила ее безоговорочную поддержку в прошлый раз и ее трепетное отношение
к Джулии. Мое сердце воспряло, и тень улыбки мелькнула на моем лице. Кроме
того, у меня появляется еще один шанс положить моего ребенка в колыбель
наследника. Если бы я могла избежать беременности, я бы так и сделала. Но уж
раз он есть и обречен на существование, то пусть уж он наследует нашу землю
или, по крайней мере, ее лучшую часть.
Ждать больше нечего. Забеременела я в сентябре, а сейчас уже середина
октября. Нужно все рассказать Селии и затем спланировать наш отъезд и как
можно скорее. Я подозвала одного из грумов и велела передать хозяину, что я
устала и уезжаю домой. Он помог мне сесть в седло, и я уехала, не
попрощавшись.
Но я не учла присутствия Джона. Он не ждал от меня ни прощаний, ни
объяснений, но когда я оглянулась назад, то увидела, что Си Ферн стоит в
стороне от толпы, а доктор смотрит на меня не ослепленным любовью взором, а
трезвым взглядом врача. Я постаралась по возможности выпрямить спину и
подумала опять, что нам с Селией надо поторопиться. Будет довольно сложно
объяснить необходимость этого путешествия и еще сложнее его организовать. Но
Вайдекр и трезвые глаза доктора Мак Эндрю небезопасны для меня.
Дождавшись наиболее удобного времени, я попросила Селию зайти ко мне после
обеда, сказав, что хочу посоветоваться с ней о занавесках. Служанка накрыла
чай на моем рабочем столе, и Селия улыбнулась контрасту хрупкого нарядного
фарфора и массивной мебели.
— Это ведь контора, — как бы извиняясь, сказала я. — Если б
работники заходили в мою гостиную, они поломали бы там всю мебель и
испортили ковры.
— Я не понимаю, как ты можешь заниматься этим, — пробормотала
Селия, покосившись на груду бумаг на моем столе. — Мне кажется, это так
трудно и скучно.
— Мне тоже так кажется, — солгала я, — но я счастлива сделать
это для нашего Гарри. Но, Селия, я позвала тебя сюда, чтобы поговорить с
тобой наедине.
Ее карие глаза мгновенно посерьезнели.
— Да, конечно, Беатрис, — ответила она. — Что-нибудь
случилось?
— Не со мной, — твердо выговорила я. — Я хотела поговорить о
тебе. Моя дорогая, мы дома уже четыре месяца, и вот уже почти два месяца как
ты делишь комнату с Гарри. Скажи, пожалуйста, не заметила ли ты каких-нибудь
признаков, что ты ожидаешь ребенка?
Личико Селии вспыхнуло, как мак, и она опустила глаза.
— Нет, — проговорила она очень тихо. — Никаких признаков,
Беатрис. Я ничего не понимаю.
— А ты вполне здорова? — спросила я с подчеркнутым интересом.
— Думаю, да, — жалобно произнесла она. — Гарри ничего не
говорит, но я знаю, что он хочет наследника. Мама велела мне есть много
соли, я так и делаю, но ничего не помогает. И что самое плохое, мы-то с
тобой знаем, что я не мать Джулии. Я замужем уже полный год и до сих пор не
зачала ребенка.
Мои глаза потеплели.
— Моя дорогая, — предложила я, — может быть, тебе обратиться
за советом к Джону Мак Эндрю или к какому-нибудь лондонскому специалисту?
— Как я могу? — Селия даже отшатнулась. — Любой доктор сразу
же поинтересуется первым ребенком, а что я могу сказать, когда Джулия в
детской и Гарри уверен, что это его дитя?
— О, Селия! — воскликнула горестно я. — Это как раз то, чего
я боялась. Что ты будешь теперь делать?
— Не знаю, — прошептала она и достала из кармана розового
передника крохотный кружевной платочек. Она вытерла свои влажные щеки и
попыталась улыбнуться мне, но ее нижняя губа дрожала, как у ребенка.
— Я молюсь и молюсь, — тихо сказала она. — Но Господь не
услышал пока мои молитвы. Ужасно, что из-за меня Вайдекр перейдет к вашим
кузенам. Если бы я знала, что буду такой плохой женой для Гарри, я бы ни за
что не вышла за него. — Она закончила свои слова коротким рыданием и
прижала платок ко рту.
— Но я так мало знаю об этом, Беатрис. А спросить у мамы я не могу. Год
это еще не очень долго, правда? — с надеждой спросила она. — Может
быть, еще все будет хорошо?
— Нет, — сказала я, с удовольствием разбивая ее надежды. — Я
слышала, что большинство женщин именно в первый год брака наиболее
плодовиты. Похоже, что тебе вообще не удастся зачать ребенка.
Я подождала, пока утихнет новый порыв ее скорби, и подала луч надежды.
— Может быть, мне надо опять забеременеть? Мы могли бы уехать, и ты
привезла бы этого ребенка как своего.
— Нет, — сказала она твердо. — Нет, это невозможно. Это очень
трудно устроить.
— Это уже детали, — я говорила, еле сдерживая нетерпение. — Я
сама этим займусь. Разве не будет для тебя облегчением привезти ребенка в
Вайдекр? А если это будет мальчик, то ты принесешь в дом наследника для
Гарри.
Она с сомнением взглянула на меня, и я почувствовала проблеск надежды.
— Ты говоришь серьезно, Беатрис? — спросила она.
— Я едва ли расположена шутить, когда твоя жизнь и твой брак в такой
опасности, — я говорила, нагнетая своими словами отчаяние. — Я
вижу, как ты несчастна, я вижу, как Гарри встревожен. Я вижу, что Вайдекр
может ускользнуть из нашей семьи и перейти к дальним родственникам. Конечно,
я серьезна.
Селия поднялась со стула и подошла ко мне сзади, легко положила мне на плечо
руку и прижалась ко мне влажной щекой.
— Как ты добра, — сказала она с благодарностью. — Как это
великодушно с твоей стороны и как это похоже на тебя!
— Да, я очень добра, — ответила я. — Мы так и сделаем?
— Нет, — ответила она грустно и мягко. — Мы не должны так
поступать.
Я обернулась и взглянула на нее. Ее лицо было грустным, но спокойным.
— Я не смогу этого, Беатрис, — просто сказала она. — Ты
забыла, что в таком случае мне придется лгать Гарри. Я должна буду ввести в
его дом дитя другого человека, это ужасный обман это все равно, что
неверность. Я не смогу так сделать, Беатрис.
— Но ты же сделала это раньше, — жестко сказала я.
Селия вздрогнула, как будто я ударила ее.
— Я помню об этом, — просто сказала она. — В моем страхе и в
сочувствии тебе я совершила страшный грех против моего мужа, которого я
сейчас люблю больше всех людей на земле. Я не должна была так поступать, и
иногда я думаю, что мое наказание не только жить в сознании этого греха, но
и жить в бесплодии. Я стараюсь искупить его не только любовью к Джулии, как
к своему собственному драгоценному ребенку, но и преданностью Гарри. И я
больше никогда не совершу ничего такого, несмотря ни на какие соблазны.
Она глубоко вздохнула и вытерла щеки своим крохотным комочком кружев.
— Ты так великодушна, так добра, предлагая это, Беатрис, — сказала
она с благодарностью. — Это так похоже на тебя, — совсем не думать
о себе. Но твое великодушие сейчас неуместно. Это только ввело бы меня в
новый грех.
Я попыталась кивнуть и улыбнуться, но мое лицо застыло. Меня охватил приступ
паники и страха. Вдруг меня заставят признаться во всем? Что со мной
сделают? Вышлют ли меня в позоре из моего дома? Сошлют ли в какой-нибудь
дождливый торговый городишко с фальшивым обручальным кольцом на пальце?
Придется ли мне просыпаться по утрам не от пения птиц, а от скрипа телег?
Солнце, которое светит на наши поля, никогда больше не согреет меня. Я
никогда больше не напьюсь сладкой воды нашей Фенни. Это будет конец для
меня.
Я посмотрела на Селию, на ее тонкую фигурку в лиловом шелке. Как сейчас я
ненавидела ее. Ей ничто не угрожает, она может спокойно жить и умереть в
Вайдекре. А я, которая так люблю свою землю, так нуждаюсь в ней и так
стремлюсь к ней всю мою жизнь, могу умереть от ностальгии в постылой мне
кровати, и меня похоронят в чужой, незнакомой земле.
Мне надо удалить Селию, иначе я разрыдаюсь при ней.
— О, боже! — легко воскликнула я. — Посмотри, который час!
Джулия, наверное, уже плачет!
Это был самый надежный трюк. Селия вскочила на ноги и бросилась к двери. Она
выбежала легкими изящными шагами, хорошенькая, маленькая моралистка. Ее
чистая совесть лишила меня единственной надежды на спасение, она погубила
мои планы. Она погубила и меня. Я бросилась на колени, упала головой на
стул, который всегда принадлежал хозяину и никогда не будет принадлежать
мне, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Я совершенно одна. Мне неоткуда
ждать помощи.
Вдалеке я услышала стук копыт по гравию и подняла голову, прислушиваясь. К
моему ужасу, внезапно прекрасный серебряный араб Джона Мак Эндрю оказался у
моего окна, и Джон увидел меня, стоящую на коленях, заплаканную, в измятом
платье. Его счастливая улыбка мгновенно угасла, он резко осадил жеребца,
крикнул грума, и тут же я увидела, как распахнулась дверь, и он оказался в
комнате, а я оказалась в его руках.
Разумеется, мне не следовало разрешать ему входить, либо надо было самой
скрыться в спальне. Мне следовало отвернуться и, глядя в окно, объявить, что
у меня головная боль, или сплин, или что угодно еще. Вместо этого я отчаянно
уцепилась за лацканы его сюртука и положила голову на его широкое, такое
удобное плечо.
— О, Джон, — жалобно сказала я. — Я так рада, что вы здесь.
И он, добрый, умный, ничего не стал говорить, ни одного слова, кроме
успокаивающего, ничего не значащего:
— Тише, тише, малышка. — Потом: — Будет, ну будет же.
Никто не гладил мою вздрагивающую от рыданий спину с тех пор, как мне
исполнилось шесть или семь лет, и его нежность вызвала новый всплеск рыданий
от жалости к себе. Наконец, мои слезы стали иссякать, и Джон, устроившись в
моем кресле без всяких там
позвольте, я присяду
, усадил меня,
несопротивляющуюся, на одно колено. Своей сильной рукой он обнял меня за
талию, а другой приподнял мой подбородок, изучающе глядя мне в лицо.
— Вы поссорились с Гарри? С вашей мамой? — спросил он.
— Я не могу вам ничего объяснить, — сказала я, теряясь. — Не
спрашивайте меня ни о чем. Я только поняла, что вы были правы, и что у меня
нет дома. Но и оставить этот я не могу.
— Я понимаю, что это из-за Вайдекра, — сказал он, изучая мое
залитое слезами лицо. — Я все понимаю.
Хотя я не могу представить такие чувства по отношению к земле, но я
сочувствую вам.
Я спрятала лицо в теплый уют его шерстяного плеча. Он пах сигарами, свежим
осенним воздухом и, совсем слегка, хорошим душистым мылом. Я вдруг осознала,
что нахожусь в объятиях мужчины, и, хотя слезы еще не высохли на моих щеках,
я склонила лицо ближе и едва заметно, почти застенчиво, коснулась губами его
шеи.
— Выходите за меня замуж, Беатрис, — хрипло сказал доктор при
первом прикосновении моих губ. Затем он поднял лицо и перехватил мой
поцелуй. — Я люблю вас, и вы знаете, что тоже любите меня. Скажите, что
мы можем пожениться, и я найду способ сделать вас счастливой здесь, на вашей
земле.
Затем он нежно поцеловал меня в уголки грустного рта, и мои губы
шевельнулись в улыбке радости. Я почувствовала, как он покрывает поцелуями
каждый дюйм моего лица, пахучие волосы, мокрые ресницы, горящие щеки, уши,
затем доктор со страстью прижался к моим губам, и я встретила его поцелуй с
радостью.
Снова его губы касались моих волос, лица, мочек ушей, и я не понимала, что я
делаю и, что я хочу делать. Едва ли меня можно было назвать неопытной
девушкой, но как-то так получилось, что я мгновенно очутилась на полу перед
камином. Прежде чем я что-то успела понять, его руки уже были под моим
платьем, они ласкали мою грудь. Я вскрикнула, ощутив его тяжесть на мне, а
его опытные руки уже поднимали мои юбки и, Бог свидетель, ни одна, даже
малейшая мысль протеста не пришла мне в голову.
Дверь не была заперта, занавеси не были задернуты. Любой человек,
приблизившийся к окну, мог нас видеть. В комнату мог войти слуга со свечами.
Но я ни о чем не думала. Я просто не могла ни о чем думать. Как ни странно,
но во мне родилась тень радости от такого странного поведения доктора Мак
Эндрю, и с моих губ рвался крик, почти плач:
Не слушай моих отказов.
Пожалуйста, не говори ничего. Но люби меня, люби меня, люби меня
.
Каким-то здравым уголком разума я осознала, что лежу на полу, под ним, мои
руки обнимают его шею, глаза закрыты, а губы улыбаются и шепчут его имя и
слова:
Сделай это, пожалуйста
.
И он сделал это.
Я вскрикнула от наслаждения — слишком громко, слишком звонко, — и он
сказал очень спокойно, но с громадным облегчением:
О, да, да, да.
Потом мы долго оставались в таком положении.
В камине треснуло полено, и я очнулась от транса с чувством какой-то вины.
Доктор помог мне встать и расправил мои измятые юбки с таким почтением,
будто
...Закладка в соц.сетях
