Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...ым хрустальным стаканом с цветущим маком, и
мысленно воображала эту чувствительную сцену — мой полный достоинства и
сожаления отказ доктору Мак Эндрю, пытаясь составить несколько фраз, дышащих
девической скромностью. Но я не могла не улыбнуться при виде этой
сентиментальной картинки. Она была такой напыщенной! И острый ум Джона Мак
Эндрю все поймет в то же мгновение. Я должна каким-то образом отвести его от
мысли жениться на мне и увезти меня в Шотландию. Но мне никак не убедить его
в моих исключительно дружеских чувствах, поскольку он, как и любой другой,
прекрасно видит мое отношение к нему и ту радость, которая овладевает мной в
его присутствии.
Я не страдала по нему так, как я когда-то страдала по Гарри. Мое тело не
томилось по нему, как оно томилось когда-то по объятиям Ральфа. Но я не
могла сдержать радостной улыбки, когда думала о нем, и мысль о его поцелуях
не была мне неприятна. Не во сне — я никогда не видела его во сне, — но
перед моим мысленным оком, когда я оставалась наедине с собой.
И пока я размышляла, что бы мне сказать ему, я услышала шум колес, и
элегантная коляска доктора Мак Эндрю, сделав полукруг, остановилась перед
моим окном.
— Доброе утро, мисс Лейси, — поздоровался он. — Я приехал,
чтобы украсть вас ненадолго. Сегодня слишком хороший день, чтобы проводить
его взаперти. Не хотите ли отправиться на прогулку?
Я заколебалась. Отказать было бы черной неблагодарностью, к тому же это
могло только отложить его официальное предложение, если он все еще
намеревался его делать. Кроме того, через открытое окно до меня доносился
запах последних в этом году роз, гвоздик и левкоев. В лесу голуби уже
готовились улетать на зиму, а ласточки кружились в небе, совершая свои
прощальные полеты перед далеким путешествием. К тому же, я заодно проверила
бы, как готовят поля к зимнему севу.
— Хорошо, я только надену шляпку, — сказала я и вышла из комнаты.
Но я не ожидала, что встречу маму. Она настояла, чтобы я переоделась в
выходное платье, а не раскатывала в экипажах в домашнем наряде. Пока я
медлила от этой непредвиденной задержки, она вызвала наших горничных и
заставила их выложить передо мной целый ворох нарядов.
— Любое из них, только побыстрее, пожалуйста, — пробормотала
я. — Мама, я просто собираюсь на небольшую прогулку с доктором Мак
Эндрю, а не еду на сезон в Лондон.
— Но это еще не причина выглядеть плохо, — сказала мама с
необычным нажимом. Она выбрала для меня длинное зеленое платье с нарядным
жакетом и пышной юбкой, маленькая, подобранная в тон шляпка с кружевной
зеленой вуалью, на которую я всегда жаловалась, говоря, что эти зеленые мухи
перед глазами мешают мне что-либо видеть, но которая тем не менее очень шла
мне, подчеркивала яркий смеющийся рот и сияющие зеленые глаза. Мамина
горничная уложила мои волосы крупными локонами, а мама собственноручно
надела на меня шляпку и опустила вуаль. Затем она взяла мои затянутые в
перчатки руки и, крепко сжав их, расцеловала меня.
— Ну отправляйся, — сказала она. — Ты выглядишь так мило. Я
очень рада за тебя.
В нашем доме не только мама считала, что я отправляюсь получать предложение
руки и сердца. Половина нашей прислуги нашла себе в то утро занятия
поблизости от главной лестницы и холла. Каждый из них поклонился мне или
присел в реверансе с самым заговорщицким видом, будто все они только и
думали поскорее увидеть меня обрученной.
Парадная дверь находилась в осаде целого штата лакеев и горничных, словно у
нас в доме происходило светопреставление. Обе половинки громадной двери были
торжественно распахнуты дворецким, а из окна гостиной Селия, няня и,
конечно, крошка Джулия глупо таращились на то, как доктор Мак Эндрю подавал
мне руку.
— У вас очень церемонные проводы сегодня утром, — дразняще
произнес он, заметив вспышку румянца на моих щеках.
— Было бы несколько лучше сначала дождаться, чтобы ваше предложение
приняли, а потом уж объявлять о нем на весь свет, — ядовито выговорила
я, в раздражении забыв о задуманном девическом смущении.
Он смешком отозвался на мою нескромность, и за все сокровища мира я не могла
бы сдержать улыбку. Нельзя сказать, что эти проводы облегчили мне дорогу к
отказу, — все очевидцы совершенно ясно видели, как я, сияя, отправляюсь
на прогулку со своим поклонником.
Доктор, не торопясь, правил своей хорошо подобранной парой гнедых,
придерживая их на поворотах, и я с нетерпением ожидала, когда мы выедем на
дорогу в Экр, чтобы насладиться настоящей скачкой.
Ворота около сторожки были широко открыты, и подле них Сара Ходжетт присела
в реверансе с понимающей улыбкой на лице. Я укоризненно взглянула на профиль
Джона Мак Эндрю, когда увидела всю семью Ходжеттов, столпившуюся на крыльце
дома и взволнованно машущую нам руками. Ничуть не раскаивающийся Джон Мак
Эндрю обернулся ко мне и усмехнулся в ответ.
— Это не я, клянусь, Беатрис, это не я. И не смотрите на меня так. Я не
сказал ни слова никому, кроме вашего брата. Просто весь мир видит, как я
смотрю на вас и как вы улыбаетесь мне, и удивляться тут нечему.
В молчании я задумалась над его словами. Этот легкий доверчивый тон не
нравился мне, но мне действительно стало интересно, была ли я раздосадована
его предложением. Его слова в день скачки действительно удивили меня, но
сегодня меня скорее удивляло мое собственное поведение. Я удобно и спокойно
устроилась в его роскошной коляске, губы мои то и дело вздрагивали от смеха,
и ни одного слова отказа не приходило мне на ум.
То, что я откажусь оставить Вайдекр, было, конечно, очевидным. Но едва ли я
могла отказать доктору прежде, чем он сделает предложение, а с каждой
секундой впечатление, что я приму это предложение и даже что я уже приняла
его, росло. Джон Мак Эндрю достаточно умен, чтобы сделать свои намерения
достаточно ясными для нас без боязни нарваться на отказ.
Когда вы выехали из аллеи на проезжую дорогу, он повернул лошадей не в
направлении Экра, как я ожидала, а на дорогу, ведущую в Лондон и Чичестер.
— Куда мы, по вашему мнению, собираемся? — сухо поинтересовалась
я.
— На прогулку, как я уже сказал вам, — беззаботно ответил
он. — Мне хотелось бы посмотреть море.
— Море? — изумилась я. — У мамы будет приступ. Я сказала ей,
что вернусь к обеду. Очень сожалею, доктор Мак Эндрю, но вам придется
съездить туда одному.
— О нет, — прохладно возразил он. — Я предупредил вашу маму,
что мы вернемся после чая, и она не ожидает нас раньше. Она вполне согласна
со мной, что слишком много работы за письменным столом вредно для молодой
женщины.
Я вторично изумилась этому очевидному доказательству такта и
предусмотрительности Джона Мак Эндрю.
— Состояние моего здоровья внушает вам такую тревогу? —
саркастически спросила я.
— Совершенно верно, — ответил он без колебаний. — Вы
становитесь сутулой.
Я тихо хихикнула, а потом не выдержала и громко рассмеялась вслух.
— Доктор Мак Эндрю, сейчас я в вашей власти, и, — объявила
я, — сегодня вам удалось ваше похищение, но в следующий раз я буду
более осмотрительна.
— О Беатрис, — сказал он и, отвернувшись от дороги, мягко
улыбнулся мне. — Беатрис, иногда вы бываете такая умная, а иногда —
совсем дурочка.
На это мне нечего было сказать. И тут я обнаружила, что я, не отрываясь,
смотрю в его глаза и заливаюсь краской.
— Сегодня, — спокойно продолжал он, отпуская поводья и отправляя
лошадей в быстрый галоп, — сегодня у нас будет чудесный день.
Он и вправду был таким. Управляющий доктора снабдил нас такой великолепной
корзинкой с провизией, которой мог бы позавидовать самый знатный лорд, и мы
пообедали на вершине холма. Весь Суссекс был внизу как на ладони, а над нами
простирался лишь небосвод. Мои переживания сегодня ночью буквально выпали у
меня из памяти, будто их никогда и не было. И я наслаждалась отдыхом, не
чувствуя себя ни богиней, ни ведьмой, а просто молоденькой хорошенькой
девушкой в солнечный день. После яростного обожания Гарри так легко было от
того, что не надо ни притворяться, ни подавлять кого-то. Улыбка Джона Мак
Эндрю была теплой и ласковой, но его глаза смотрели трезво и оценивающе. Я
бы никогда не увидела его распростертым у моих ног, в похоти и раскаянии.
При этой мысли я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Затем мы сложили
нашу щедрую корзинку и отправились дальше. Мы достигли берега моря к пяти
часам. Доктор выбрал ближайшую к Вайдекру точку на побережье — почти прямо
на юге, — где была крошечная рыбачья деревушка с полудюжиной домиков и
разбойничьего вида конторой. Мы выбрались из коляски, и по первому зову Мак
Эндрю перед нами появился управляющий, очень удивленный и смущенный тем, что
у него нет достойного угощения. У нас тоже ничего не было. Но, к моему
удивлению, под сиденьем коляски неожиданно оказался серебряный чайный сервиз
с самым лучшим чаем, сахаром и сливками.
— Думаю, что сливки уже превратились в масло, — проговорил Джон
Мак Эндрю, расстилая коврик и усаживая меня на берегу. — Но такая
простая деревенская девушка, как вы, не будет требовать ничего из ряда вон
выходящего, когда она снисходит до того, чтобы оставить свое поместье и
нанести визит простым крестьянам.
— Разумеется, нет, — парировала я. — Да и вы, я думаю, не
ощутите никакой разницы, ибо, полагаю, до того как вы уехали из Шотландии,
вы не пробовали в своей жизни ни масла, ни сливок.
— О нет, — немедленно отозвался он, имитируя сильный шотландский
акцент. — Дома все мы пьем только аскебах!
— Аскебах! — воскликнула я. — Что это такое? Внезапно его
лицо потемнело от какой-то тайной мысли.
— Это напиток, — коротко ответил он. — Спирт, типа грога или
бренди, но гораздо, гораздо крепче. Это замечательный напиток, если хочешь
отключиться, и многие из моих соотечественников пьют его, чтобы забыть о
своих горестях. Но это никого еще не доводило до добра. Я знавал людей, и
один из них был очень дорог мне, которых погубил аскебах.
— Вы его тоже пили? — спросила я, заинтригованная серьезным тоном
Джона Мак Эндрю. До сих пор я видела его таким только во время работы.
Он скривился.
— Я пью его в Шотландии, — ответил он, — там во многих местах
невозможно достать ничего другого. Мой отец пьет его дома вместо портвейна
по вечерам, и не могу сказать, что я всегда отказываюсь. Но я боюсь
его. — Тут он замолчал и испытующе глянул на меня, как бы взвешивая,
можно ли мне доверить тайну. Потом набрал в грудь воздуха и продолжал: —
Когда умерла моя мать, я как раз начал обучение в университете. Потеря ее
больно ранила меня, очень больно. И я обнаружил, что, когда я пью аскебах и
виски, боль оставляет меня. И я решил, что неплохо пить все время. Но меня
спасла мысль о том, что можно привыкнуть к такому состоянию, как я
предупреждал вас о том, что можно привыкнуть к лаудануму. Я боюсь этого
явления у моих пациентов, поскольку я на собственном опыте знаю, что это
такое. А сейчас я могу выпить стакан виски с отцом, но не больше этого. Это
моя слабость, и я слежу за собой.
Я кивнула, смутно догадываясь, что он имеет в виду, но понимая, что он
доверил мне свою тайну, что это была своего рода исповедь. В этот момент
управляющий вышел из конторы, с величайшей осторожностью неся в руках
серебряный чайник, до краев наполненный превосходным индийским чаем.
— Я просто боюсь вечером возвращаться домой, — легко произнесла
я, — из-за ваших успокоительных сахарных щипцов. Вы всегда
путешествуете с такой вульгарной роскошью?
— Только когда я собираюсь делать предложение, — ответил он
настолько неожиданно, что я вздрогнула и немного чая пролилось на блюдце и
на мое платье.
— Вас следовало бы высечь, — проговорила я, глядя на
расплывающееся пятно.
— Нет, нет, — продолжал он поддразнивать меня. — Вы не
понимаете природы моего предложения. Я даже готов жениться на вас.
Я хмыкнула, и он спас мою чайную чашку, поставив ее на поднос позади себя.
— Сейчас я перестану, — сказал он, неожиданно становясь
серьезным. — Я люблю вас, Беатрис, и я всем сердцем хочу, чтобы вы
стали моей женой.
Смех замер у меня на губах. Я готова была сказать
нет
, но это слово как-то
не приходило. Я просто не могла испортить такой чудный день. Тихие волны
набегали на берег, чайки кричали и кружились в соленом воздухе. Слова отказа
были за миллион миль отсюда, хотя я знала, что не могу принять это
предложение.
— Это из-за Вайдекра? — спросил он, когда молчание затянулось. Я
быстро глянула на него, отдав должное его чуткости.
— Да, — сказала я. — Я просто не смогу жить нигде больше.
Правда, просто не смогу.
Он мягко улыбнулся, но глаза его смотрели обиженно.
— Даже ради того, чтобы стать моей женой и создать для нас новый
дом? — спросил он.
Молчание опять повисло между нами, и я явно была на пути к полному отказу.
— Я сожалею, — сказала я. — Это действительно так. Вайдекр —
это моя жизнь, это вся моя жизнь. Я не стану начинать рассказывать вам, что
он для меня значит. Я не могу уехать отсюда.
Он перегнулся через коврик и взял мою руку в свои. Перевернув ладонью вверх,
он мягко поцеловал ее, а потом согнул мои пальцы, как бы сохраняя поцелуй
внутри.
— Беатрис, послушайте, — его голос был печальным. — Я
наблюдал за вами почти год, и я предвидел, что сегодня вы откажете мне,
предпочитая остаться в своем доме. Но, знайте: Вайдекр принадлежит Гарри, а
после него — его наследникам. Он Никогда, Никогда не станет вашим. Это дом
вашего брата, а не ваш. Если вы с ним поссоритесь — я знаю, что сейчас это
кажется невозможным — и если он захочет, он может завтра же изгнать вас
отсюда. Вы живете там только по приглашению Гарри. У вас нет никаких прав.
Если вы откажетесь выходить замуж из-за Вайдекра, вы откажетесь от своего
будущего дома ради этого временного пристанища — ибо оно никогда не будет
для вас ни постоянным, ни безопасным.
— Я знаю, — проговорила я очень медленно, глядя в море. Мое лицо
было каменным. — Оно будет настолько безопасным, насколько я смогу его
сделать таким.
— Беатрис, это замечательное, какое-то необыкновенное место. Но вы еще
видели так мало. В стране есть много других таких же чудесных мест, где вы и
я можем построить свой дом, который станет так же дорог вам, как Вайдекр.
Я покачала головой и взглянула на доктора.
— Вы не понимаете. Это может быть только Вайдекр, — сказала
я. — Вы даже не представляете, что я сделала, чтобы завоевать его,
чтобы сделать его моим. Я стремилась к этому всю мою жизнь.
Его умные глаза, не отрываясь, смотрели в мое лицо.
— Что же вы сделали? — спросил он, повторяя мои неосторожные
слова. — Что же вы сделали, пытаясь завоевать его, этот дом, который
вам так нужен?
Я заколебалась между честным, облегчающим душу признанием и умной, циничной,
житейской ложью. Мои инстинкты и мой злой разум предостерегали меня от этого
признания, гнали меня прочь от правды, от любви, от настоящего замужества.
— Беатрис... — сказал он. — Вы можете рассказать мне.
Я продолжала молчать, но слова уже вертелись на кончике моего языка. Тут я
взглянула на взморье и увидела вдалеке человека, бронзового как пират, и
явно глядящего на нас.
— Кажется, я была права насчет ваших щипцов для сахара, —
уклонилась я от ответа. Джон проследил направление моего взгляда и мигом
вскочил на ноги. Без малейшего колебания он большими шагами пошел к этому
парню, оставляя следы на берегу. Я видела, как они обменялись несколькими
словами, Джон искоса взглянул на меня и затем пошел обратно ко мне, а парень
отправился за ним, почтительно следуя несколькими шагами дальше.
— Он узнал, что вы — мисс Лейси из Вайдекра. — Джон казался
несколько сбитым с толку. — И хочет поговорить с вами кое о чем, но мне
он не сказал, в чем дело. Может быть, мне расспросить его получше?
— Нет, конечно, нет, — улыбнулась я. — Вероятно, он хочет
рассказать мне о зарытых поблизости сокровищах! Вы пока пересчитайте ложки и
спрячьте подальше ваш сервиз, а я узнаю, что ему надо.
Я поднялась и пошла к парню, который при моем приближении снял с головы
картуз. Видно было, что он моряк: его кожа была темно-коричневой от загара,
глаза щурились от привычки постоянно смотреть в даль, голову колоритно
повязывал платок.
Типичный разбойник
, — подумала я и осторожно
улыбнулась ему.
— Есть дело, — загадочно произнес он, — торговля.
Его акцент был незнаком мне, и я подумала, что он родом из западных графств.
Тут я стала догадываться, какого рода дело его привело к нам.
— Торговля? — переспросила я. — Но мы фермеры, а не торговцы.
— Свободная торговля, хотел я сказать, — поправился парень, следя
за моим лицом. Я не могла сдержать улыбки.
— И что же вы хотите? — решительно спросила я. — У меня нет
времени разгадывать загадки. Вы можете говорить со мной прямо, но здесь, в
Вайдекре мы не любим нарушать закон.
Он усмехнулся, ничуть не смущенный.
— Нет, мисс. Конечно, нет. Но вы, наверное, хотели бы иметь хороший
дешевый чай, и сахар, и бренди. Я усмехнулась ему в ответ.
— Итак, что вас интересует?
— Нам не нравится место, где мы обычно храним наши товары, —
вполголоса заговорил он, не выпуская из виду Джона Мак Эндрю, настороженно
стоящего у экипажа и не сводящего с нас глаз. — У нас сейчас новый
Предводитель, и он предложил хранить товар на старой мельнице на вашей
земле. Товар останется здесь всего на несколько ночей, и вы даже знать
ничего не будете об этом, мисс Лейси. Если вы будете благосклонны, у нас
всегда найдется пара бочонков бренди для вас или штука хорошего французского
шелка. Вы окажете джентльменам услугу, а они никогда не забывают своих
друзей.
В том, что он предлагал мне, не было ничего необычного. Контрабандисты — они
называли себя джентльменами — всегда уходили в море и возвращались к
укромным, сильно изрезанным берегам Суссекса. Два таможенных офицера,
служащих тут, были бессильны против них, поэтому предпочитали проводить ночи
в крепком сне, а дни — в писании рапортов. Один из них к тому же был
профессиональный поэт и на свою службу смотрел сквозь пальцы.
Папа не придавал большого значения тому, если когда-нибудь партия товара
заночует в одном из наших сараев, а полдюжины лошадей поздно ночью неслышно
проскачут через Экр. Да и сами жители Экра предпочитали держать окна
закрытыми, а рты — на замке. Джентльмены были великодушны к друзьям, но
могли отыскать доносчика и отомстить ему.
Я уже собиралась дать свое согласие, но упоминание о новом предводителе и
старой мельнице заставило меня насторожиться.
— И кто же ваш новый предводитель? — спросила я.
Парень поморщился.
— О нем я бы лучше не говорил. Но он умеет все хорошо устраивать, и
когда я вижу впереди его черную лошадь, я спокоен.
У меня во рту внезапно пересохло. Я едва могла глотнуть.
— Это он выбрал нашу старую мельницу? — мой голос дрожал, и я
чувствовала, как пот градом катится по моему лицу.
Человек с любопытством смотрел на меня.
— Да, он, — был ответ. — Вам плохо, мэм? Я поднесла руку к
глазам и увидела, что мои дрожащие пальцы мокры от пота.
— Ничего, ничего, — отчаянным усилием выговорила я. — Он что,
местный уроженец?
— Да, я думаю, он родился и вырос близ Вайдек-ра, — нетерпеливо
говорил парень, явно встревоженный моим видом и моими расспросами. —
Так что мне ему передать?
— Передайте ему, что старая мельница смыта водой и что все здесь по-
другому, — взорвалась я, и мой голос звенел от страха. — Передайте
ему, что для него нет места в Вайдекре. Пусть ищет себе другой маршрут.
Скажите ему, чтобы он не ходил около меня или около моей земли. Скажите ему,
что он здесь изгнанник и что я здесь хозяйка.
Мои колени подогнулись и, если бы не рука Джона, я бы упала. Он подхватил
меня, как ребенка, и одним взглядом услал парня прочь.
Джон Мак Эндрю посадил меня в экипаж. Из-под сиденья он достал серебряную
фляжку шотландского виски и поднес ее к моим губам. Я с отвращением
отвернулась, но он принудил меня глотнуть несколько капель, и я вдруг
согрелась и успокоилась. Мы долго сидели в молчании, пока, наконец, я не
стала слышать удары моего собственного сердца. Мой разум закоченел от страха
перед этим неожиданным явлением. Но я говорила себе, что бояться нечего,
это, разумеется, какой-нибудь из неудачников-браконьеров или один из
работников, которого принудили служить во флоте, но он сбежал в
контрабандисты. Черная лошадь ничего не значит. Я просто запаниковала. И
напрасно.
Но даже сейчас, сидя высоко в экипаже, где лежит на сотни фунтов серебра, я
чувствовала себя уязвимой и испуганной. Я конвульсивно вздрогнула, затем
глубоко вздохнула и, прикусив щеки изнутри, постаралась взять себя в руки.
Затем я повернулась к Джону Мак Эндрю и улыбнулась ему.
— Благодарю вас, — сказала я. — Я просто глупа, если так
расстроилась. Он — контрабандист и хотел где-нибудь припрятать свои бочонки
с бренди. Когда я сказала
нет
, он был оскорблен. Я не знаю, почему это так
напугало меня.
Джон Мак Эндрю понимающе кивнул, но глаза его оставались настороженными.
— Почему вы сказали
нет
? — спросил он. — Что вы имеете
против них?
— Я никогда этого не позволю, — проговорила я. — Я не хочу
преступников у себя в Вайдекре, мне не нужно никаких предводителей, никакой
шайки. — Теперь я уже почти кричала. — Сегодня он контрабандист, а
кем он будет завтра? Я не хочу, чтобы кто-то чужой на черном коне по ночам
скакал мимо моего дома. — Я остановилась с рыданием, сама испуганная
своим взрывом.
Теплая ладонь Джона накрыла мою руку.
— Вы не хотите мне рассказать, почему? — спросил он, и его голос
был мягким, нежным и любящим.
— Нет, — жалобно возразила я, — нет.
Мы сидели молча, лошади низко склонили головы к траве, позднее солнце
освещало розовым светом барашки облаков, низко клонясь к морю.
— Я отвезу вас домой, — сказал Джон, и в его голосе звучали
теплота и терпение. Теперь я знала, что он любит меня. Любит меня так
сильно, что готов принять на веру то, что я делала, хотя это могло
подсказать ему, что я далеко не такая прямодушная хорошенькая девушка, какой
казалась. Он мог догадаться, что у меня есть секреты, и страшные секреты. Но
он предпочел кликнуть лошадей и повезти меня домой. Мы ехали, глядя на заход
солнца, который перешел в светлые сумерки, пока мы добрались до долины Гуд-
вудского леса, а затем и в сияющую звездами ночь, напоенную сладостными
ароматами. Домой мы приехали уже при свете луны, крохотного тонкого серпа на
синем небе, и когда Джон Мак Эндрю подал мне руку, помогая выйти из экипажа,
я почувствовала легкий призрак поцелуя на своих волосах.
Он не стал принуждать меня к объяснениям. Стояли последние дни уходящего
лета, трава была вся скошена, зерно просеяно и оставалось много времени для
визитов, танцев и пикников.
Когда мы с Селией, мамой и Гарри ездили к Ха-верингам, мы с Джоном всегда
совершали одинокие прогулки по заросшему саду. Возвращаясь к чаю, мы видели
как обменивались улыбками мама и леди Ха-веринг, но улыбки немедленно
исчезали под нашими взглядами. Иногда по вечерам мы сворачивали большой
ковер в гостиной Хаверингов, а мама садилась за рояль и играла джигу и
разные деревенские танцы. Свой первый и последний т
...Закладка в соц.сетях
