Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
... женщина так чаровала? А
чаровала действительно всех.
Он знал оба стихотворения Дениса Давыдова, посвященные им бывшей
герцогине, а ныне действительной русской помещице, и второе из них очень ему
нравилось. Вернувшись к себе и будучи в настроении приподнятом, он
наклонился над спящим поэтом и не очень даже громко над ним произнес:
Не пробуждай, не пробуждай Моих безумств и исступлений, И мимолетных
сновидений Не возвращай, не возвращай!
Негромко, но все же прочел с невольною страстью, которая почти что
рыдала в этих коротких строках.
Весьма вероятно, что сон Дениса Васильевича не был бы прерван даже и
пушечным выстрелом, но эти короткие строки заставили его быстро вскочить.
- А где она? - спросил он, моргая глазами и ошалев от внезапного
пробуждения. - Или это ты за нее?
- Это я - за тебя.
Не воскрешай, не воскрешай Меня забывшие напасти! Дай отдохнуть
тревогам страсти И ран живых не раздражай!
Через четверть часа, по-военному быстро, Денис Васильевич был
совершенно готов, чтобы сойти к столу.
По дороге он брал Пушкина за локоть и, щекоча усом, говорил ему на ухо,
все так же, хоть и тихо, то похрипывая, то подвизгивая:
- Это, брат, минуло. Этого не воротить. Не поминай! А стихи, говоришь,
хороши? Сердце писало.
День был чудесный; из-под застрех падала солнечная сияющая капель. В
открытые форточки доносился веселый шум города.
Дениса Васильевича- приветили ласково. После короткого завтрака решено
было выехать всем на Подол - на Контракты. А уж потом пусть переселяется к
Василию Львовичу.
Контракты давно уже шумели и пенились в городе, заливая Подол не хуже
Днепра. На знаменитую ярмарку съезжались помещики на недельку, на две -
потрясти здесь мошной, поторговать, покутить, поухаживать за актрисами.
Приезжали издалека за сотни и тысячи верст, и сотни, а то и тысячи, платили
за одно помещение. Город лился через край, по Московской, Никольской было
трудно проехать из-за пешеходов, стремившихся все туда же - по улице Мостова
(единственная мощеная улица) - на Подол - на Контрактовую площадь! И где
только все размещались!
Денис Васильевич, не найдя ночью братьев Давыдовых, попробовал было
приютиться в "Зеленой гостинице", где привык останавливаться, но там и в
.коридорах лежали. Предложили ему с извинениями матрасик возле конторки, он
попросил указать точное место, где именно будет постелен матрасик, и очень
точно плюнул на это самое место.
Аглая Антоновна в последние дни каждый вечер выезжала на концерты в
контрактовый дом, а то и в театр. Там была русская и украинская труппы.
Театр был порядочный: два яруса лож, десятка четыре кресел, обитых красным
сукном, партер для мужчин, амфитеатр и галерея.
Осенью этого года только что отпущенный на волю молодой актер Щепкин
возьмет этот театр в аренду, а пока играл, будучи еще крепостным. Он про
Пушкина слышал уже, но и подумать не мог, что тот в Киеве. Молодому поэту,
опальному, приехавшему в Киев без разрешения, дружески посоветовал Николай
Николаевич особенно широко не показываться.
- Вы знаете, кто здесь комендантом? Андрей Андреевич Аракчеев, брат
Алексея Андреевича, столь горячо любимого вами. Это хотя и не такая
взбесившаяся собака, но из той же породы.
Пушкин остался доволен этим определением Аракчеева и внял совету.
Театр, на фоне густого "Государева сада", был довольно красив. Четыре
портика с вынесенными колоннами делали его похожим на помещичий дом.
Несколько чугунных фонарей ждали сумерек, чтобы освещать цилиндры и дамские
шляпки. Сейчас, когда мимо "его ехали шагом, Пушкину особенно понравились
стоявшие слева два молодых тополька. В них была юность и стройность,
задумчивость. Он обернулся к Марии, сидевшей в тех же санях. Сегодня она
серьезность оставила дома, оживление блистало в ее темных глазах. Нечасто
она выезжала, и блеск предвесеннего солнца, движение доставляли ей еще
детскую радость. И она взглянула на Пушкина; оба они ничего не сказали.
Достаточно взгляда.
Но и эти несказанные слова, - слова, не только что себя не нашедшие, но
и не искавшие, - и как памятны они остаются.
На минуту Мария оказалась для глаза рядом с теми двумя топольками, и
прозвенела, как бы сама собою, строка, и еще кусочек строки:
Как тополь киевских высот, Она стройна...
Прозвенело, эхо внутри повторило - раз и другой, замирая, как бы
укладывая в какие-то потайные складочки памяти до нужного часа; не надо и
записи. Сейчас же - забыл. Это "сейчас" полно настоящим. Оно никогда не
повторимо и всегда кратко. Минута - и уже легкая легла синева прошедшего
времени. Но и об этом не думал. За него "думали": дыхание, бег крови и
чистая радость созерцаемой дали.
Даль, но и народ - справа и слева, впереди, позади. И вот наконец самый
берег Днепра, синеватая ширь, волнение людское.
Великое торжище, или "торговище" по-старинному, раскинулось на огромной
площади. Крупные здания ее окружали. Между ними был и мазепинский корпус
Духовной академии. Пушкин кивнул ему, как знакомцу: там обучался в свое
время и доктор Рудыковский, "презревший рясу для клизмы", как шутил над ним
Пушкин.
Слева от входа в гостиный двор, украшенного четырьмя толстыми
колоннами, располагались многочисленные шинки. Оттуда неслись звуки цимбал и
гитары, пьяное пение и общий многоголосый рокот, не уступавший рокоту моря
во время прибоя. Иногда на крылечке, под вывеской, изображающей, совсем
по-средневековому, лебедя, или наседку, или медведя, показывался
какой-нибудь разгулявшийся щеголь, спустивший в пьяном угаре за картами
сюртук, и жилет, и часы, и цепочку от часов, и на цепочке брелоки; качало
его - как ветром тростник, а провожали и вовсе не ласково: так разве что
выкидывают в мусор пустую бутылку из-под пива.
Но что всего замечательней - жертва судьбы отдавался неизбежности, его
ожидавшей, с полной покорностью, с какой-то почти философской улыбкой, в
которой сквозило раздумье о несовершенном устройстве мироздания, где
подобные неприятные происшествия повторяются с замечательным постоянством.
Слышалась речь украинская, русская, еврейская, польская; армяне и турки
торговали восточными сладостями; в балаганах показывали ученых зверей,
мартышек и попугаев; польские и итальянские купцы продавали бархат и шелк, и
перед палатками их останавливались не только ,паны, но и плечистые парни с
извилистым чубом: ежели и не купит, то будет что порассказать! Площадь - это
не в стенах, тут вольная воля: тут толкались бок о бок паны и евреи, шляхта,
купцы и помещики, чиновники, цыганы, ксендзы и барышники.
Колонны контрактового дома, стены шинков и харчевен, заборы и рундуки
пестрели афишами и объявлениями - о душистых мылах и чудодейственных
красках, о концертах и операх, о водевилях.
Покидать веселую ярмарку положительно не хотелось. Подъезжали все новые
сани, возки - с бумажными цветами на дугах, на сбруе; гривы коней были
заплетены в крепкие косы и разукрашены лентами всевозможных цветов. Иногда
это был целый поезд, сопровождаемый звуками фиглярских труб и литавр. Вот из
кучи мальчишек запустили снежком в одного такого трубача, разодетого в
пестрое платье с разводами. Подарок угодил прямо в разверстое горло трубы,
она жалобно пискнула и замолчала. Тогда горло раскрыл сам арлекин, и
завязалась веселая перебранка.
Раевские взирали #на все это, не покидая саней. Но Пушкину усидеть было
трудно, и его отпустили потолкаться в толпе. Он заглянул и в главное здание;
там была не меньшая толкотня. В огромном зале внизу и по бокам от него одних
торговых витрин и прилавков шло свыше двухсот. По стенам - галантерея,
серебряные, бронзовые и стальные изделия. Блестели кинжалы, сервизы и
зеркала. В два ряда посередине расположились шкафы и столы с книгами,
русскими и иностранными, картинами и эстампами, фарфором и янтарем,
статуэтками... Пушкин живо тут ощутил все неудобства, связанные с
отсутствием денег. Ему оставалось одно - полюбоваться хотя бы на других.
Продав бураки или пшеницу, черноземный помещик открывал внутри у себя
все отдушины. Два казачка следовали за ним по пятам. Один был с сумой,
набитой деньгами, другой держал в каждой руке по корзине. За товары
платили - сколько запрашивают. Один казачок доставал деньги и передавал их
его степенству - купцу, а другой принимал драгоценный товар: часы, пестрые
шали, тонкие выделки из кожи, фарфоровая пастушка,- какой-нибудь раритет,
куний мех или гравюру.
Хорошенькие многоярусные сережки - миниатюрное подобие люстры - или
золотой браслет в виде змеи с глазками из изумруда непосредственно
передавались супруге, которая принимала их двумя пальцами, как если б брала
из вазы печенье, а мизинчик, как хвост у птички-мухоловки, всегда при этом
бывал отогнут несколько вверх. Точно так же прямо в жилет переходила к
супругу изящная музыкальная табакерка с видом швейцарского домика над
лесистым обрывом.
И все это вместе называлось "поправлением дел". Приехали поправлять
дела!
С трудом оторвавшись от этого, зрелища, Пушкин поднялся наверх. Тут
было уже подлинное "головокружение", то самое, которое именуется еще
коротким словечком - "встряхнуться!" Эх, Дениса б сюда... Вся ресторация,
как в облаках, утопала в винных парах, в клубах табачного дыма; ревела медь,
пели скрипки. Певицы-итальянки дивили и нежили своею колоратурой, и не
одному толстяку, верно, казалось, что горло его также ответно вибрировало и
что, по правде сказать, он и сам себе соловей.
Но особый успех имели балетные номера, исполнявшиеся "испанскими
танцовщицами из Мадрида,", и хотя те испанки и родились, и возросли, как это
многим доподлинно было известно, не в стране апельсина и веера, а в тесных
предместьях Варшавы, но они с таким огнем щелкали кастаньетами и вздымали
радугу юбок, что не шалело лишь редкое сердце, а глаза застилало у всех.
Пушкин все это подбирал, как рассыпанный бисер, а на обратном пути
рассыпал его снова, перемежая смехом и шутками.
Весело было и за обедом, к которому были приглашены и каменские
Давыдовы. Денис Васильевич сам себя превзошел. Он вспоминал, как видел
Наполеона в Тильзи-те, куда его, к качестве адъютанта, часто посылал князь
Багратион.
- Станом таков, как на портретах. Стан его очень схватили. Но лицо не
схватили никак. Наполеон - человек лица чистого, чуть смугловатого, с
чертами весьма регулярными. Нос небольшой и прямой, горбинка еле приметна.
Черные брови, ресницы, а глаза голубые. Это взору его придавало очарование.
А ростом был мал: два аршина шесть вершков; я по себе точно размерил.
Все улыбнулись.
- А что же, необязательно быть великаном. Вот и мы с Пушкиным не
велики, а между тем... между тем...
- Здоровье поэтов! - с улыбкою провозгласила Аглая Антоновна, и все
дружно ее поддержали.
- А что вы скажете! - продолжал Денис, окончательно развеселившись. -
Ежели дух несоразмерно велик с бренной его оболочкой, то ведь от одной
тесноты - так и пьь шет, так вот и прыщет!
Посреди всеобщего оживления Пушкин поймал на себе пристальный взгляд
Александра Раевского. Что он хочет сказать?
Пушкин не знал, что Михаил Федорович оставил за собою на съезде в
Москве полную свободу действий, но знал уже, что Николай Николаевич
склонялся принять формальное его предложение и почему-то лишь медлил с
окончательным ответом. Теперь Пушкин, отвечая на взгляд Александра
Раевского, глазами спросил: "Что ж, или уже предложение принято?" - и тот
утвердительно кивнул головой.
Тем временем Николай Николаевич дал знак дворецкому. Появилось
шампанское. Его разлили в бокалы, и тогда он поднялся с бокалом в руке. Он
помолчал несколько мгновений, верно, не хотел, чтобы голос выдал его
волнение, и лишь затем произнес решающий тост, спокойно и ровно, только
несколько тихо, а это еще усилило значительность минуты.
- Я предлагаю, выпить за здоровье жениха и невесты! - И повел бокалом
в сторону дочери и Михаила Федоровича, сидевших невдалеке от него.
Все встали. Денис Васильевич звонко провозгласил: "Ура!" Другие мужчины
его поддержали. Жених поцеловал руку невесты. Родители Раевские поцеловали
их обоих. Все встали и один за другим подходили к помолвленным с
поздравлениями.
Пушкин знал. Пушкин ждал. И все-таки у него закружилась голова. Но он
полностью овладел собою. Впрочем, Екатерине Николаевне было не до него.
Обычная наблюдательность в эту минуту оставила и ее. У Орлова сияли глаза.
Он крепко жал руки, и было видно, как душа его сейчас полна и открыта.
- Так-то когда-нибудь, брат, и ты... - тихо промолвил Денис - Это
большая минута.
Пушкин хотел что-то сказать, но запнулся. Он почувствовал, как у него
защекотало в глазах, потянул носом воздух и отвернулся.
Мария глядела на него издали, и рука ее, все еще державшая бокал,
дрогнув, заколебалась. Она поспешно его поставила, чтобы не уронить. Пушкин
ничего этого не видал.
Это было в первый день масленицы, а через два дня после того каменские
Давыдовы собрались домой. На торжестве семейном они побывали, дома ждала их
мать, Адель и жена Василия Львовича, оставшаяся с крохотным своим первенцем.
Да и Киевом - шумом, вином, увеселениями - все были достаточно сыты. Все,
кроме разве одной Аглаи Антоновны - ненасытимой.
Итак, Пушкин запомнит Контракты - этот день и этот обед. На следующий
день у Раевских был вечер, а на другой он уезжал вместе с Давыдовыми в
Каменку. Или вернее - через Каменку - в Кишинев. Странно, ему уже хотелось
"домой". Другого-то дома и не было.
В день отъезда с утра - один, без Николая - он вышел проститься с
городом.
Он стоял и глядел с высоты. Вот Хрещатицкая долина, вот Перунов горб,
Чертово беремище. Говорят, существует предание, что Перун, как его
низвергали, заплакал, и вода поднялась в Днепре. Да, можно поверить, что ему
было невесело... Пушкин жалел, что не мог увидать знаменитых Золотых ворот:
их закидали землею, дабы сохранить. А в народе рассказывали, будто некий хан
Боняк увез их с собою в степь, а не то какой-то богатырь Михайлик взял их
под мышку и перешагнул через море прямо в Царьград. В этих преданиях,
слышанных здесь и сейчас непроизвольно припоминавшихся, было что-то широкое
и успокоительное, уводившее от сосредоточенности мыслей о самом себе.
Народная жизнь - неумирающая: море иль степь; и не покой, а движение.
Внизу расстилался простой деревенской дорогою Бо-ричев взвоз, по
которому Игорь возвращался из плена "к святей богородици Пирогощей". Где-то
в пещерах лежал прах Нестора-летописца. Дом Мазепы припомнился: стоят
тополя, мощеные плиты, дорожка; говорят, что от дома подземный ход был к
Днепру... И где-то внизу, на Подоле, несколько косо, между домов, по
Магдебургскому праву имевших количество окон соответственно достатку
хозяина, скромно выглядывал домик, где останавливался Великий Петр - большой
хозяин земли Русской.
По давней своей привычке, когда что-нибудь затомит, чему не сразу дашь
и название, Пушкин переплел пальцы и крепко их сжал. Он забыл дома перчатки
и оттого сразу же ощутил, что чего-то недостает. Да, не хватало кольца, к
которому он привык и обычно не ощущал его. Но вот его нет, и оно ощутимо.
Однако же он не жалел. Ему даже стало легче и проще. Вчера на вечере, или на
балу, как это громко именовала челядь Раевских, среди других развлечений
устроена была лотерея. Он дал кольцо, и кольцо его досталось Марии.
На обратном пути он покружил. Внимание его привлекла небольшая
церковка. Вход был открыт. От Николая он слышал, что там находится гробница
князя Ипсиланти работы знаменитого Кановы, но как-то они не удосужились туда
заглянуть. А вчера передавали свежие новости из Кишинева, что восстание
греческое - уже совершившийся факт и что будто бы Александр Ипсиланти,
"безрукий", сын того господаря и патриота, прах которого покоится в этой
церкви, - что будто бы он уже переступил границу и к нему со всех сторон
притекает вооруженный народ. Было ли это точною правдой, трудно сказать, но
слухи нередко предвосхищают события. Так как же сейчас мимо пройти?
В церкви было безлюдно. Свершалась какая-то маленькая полудомашняя
треба. Памятник слабо был освещен, но мягко выделялись очертания фигур:
ангел с крестом и изображение покойного князя. Пушкин немного постоял в
тишине, потом наклонился поближе: в тени, на могильной плите, что-то лежало.
Пригляделся: свежая алая роза!
Смерть не есть смерть, если память живет средь живых. Кто-то здесь был,
восстание не выдумка! Чьи-то сердца бьются и здесь вместе с теми, кто, может
быть, бьется уже за свободу родного народа... Как хорошо!
"В Каменке не задержусь! - решил он мгновенно. - Скорее туда! Сегодня
история - там!"
Глава одиннадцатая
ГРЕЧЕСКОЕ ВОССТАНИЕ
Как Пушкин ни торопился выехать поскорее из Каменки, все же ему
пришлось несколько там задержаться.
Деревенская жизнь протекала по-прежнему: неторопливая, несколько
сонная. Братья Давыдовы после киевской встряски с удовольствием предавались
покою. Происшествия случались простые, домашние: пала корова, вспыхнул
пожар, прососало плотину. Но из Кишинева доходили в Каменку разные
будоражившие слухи. Восстание еще не началось, но Александр Ипсиланти
действительно уже перешел с братьями за пределы русской границы, и тотчас
там возникло народное движение. Бояры поднялись с насиженных поместий и
двинулись в Бессарабию. Все это не могло не волновать Пушкина, подмывало и
его с места.
В самые первые дни по возвращении снова его охватила было тоска и
ощущение одиночества. Памятный вечер - здесь протекавший, вот здесь! -
вспоминался ему как острое, потрясшее его несчастие. Он снова твердил и еще
заострял эти стихи о себе: "Один на ветке обнаженной - Трепещет запоздалый
лист"... И особенно глубоко он почувствовал здесь, что это не об одной
Екатерине Николаевне... Ведь это почти точная картина того, как он выбежал
после заседания в сад в таком одиночестве и охватившем его внутреннем
холоде, как никогда еще в жизни...
Так с ним бывало не раз. Разум и мысль никогда не оставляли его и в
самом высоком подъеме душевного чувства. Но, случалось, оно подымалось из
такой глубины, что и сам он лишь по прошествии некоторого времени, перечитав
собственные стихи, вдруг по-иному охватывал конечный их смысл. Тут же он
окончательно утвердился в мысли не включать их в поэму.
Но и Раевских не мог он забыть. Он еще весь был овеян киевским
воздухом, и весь этот дом, все семейство неотразимо его к себе привлекали.
Он перебирал воспоминания, сетовал на судьбу, упрекал и себя за
действительно бывшие мелкие неловкости и за воображаемые большие.
Все это так было на него не похоже!
Но как только он оставался один на один со своею перемаранной
рукописью, он становился снова собою самим. Незамечаемая улыбка бродила
порой по губам. Он делал движение рукой, рука застывала как бы в
задумчивости; потом приходили в движение пальцы, и снова писал. Губы теперь
сомкнуты крепко и строго. Чувство и мысль, воля и страсть - все было одно:
великолепное напряжение труда. Тут был он весь. Полностью сам собою: могучий
и легкий, ищущий и уверенный, что найдет, и находивший. И, находя то, что
искал выразить на бумаге, находил вместе с тем и себя.
За последние дни пребывания в Каменке почти не покидал он рабочей своей
уединенной бильярдной, заканчивая и отделывая "Кавказского пленника". Работа
была напряженная, однако она не только не изнуряла его, но давала, напротив,
новые силы. И вместо тоски рождалась чудесная, свежая радость. И какой может
быть мрак, когда на душе - свет? И какое "несчастье" может сломить, когда
сам в своем ежедневном труде непрерывно ломаешь препятствия - ломаешь и
строишь!
Но вот рукопись кончена. Пушкин здоров, душевных недомоганий как не
бывало. Пора ехать, пора! Про Кишинев говорили, что город стал неузнаваем.
Пушкин простился с хозяевами, которые принимали его
столь радушно, но изо всех людей, оставленных в Каменке, пожалуй, одна
только Адель легким облачком сопутствовала ему в дороге.
- Вы приедете и на будущий год на именины бабушки? - спросила она при
расставанье.
- И напишу вам стихи. Непременно, - быстро он ей отвечал и сделал
движение к ровному пробору на ее милой головке.
Но и это воздушное облачко скоро развеялось. Все устремление было -
вперед!
Может быть, Кишинев стал неузнаваем, но неузнаваема стала и самая
дорога туда. Всюду на станциях и по дороге видел он экипажи не нашедших в
городе пристанища беглецов из Молдавии и Валахии, покинувших дома и поместья
и трепетавших за свою драгоценную вельможную жизнь.
Александр глядел на них с большим интересом. Казалось бы, война
национальная, но, видимо, война прежде всего есть огонь, которому точных
границ не укажешь. И в этом что-то его веселило. И сам с огоньком в глазах
он поглядывал на тяжелые бороды, пышные шубы, руки в перчатках, крепко
державшиеся за обочины саней, чтобы судьба не выкинула их, вместе со всем
привычным, дородным укладом жирного их бытия, в любой придорожный сугроб.
Впрочем, сугробов, все меньше и меньше. Победно весна реяла в воздухе.
Снег стал хрящеват, а на низинах копыта коней проваливались, чмокали и
выкидывали желтоватую воду, настоявшуюся на прошлогоднем навозе. Весенние
птички чирикали, резвились, купались в резковатом млеющем воздухе,
исполненном света и испарений. Присев на дрогнувшей под их легкою тяжестью
веточке, они принимались весело прихорашиваться, распушив на шее и на
затылке очень гордый и очень победный веерок крохотных перышек.
По дороге речонки с разрыхленным треснувшим льдом ворошили его, и сами
шершавились, пухли, набирая полную силу. Весело и озорно поколыхивали они
оттаявшие у берегов плоты, как бы приглашая и их в путешествие - по-далее от
насиженных мест. И над полями, речонками, над снегом и над проталинами, в
свежей сквозной синеве громоздились и падали, снова вздымались и неслись
облака. В мире гуляло движение, бродила весна!
Кишинев действительно был совершенно другой. Улицы переполнены народом
и экипажами. Ехали еще и на санях, свистя полозьями по жидкой грязи, и ухали
колесами многолошадной каруцы, запряженной цугом. Лошаденки в диковинных
этих плетеных тележках были столь нищи, слабы, худы, что, казалось, с
превеликим трудом тащат только себя и ту, что за ней, ближайшую, а повозка
плетется, пожалуй что, как-нибудь сама по себе. Было похоже на то, что все
жители города и все новоприбывшие только и делали, что передвигались с места
на место; возникали людские запруды, водовороты.
Стоило кому-нибудь со знакомым остановиться и начать говорить, как
тотчас возле него возникала толпа, и каждого отошедшего от нее вновь
останавливали, спрашивая, в чем дело, какие новости. Домов и кофеен стало,
кажется, мало, в них тесно: просторней, когда над головой потолок синего
неба. Да и вообще сидеть невозможно, противоестественно, когда мысли в
движении, кровь в жилах в движении, и так же ломает она какие-то льдины, и
ворошит их, и куда-то уносит...
Пушкин снял шляпу. Волосы его на голове давно уже отросли, ветер их
шевелил и вздымал. Ему не сиделось. Хотелось бы встать и так стоя ехать
среди толпы. Но он только порою приподымался и поглядывал по сторонам, точно
надеясь выглядеть самый исток, откуда бил этот неукротимый поток людей. Он
улыбнулся этому своему, несколько детскому, желанию и направил возницу прямо
к дому главного начальника всей Бессарабии.
Иван Никитич был дома и встретил его на террасе.
- Ну что, бегунок? - сказал он, ласково и хитро улыбаясь. - Надеюсь,
что прибыли в добром здоровье. Вас тут искали по городу ровно иголку.
Градская полиция, слыхал, донесла, что вы отбыли в Москву; туда же и
денежный иск к вам на изрядную, однако же, сумму вдогонку последовал.
Александр конфузливо, но и открыто глядел в его голубые глаза.
- Ну, а чтобы впредь за вашим здоровьем самому мне поближе следить, я
распорядился, чтобы вещи ваши переправили ко мне. В вашем распоряжении
отличные две комнаты... Да вы знаете их, направо внизу, окнами в сад.
И в самом деле, все небольшое имущество Александра Сергеевича ждало его
здесь. Не думая, не гадая, попал на собственное новоселье.
За обедом обменивались новостями. Инзов знал уже от Орлова о пребывании
Пушкина в Киеве. Он знал и о помолвке молодого генерала. Свадьба была
назначена на май. И свадьба будет в Киеве, а потом молодые приедут сюда.
Орлов готовит уже себе второй дом.
Сам Инзов очень интересовался хозяйством: хорош ли в Каменке был
урожай, да сладкие ли бураки уродились и не прихватило ли их морозом, да
велики ли были зимою сугробы: сугроб высок - и рожь высока!
Пушкин на все отвечал: в деревне живя, невольно про все это знаешь, и
Инзов поглядывал на него с одобрением и даже какою-то смутной надеждой: а не
возрастет ли из молодого поэта когда-нибудь и добрый хозяин.
- Да что же у нас? - отвечал он на встречные нетерпеливые вопросы. -
Сам видишь, какая сумятица. На моем птичьем дворе, разумею, потише. Я чаю,
самому графу Каподистрии в Санкт-Петербурге не сидится. Дело его собственных
р
...Закладка в соц.сетях
