Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
...зов
принялся весело хохотать: видно, здоровье его опять и внезапно поправилось.
- А от лихорадки... - вдруг озаботился он. - Пойдемте, я вам покажу.
Видите этот брусок? Так брусковую воду пьют косари, и - как рукою снимает!
- А вот мы сейчас и попробуем... с квасом, если позволите!
Так они встретились, старый и малый, весело и по-зсо-рошему.
Инзов оставил его у себя отобедать. За столом было много народа -
служащие из комитета, кое-кто из горожан без различия чинов и положения. Все
мужская компания. Было вино, фрукты. Хозяину отдельно подана была цветная
капуста - "собственных огородов".
Дорогого гостя генерал посадил рядом с собой и усердно расспрашивал про
Кавказ и про Крым, про Раевских. Но особенно подробный допрос он учинил о
крымской растительности: о лаврах, чинарах, о лавровишеннике, о колючей
гледичии и о самшите, твердом, как кость.
Пушкин, слушая эти вопросы, про себя должен был сознаться, что
кое-чего, пожалуй, он и не приметил. Зато о маслине, да и о самом одноглазом
монахе из Георгиевского монастыря он имел возможность сильно
распространиться. Общий успех имели также рассказы его о котах на Железной
горе.
- И медведя раз видел, - похвастался он.
- Ну, мы медведей видим здесь разве лишь у цыган.
- А этот был у себя, можно сказать, дома.
Уже подали кофе, в низких маленьких чашечках, крепчайший. Инзов после
обеда обычно удалялся к себе подремать, но сейчас уходить ему не хотелось:
рядом сидела такая живая и резвая молодость! Он попросил Пушкина рассказать
и про медведя.
- Да что же рассказывать? Если было бы страшно, а то вовсе не страшно.
- Тем лучше. Послушаем сказку о добром медведе.
"И верно, - она почти про тебя", - подумалось Пушкину; он невольно, как
бы продолжая эту тайную мысль, так и начал:
- Но он был совсем молодой! Так дело было. На обратном пути из Юрзуфа
я раз поотстал от генерала Раевского. Тропка шла над обрывом. Небольшой аул
в стороне и поля кукурузы. Утро, туман. Вдруг лошадь моя захрапела, чуть не
шарахнулась прочь. Я ее придержал. Глянул, - внизу медведь, небольшой,
пониже меня. Я лошадь остановил и - что бы вы думали? - залюбовался! Он на
свободе ел кукурузу, да с каким аппетитом!
Тут Пушкин невольно повел глазами на Инзова. Тот добродушно и с большой
аккуратностью подбирал оставшиеся на тарелке небольшие головки любимой своей
цветной капусты.
- Он делал так. Присаживался на корточки и обхватывал несколько
стеблей сразу передними лапами, выпрямлялся и сошмурыгивал их. А уж потом
лакомился всласть... Очень хороший медведь!
Пушкин не смеялся над Йнзовым, он любовался им, хотя и насторожился,
боясь, что кто-нибудь позволит себе неуместное сближение. Он немедленно был
готов дать отпор. Но, по счастию, ласковой шуткой своей насладился только он
сам. Кто-то лишь осторожно позволил себе усомниться в подлинности самого
случая. Пушкин, конечно, мог бы и тут достойно ответить, однако ж ему не
захотелось нарушать той простоты и добродушия, которыми все дышало вокруг
Инзова, и он ограничился только коротким замечанием:
- Если я что когда и совру, то разве лишь про приятелей!
Когда все разошлись, Инзов его еще задержал на минуту. Он оставался все
так же, как был и с утра: ушибленная нога в мягкой туфле, другая в казенном
простом сапоге. Подойдя к Александру, он негромко спросил:
- А вы знаете Михаила Орлова, начальника штаба у генерала Раевского?
Он теперь здесь, командиром дивизии. .
У Пушкина быстро мелькнул в голове Петербург, Подкумок и речи
Александра Раевского... Через него Михаил Федорович прислал однажды поклон и
юному Пушкину. Сейчас этой новости он очень обрадовался и весь встрепенулся.
Инзов зорко на него поглядел и чуть погрозил пальцем.
- Перемещение это... Оно хотя отчасти и добровольно, а все же вроде
как бы и почетная ссылка.
Пушкину подумалось: "Ссылка... А я?.. Ну и что же!" И ему стало как бы
еще веселей: кажется, жить можно недурно и в Кишиневе!
Итак, начиналась новая жизнь. Пушкин приглядывался к городу, заводил
знакомства. На другой же день вечером был он в клубе, куда, по поручению
Инзова, его провожал адъютант генерала. Он несколько уже отвык от
посторонних людей, привязавшись единственно к милым Раевским, да и от
всякого шума, кроме шума морского прибоя. Но клубные гости искренне его
повеселили. Это было совсем не похоже не только что на Петербург, но и на
смешанное русское общество на Кавказских водах; странным образом все это
скопище походило скорее всего... на бахчисарайский базар!
Так же, как там, люди никуда не шли, не торопились, но все пребывало в
непрестанном движении, только тут было еще пестрее и разнороднее.
Молдаванские бояры смешили его своею пузатого важностью, огромными бородами,
у иных даже надушенными. Чисто они говорили только на своем языке, ему
непонятном, а то на двух ломаных сразу: по-русски и по-французски. Тут же
были армяне и греки - торговцы. Играли и в карты, и на бильярде, блестели
перстнями, густо курили, застилая свет от свечей; живая смесь языков,
костюмов, обличий, повадок.
Город, недавно еще молдавански", но под турецкой державой, турецким
быть перестал, но и русским не стал еще. Русских людей в городе было,
пожалуй, уже не так мало, но они пока еще прочно не осели, это все был
служилый народ: чиновничий мундир, военный мундир. Все было смешано,
взболтано и еще не осело по местам, но замечательно: не было ощущения, что
есть завоеватели и побежденные; ни трусливых, запуганных взглядов, ни
затаенного недоверия или вражды, а, с другой стороны, также была скорее
спокойная хозяйская деловитость и притом с явным оттенком какой-то почти
домашности. Не раз уже за последнее столетие русские войска занимали, этот
город.
Война на Кавказе совершенно иная, острое ее дыхание опаляло даже
издали. Там была страсть и азарт - с той и с другой стороны: там горы
вздымались и резали небо. Здесь же Пушкин видел одно - городское купечество,
которому, казалось, не все ли равно, где и с кем торговать, народ же был нищ
и не подавал своего голоса, но и не стремился назад. Большое имело значение,
что нового владыку здесь представлял такой чисто русский характер, каким был
Иван Никитич Инзов. Огромная опека была у Ивана Никитича по управлению и
заселению нового края славянами-беженцами и украинцами, тянувшимися на
вольные земли, и даже заметными группами немцев-колонистов. И хотя славился
он своим добродушием, - а кое-кем за него был даже и осуждаем, - однако оно
ничуть ему не мешало разбираться в обширном человеческом хозяйстве очень
тонко порою и всегда умно.
Пушкин не сразу во всем разобрался. Пестрота и экзотика поначалу сильно
его захватили, мешали сосредоточиться.. Он стосковался и по прямым
мальчишеским выходкам, и неудержимо порою влекло его потянуть какую-нибудь
пышную боярскую бороду и поглядеть, что из этого выйдет.
Он быстро в Кишиневе освоился и обзавелся знакомыми и приятелями, играл
(и проигрывал) в карты, пристрастился к бильярду, волочился за дамами, ходил
на балы, острил, задевал, ронял на ходу эпиграммы, ссорился и мирился. Он
был как изюминка в кишиневском квасу Ивана Никитича, и пробку порой вышибало
до потолка.
Про него говорили и сплетничали, много выдумывали. Он это знал и не
всегда полностью отрицал: мало ли что и про кого говорят, пусть их болтают,
что от того станется! Как-то, по-молодечески, это даже его будто и украшало.
У Инзова были чиновники, вместе с ним перекочевавшие из Екатеринослава.
В качестве старых знакомцев они позволяли себе позлоязычить про Пушкина и
касательно его пребывания на Днепре. Особенно в этом деле отличался один из
секретарей комитета Антоньев, выгнанный ранее из многих мест и долго
шатавшийся по Екатеринославу без должности. Выгоняли его отовсюду за два его
качества: за пьянство и за длинный язык. Но он был многосемеен, и Инзов его
"подобрал", как и покинутую цыганскую собачку Дюлинку. Инзова, которому был
предан душою, к Пушкину он по-настоящему ревновал и не прочь бывал о нем
посплетничать в доброй компании за стаканом вина. Из этого ручейка текли
потом обильные воды.
Порою кто-нибудь из клубных приятелей Пушкина спросит, не без коварной
надежды смутить человека, который и сам не прочь другого смутить:
- А правда ли, Александр Сергеевич, говорят, что в Екатершюславе
однажды вы к губернатору пришли на обед в кисейных, извините, одних
панталонах, надетых прямо на голые ноги...
Пушкин слушал с большим интересом и, смеясь, говорил:
- Да, такая жара была летом... Ну, а что, однако же, дальше, как
развивался спектакль?
- Будто не помните? А так, что жена губернатора была близорука и долго
не замечала, как вы в райском костюме своем по гостиной расхаживали, а потом
разглядела в лорнет и выслала дочек из комнаты.
- А меня не прогнали?
- Да вам, Александр Сергеевич, это лучше подобает знать. Или скажете,
может, не правда?
Пушкин делал вид, что припоминает.
- Да как вам сказать, - отзывался он наконец как будто совершенно
серьезно. - Источник-то, из которого вы почерпнули, уж очень солидный. Это,
конечно, Антоньев; Верно, в ту пору на кухне он сковородку лизал, все видел,
все слышал... как не поверить! Я, пожалуй, и сам теперь буду рассказывать. А
еще ничего не слыхали?
- Как не слыхать! - не унимался болтун. - Будто профессор один из
семинарии, вместе с приятелем, богатым помещиком тамошним, вас посетили... в
качестве ваших поклонников, а вы их встретили так...
Пушкин стоял со стаканом вина и слушал внимательно.
- Вот именно так, со стаканом в руках, и кушали булку с икрою.
- А булка в зубах вместо кинжала?
- Именно. И будто спросили: "Что вам угодно?" А те изъявляют почтение
и восхищение вашим талантом...
- А я пригласил их присесть и отведать вина?
- Да нет, будто бы вы изволили им отчеканить: "Ну, теперь видели? До
свиданья!"
Александр на сей раз рассердился: чтобы он так невежливо принял людей,
пришедших к нему поговорить о поэзии! Позвольте же, милостивый государь...
Он не спеша сделал большой глоток вина и, закусив зубами большой
бутерброд, придвинулся к собеседнику столь близко, что тот невольно сделал
шаг назад.
- Так вот, - заговорил Пушкин, жуя, - чтобы походило на правду, это я
вам говорю: "Видели Пушкина? Поговорили? Ну, и довольно с вас. До свиданья!"
И повернулся к нему спиной.
"Кажется, все-таки он свое получил", - думал меж тем его собеседник,
оставшись один, но на всякий случай поглядывая, не видал ли кто
происшедшего. Насколько ему раньше хотелось свидетелей, настолько же он
теперь был истинно рад, что их не оказалось. Самого себя легче уверить, что
не ему дали по носу, а "сей виршеплет свое получил".
Город, при скромных размерах, был многолюден. Домишки его, большею
частью глинобитные, с тонкими стенами, выведенные как-то "на скорую руку",
были, однако, густо населены. В немногих больших домах жило начальство,
которого также, впрочем, было достаточно. Все остальные - торговцы, кроме
самых богатых, средние и мелкие чиновники, да и офицеры - ютились в
маленьких хатах.
Сам Пушкин остановился, впрочем, не плохо - у местного
"генерал-квартирмейстера", как его величали, члена комиссии по устройству
приезжих Наумова: этот не всякого к себе и допустил бы. У человека этого
была чудесная каштановая борода, правильно вьющаяся, и лицо спокойное,
строгое: если не на икону, то за стойку соборного ктитора! Но глаза у Ивана
Николаевича (все его звали по имени-отчеству) были столь озорные и дерзкие,
и так он ничуть их не скрывал, что даже Никита Козлов, весьма осторожный в
суждениях, однажды его определил, как "не иначе разбойником был в Муромских
заповедных лесах". И, кажется, это было недалеко от правды.
Домик Наумова был чист и опрятен, коридор разделял его на две половины:
налево две комнатушки и справа - комната и кухня; чем-то напоминало флигелек
няни в Михайловском.
Добираясь домой, большею частию поздно, Пушкин ложился в постель,
перебирая впечатления дня. За ночь они как бы отстаивались, и утро всецело
ему принадлежало. Пушкин, невзирая на свою молодость, по опыту знал хорошо:
чтобы вокруг себя разобраться, надо прежде всего! чтобы в самом себе было
ясно. Эту ясность и свежесть давала ему первая половина дня.
Уже на четвертый день своего пребывания в Кишиневе, так же вот утром,
он написал брату Льву сжатый отчет о своем путешествии, мысленно его для
себя повторив. Впрочем, о ночном походе своем на Джинал, верный слову,
данному Николаю Раевскому, он умолчал. Еще и еще раз как бы он побыл с
семьею Раевских, но все это было уже далеко. "Теперь я один в пустынной для
меня Молдавии". Так и Орлов, у которого обедал вчера и где был встречен с
радушием и приветливостью, - ни он, ни те интересные люди, с которыми у него
познакомился, еще не заполняли пустыни. "Когда-нибудь прочту тебе мои
замечания на черноморских и донских казаков - теперь тебе не скажу о них ни
слова".
Все эти записи он очень ценил и берег, намереваясь привести их в
порядок. Это тоже был отчет о поездке, но для одного лишь себя. Тут были и
песни, речения... Казак говорит: "Своя воля царя боле!" А другой отвечает:
"Дай уму.волю, а он и две возьмет". А еще раз, на привале, за огоньком,
услышал такое: "Ты балакаешь про разуменье, тоды будто все можно взять, а
народ говорит: разум сягает, да воля не берет". Пушкин это последнее понимал
особенно хорошо...
Были записки пестры и отрывочны. Иногда попадался и легкий набросок
стихотворной строки: мысль, интонация, абрис мелькнувшего образа. Но чаще
это были скупые записи фактов, порою отмеченных так (из осторожности), что
только он сам мог разобрать и припомнить, в чем собственно было дело. Вот
перед ним таганрогская запись: не о кровати, на которой спал Александр,
император, а о крестьянском восстании на Дону, которое удалось подавить
только картечью. Именно так генерал Чернышев у слободы Мартыновки-Голодаевки
(названяе-то какое!) рассеял двадцатитысячную толпу мужиков, вооруженных
"кольём и дубьём..." Так и записано было: "20 000 кольём и дубьём - слободы
Голодаевка - картечью". И вот под несколькими словами бьется, шумит все та
же, не находящая выхода "воля"! Разве можно об этом в письме? Но когда-то
еще они увидятся? И он в свою очередь остерегал младшего брата, пребывавшего
еще в университетском Благородном пансионе.
Левушка писал ему уже в Кишинев, но не на Инзова, а на Орлова. Пушкин
вчера, получив и распечатав, не удержался и вслух продекламировал стихи
пятнадцатилетнего брата, пародию на "Народный гимн" Жуковского - "Боже, царя
храни".
Самое письмо Левушки было еще полудетское, коротенькое, а стихи длинны
и слабы, но конец, прочитанный вслух, всем очень понравился. Точно в стиле
верноподданнического гимна Левушка восклицал:
Деву прелестную,
Русским безвестную,
Волю чудесную
Нам ниспошли!
Михаил Федорович Орлов ходил по комнате и все повторял:
- Русским безвестную... Точно русским безвестную?
"Не довольно ли, что меня одного заслали в пустыню? - думал про себя
Александр. - И этому хочется, кажется, того же!" Мальчик один. Правда, его
любят в семье, но это слепая любовь, могут избаловать. Да и кто его мог бы
направить - отец? или дядюшка Василий Лъвовйч? Странное дело, но и сами они
подчас казались Александру большими детьми, жизнь их несет, а сами они лишь
поколыхиваются с боку на бок, как им поудобнее...
И он писал брату - осторожно, но достаточно внятно: "Благодарю тебя за
стихи; более благодарил бы тебя за прозу. Ради бога, почитай поэзию доброй,
умной старушкою, к которой можно иногда зайти, чтоб забыть на минуту
сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться ее милым болтаньем и сказками;
но влюбиться в нее - безрассудно. Михайло Орлов с восторгом повторяет...
Русским безвестную... я так же. Прости, мой друг! Обнимаю тебя!"
Пушкин даже легонько вздохнул, но был и доволен, как
непринужденно-шутливо легла под перо характеристика поэта, которого Лев
пародировал, а он рекомендовал почитать его доброю умной старушкой. "От Льва
может все етаться: покажет Жуковскому... То-то будет забавно!"
Так наставлял он младшего брата Левушку, а сам про себя хорошо не знал:
долго ли выдержит? Сквозь пестроту и суету кишиневского его бытия все яснее
проступали резкие черты совсем иного рода.
Русских в городе было не много, и не они создавали физиономию города и
колорит уличной жизни. Но они здесь были хозяева, и они отдавали себе во
многом отчет.
У Орлова в первый же день Пушкин познакомился с очень интересным
человеком, Иваном Петровичем Липран-ди, подполковником егерского полка в
дивизии Орлова.
Слегка поблескивая светлыми выпуклыми глазами, знакомя их между собою,
Михаил Федорович так отозвался о Липранди:
- А вот и еще один парижанин. Вместе, можно сказать, занимали столицу
Европы. Прошу, господа, быть знакомыми и жаловать друг друга.
Еще молодой человек, лет тридцати, с хмурыми, но одновременно живыми
глазами, поднялся с дивана и обме-нялся с Пушкиным рукопожатием. Рука его
была суха и горяча.
- Вот если б мой брат Алексей Федорович не отговорил вас пойти в
гусары, - продолжал Орлов, все относясь к Пушкину, - так, может быть, вы
вместе с Иваном Петровичем вступили бы в свое время в Царьград!
Липранди, не улыбаясь, показал два ряда ровных зубов, чуть желтоватых
от табака.
Он, этот отважный вояка и дуэлянт, о чем Пушкина так же оповестили, был
в этот вечер весьма молчалив и более сам приглядывался к Пушкину. Но когда,
покинув гостеприимного хозяина, Александр вместе с ним очутился на улице,
тот пригласил его на минуту к себе.
- Вы поминали Овидия и ссылку его в наши края и пожалели, что здесь у
вас нет его "Писем с Понта". Извольте зайти, я вам вручу все, что хотите.
Овидий мною высоко ценим, и он у меня есть весь.
На стене у Липранди висела золотая шпага, полученная им за храбрость в
бою, и несколько пистолетов. Но в остальном это был кабинет не военного, а
ученого. На.стенах были развешаны карты, и особливо бросалась в глаза карта
Балкан, изученная, видимо, с большою и пристальною внимательностью. Не
только города, но и многие небольшие селения были отмечены разноцветными
карандашами. На столе в большом порядке высились груды папок, лежали
чертежи, свернутые в трубки.
- Все это по должности, но и по вдохновению, да-с, - немного загадочно
пояснил хозяин. - Пройдемте, однако ж, и в библиотеку.
Это была самая большая комната в доме, вся уставленная шкафами с
книгами. Тут были изящные парижские издания классиков, и ученые фолианты по
истории и географии; археология и путешествия. На особом столике лежал
массивный, самим хозяином составленный, каталог его книжных богатств.
- А вот тут у меня особые редкости, - сказал Лип-ранди и отомкнул
небольшим ключиком огромный глухой шкаф, откуда прямо даже пахнуло Востоком.
Это было порядочное собрание старых рукописей - арабских, турецких.
Великий книжник среди своих владений был сейчас весьма колоритен. Не
будучи от природы высок, он казался выше собственного роста, и как бы затем,
чтобы хоть немного уравнять себя с другими смертными, он слегка сутулился,
что странным образом шло ко всей фигуре его, сухой и прекрасно очерченной.
Лицо его было смугло и выразительно. Потомок испанского древнего рода,
носящий в себе, вероятно, и мавританскую кровь, он хранил прирожденное,
немного суровое достоинство. Хмурость в глазах, быть может, и оставалась, но
ее топил блеск разгоревшегося взгляда, когда заговорил о книгах своих и о
Востоке, и - внезапно - о близости неизбежной войны.
Минута выросла до доброго часа. Пушкин ушел от него с томом Овидия и с
ощущением, что напал на значительного и интересного человека.
После того они виделись часто, и у них установились тесные
взаимоотношения: не дружба совсем, но взаимный неостывающий интерес друг к
другу. Липранди отнюдь не был любвеобилен, и вообще в нем добрых качеств
было не много. Казалось, потому он Пушкина и любил, что тот давал
возможность ему быть лучше самого себя. Они платили друг другу полным
доверием, и Липранди это высоко ценил: подобным к себе отношением никак не
был он избалован.
Через него Пушкин узнал много людей. Балканы - турки, румыны, славяне -
переставали быть для него от-влеченностями. В доме у Липранди он встретился
с сербскими воеводами, бежавшими с родины и мечтавшими о ее освобождении.
Это были смуглые страстные люди. Человеческий облик едва сдерживал в них
бушующий пламенем костер, который и составлял подлинную их сущность. С
Липранди у них, повидимости, отношения были исключительно деловые, они
помогали ему в научной работе своими многообразными сведениями по географии
Балканского полуострова. Пушкин не спрашивал, но, конечно, наука была здесь
не отделима от жизни и от политики, от планов текущего дня.
Пушкин, приглядываясь теперь к разноплеменной кишиневской толпе,
научился читать на сумрачно-усатых лицах балканцев - сербов, болгар. Эти не
думали только о сегодняшнем дне, об удачной торговой афере, о партии на
бильярде. Над всеми их думами была дума одна, и даже когда они пили в
какой-нибудь дешевенькой ресторации местное кислое вино, каждый их глоток из
стакана - со стороны поглядеть - был подобен поступку.
Впрочем, по некоторым скупым, но определенным высказываниям Липранди,
Пушкин скоро уразумел, что готовилось в первую очередь что-то другое.
Положение Греции было еще более тяжким, чем положение балканских славян. И
хотя кишиневские греки были богаче и торговали недурно, жили спокойней, -
они все же между собой что-то обдумывали, к чему-то готовились. Греки были
хитрее и замкнутее, но хитрости их не хватало на то, чтобы сообразить, что
самая нарочитая сдержанность их была куда как красноречива!
Сестра Горчакова, лицейского товарища Пушкина, была замужем за князем
Кантакузеном и жила в Кишиневе. Она просила привести к ним Пушкина. Отсюда
возникло знакомство и с братьями Ипсиланти, пламенными греческими
патриотами. Молодые князья Ипсиланти с обожанием глядели на старшего своего
брата Александра, безрукого флигель-адъютанта русского императора. Отец их,
бывший молдавский и валахский господарь, бежал в Рос-еию еще за несколько
лет до присоединения Бессарабии и умер года четыре тому назад. Пушкину, было
известно еще с Петербурга, что в министерствах и при дворе очень сочувствуют
замыслам Греции освободиться из-под владычества турок. Но теперь он видел
воочию зарождение этих идей в самой его окружающей жизни.
Александр Ипсиланти не произвел на него впечатления большого
государственного деятеля, но он весьма подходил для роли вождя восставших
своих соплеменников. Даже в гостиной он так держал голову, как если бы
говорил пламенную речь войскам перед тем, как кинуть их в бой. И
действительно, им можно было залюбоваться и за ним можно последовать.
Кинуться в бой, опрокинуть врага или погибнуть, но Только бы не сидеть у
себя в канцелярии, не сопутствовать его величеству красиво разряженной
пешкой к не проводить парадных учений! Самая фигура этого человека просила
коня, багрового фона пожаров и порохового, клубами, дыма.
Ложась спать, исполненный таких приподнятых впечатлений, Пушкин острочувствовал
близость границы, которая вот-вот могла загореться- на картах
Липранди изогнутой огневою линией. "Что же, война?" - спр-аншвзл? он себя,
просыпаясь. И эта мыель заставляла его внимательно приглядываться к русскому
воинству, которого в Кишиневе было достаточно.
Русское воинство... Молодой девятнадцатый век щедро его закалял почти
непрерывными войнами, следававшпши одна за другой. Как хороший борец,
постоянно себя тренирующий, спокойно взирало оно на возможность и новой (в
который уж раз!) встречи со старым врагом. Молодые генералы и молодые
полковники, с которыми здесь Пушкин общался, все бывали в боях и имели знаки
отличия не на одних парадных мундирах, а и под ними: "Эти памятки, - шутили
они, - нам заменяют барометр". Эта ломота от ран была многим известна, как
памятен был и знаменитый огромный барометр в Париже с поднимающейся и
опускающейся в нем водой.
Но и здесь, в этих мундирных рядах, не все было так просто и прочно,
незыблемо, как это бывало в доброе старое время и как могло б и теперь
показаться по одному только внешнему виду.
Пушкин помнил, как незадолго до его высылки из Петербурга шумели в
столице, читая и обсуждая, переписывая друг у друга киевскую речь Михаила
Федоровича Орлова, сказанную им на торжественном собрании Библейского
общества, где он с такою силой и страстью обрушился на охранителей старого.
- Подумайте, - говорили в сал-онах етарики-звездо-иоецы, - до чего же
все это в конце концов может дойти? Как он говорит о людях достойнейших?
Говорили и вспомииали, почти точно цитируя рукопись, лежавшую у
изголовья их кроватей и развратившую уж, конечно, не одного каллиграфа из
полковых писарей.
"...Эти люди везде и всегда одинаковы. Любители не добродетелей, а
только обычаев- отцов наших, хулители всего нового, враги света и стражи
тьмы, - они настоящие исчадия средневекового варварства. Во Франции они
гонят свободомыслие, в Германии защищают остатки феодализма, в Испании
раздува
...Закладка в соц.сетях
