Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
...кин, не удержавшись: польский
вопрос его всегда волновал.
- Полякам? - подхватил Михаил Федорович, и общее настроение сразу
поднялось. - Так я вам скажу: с течением времени я составил еще и вторую
записку с протестом о Польше. Ведь когда русский солдат, русский мужик...
когда наш крепостной проливал на войне свою кровь...
Орлов всегда говорил хорошо, может быть, несколько длинно, но плавно и
выразительно. Однако ж сегодняшняя речь его была не такова. Начав говорить
сдержанно и как бы несколько отвлеченно, он постепенно, забыв о всяких
сторонних соображениях, отдался настоящим своим думам и колебаниям, и, как
всегда в таких случаях, когда под словами движется истинное чувство,
заволновали они также и слушателей, вызывая в них ответные мысли.
Так он говорил о крушении надежды на открытые выступления, о
невозможности договориться с правительством. Но он также остановился и на
своих тайных сомнениях: достаточно ль русское общество созрело для
восприятия коренных изменений?
Василий Львович Давыдов, памятуя о цели собрания, тоже старался в своем
выступлении проявить скептицизм; и так же держался Якушкин, весьма удивив и
искренно огорчив настороженного Пушкина. И только прямой, неуступчивый
Константин Алексеевич Охотников, больно опять восприняв колебания Орлова,
сердито и грубовато, все с тем привычным покашливанием, обрушился на
всяческие оговорки оратора.
Говоря, он поднялся и стал возле окна, на котором по случайности
оказалась не спущенной штора. Двойной свет от свечей и морозного полного
месяца придавал фигуре его, высокой, сухой и угловатой, особое своеобразие.
Как если б, поднявшись, шагнул он сюда прямо от далеких земель - бескрайных,
могучих и нищих. Как если б и впрямь за плечами его стояла Россия.
Слушая эти слова, отрывистую, короткую речь, Пушкин чувствовал, как не
только в нем без следа растопилось непроизвольно возникшее за последние дни
несколько неприязненное отношение к Охотникову, шедшее от угрюмой его
замкнутости, но как опять, и еще больше, чем в Кишиневе, он полюбил этого
особенного человека, и что в то же самое время внутри его самого все
становится на свое настоящее место, и закипает в крови одушевление, жажда
борьбы.
- Верно, верно... все верно! - громко шептал он, не замечая того, и
радовался горячею радостью, что и сам - наконец-то! - готов к прыжку.
- Ты хочешь что-то сказать? - обратился к нему Александр Николаевич,
когда Охотников кончил.
- Да, я хочу сказать, господа! - воскликнул Пушкин, не дожидаясь
разрешения председателя и обуреваемый жаром подлинного волнения.
Он быстро поднялся с дивана и выступил на середину комнаты, как бы
готовясь держать ответ за свои слова. Николай Николаевич, не останавливая,
внимательно и немного задумчиво глядел на него.
- Я хочу сказать, что все спасение наше в том-то и есть, чтобы все...
чтобы все честные люди объединились в борьбе против правительства. Тайное
общество необходимо! Что же мы можем сделать открыто? Тут говорилось, что
все свободные общества вскоре будут у нас запрещены, - так тем более! - не
значит ли это, что надо спешить и не откладывать нашего дела?
- Председатель спросил:
- Какого же именно дела?
- Какого? А все, что мы постановим ко благу России. И первое дело -
освобожденье крестьян! Николай Николаевич! Полгода тому назад мы с вами
вместе были в Ека-теринославе, восстание там было ведь поголовное, и
землепашцы жаждут свободы. Якушкин дал волю своим музыкантам. Что ж, хорошо:
музыканту не надо земли. Но что делать пахарю?
Раевский по-прежнему его не останавливал, и, по мере того как Пушкин,
все более разгораясь, стал развивать свои взгляды, выказывая не только
горячность, но и сопоставляя состояние умов на Западе и у нас,
противопоставляя народ и правителей, - слушатели начинали смотреть на него
другими глазами и как раньше почти что забыли совсем про молодого поэта, так
теперь думали только о нем. Не слишком ли легко они относились к нему,
полагая, что он настоящий знаток только в поэзии?
- И если на Западе народы воюют с царями, то разве не тайные общества
подготовили это движение? Разве не боевой клич карбонариев - "Мщение волку
за угнетение агнца"?
- Ну, о царях и волках можно бы и потише, - лениво промолвил доселе
дремавший на отдалении старший Давыдов.
- Вы угадали, Александр Львович, когда озаботились и о волках, -
быстро отвечал ему Пушкин. - Но помните только, что ежели со свободою для
землепашцев замедлится, то и волкам не сдобровать! Да я бы и сам...
Неизвестно, что еще в запальчивости добавил бы Пушкин, но тут и
председательствующий поднял ладонь.
- Да я бы и сам, - повторил он за Пушкиным слово в слово и, чуть
покачав головой, улыбнулся ему. - Да я бы и сам хотел сказать несколько
слов. Не отрицаю: тайное общество было б полезно.
Все насторожились, услышав эти слова, а Раевский спокойно перечислил,
обращаясь преимущественно к Якуш-кину, все те случаи, в которых тайное
общество могло бы принести пользу, но, конечно, все это было не то, о чем
мечталось заговорщикам. И, кроме того, за словами, произносимыми вслух,
угадывалось и нечто еще другое. Якушкин .понимал и это и оттого чувствовал
себя не особенно ловко, словно бы Николай Николаевич ему говорил: "Вы
испытываете меня. К чему это?" И Якушкин не выдержал.
- Но это вы с нами шутите, - воскликнул он, обращаясь к президенту
собрания: столь ощутим ему был укор этого проницательного человека.
Наступила минута неловкого замешательства. Раевский глядел на Якушкина,
предоставляя ему говорить дальше.
- Вы шутите, - повторил тот, несколько волнуясь, - и это легко
доказать. Я предложу вам вопрос: если бы тайное общество существовало уже,
вы-то, наверное, к нему не присоединились бы?
- А почему? - несколько сухо возразил Николай Николаевич. - Напротив.
- Ну, тогда дайте мне руку! - В ту же минуту, однако, почувствовал он,
что зашел много дальше сравнительно с тем, как все это было задумано.
- Шутить, так шутить, вот вам моя рука, - ответил Раевский.
Тут сразу и все уже поняли, что надо кончать и лучше всего обернуть
дело на шутку. Весь красный от смущения, под общие восклицания, Якушкин так
и заявил:
- Вы правы... Ну, разумеется, все это было одной только шуткой.
- Что ты скажешь, - негромко обратился к Пушкину Александр Николаевич,
сидевший рядом с ним на диване. - А ведь отец-то оказался умнее их всех.
Но Пушкин едва ли и слышал что-либо. Ему в эту минуту мало было дела до
того, кто умнее кого. А вокруг все уже снова было мирно. Было серьезное,
была также и шутка: все, как бывает на свете. Может быть, шутка сия и вышла
немного неловко, но все же она кое-что прояснила. Якушкину очень хотелось,
чтобы всем было смешно и смех этот покрыл бы собою его не слишком удавшуюся
затею, он был еще очень молод, а молодость больше всего на свете боится
попасть в неловкое положение, и он не заметил ни недовольно сведенных бровей
Михаилы Орлова, ни закаменевшего взгляда Охотникова. Впрочем, и смеявшихся
было довольно...
Так все и разошлись бы, и закончился б вечер веселым шампанским. Но и
еще раз выступил Пушкин на середину большой этой комнаты.
Он был возбужден: и собственной речью, - когда волновался, казалось
ему, он не умел говорить, - и особенно тем, что в последнем вопросе Якушкина
уже было открылась ему - нет, не надежда, а полная вера: тайное общество
есть! Все молодое и чистое, все, чем горяча готовая к подвигу юность, залило
его существо. Наконец, наконец-то!..
Эта минута была для него совершенно особой минутою радости, близкой к
восторгу. Вот открывается та долгожданная цель его жизни, которая и осветит
все и все оправдает и которую ждал, чтоб открылась, - именно здесь. Так он
наконец не один! И этот Якушкин... Он их подвергал испытанию и вот открывает
всю правду! И вслед за тем непосредственно - вдруг - потрясение: нет! Ужели
же - нет?
У него потемнело в глазах. Невольно он тронул пальцы: были они холодны.
Обида и горечь, смятение, гнев обуревали его. Он не хотел бы все еще
верить, но и не верить нельзя. Какая же злая, жестокая шутка!
На голос его все обернулись. Стоял перед ними, - всем им отлично
знакомый, веселый всегда, задорный и буйный, и острослов, и милый товарищ, и
настоящий умница, как он себя сейчас показал, - стройный и маленький ростом
Пушкин. Да он ли? Его не узнать: какой же трепещущий, бледный, испепеленный
почти... и слезы блистают между ресниц.
Он вышел на середину комнаты и совсем негромко произнес несколько слов.
Но прозвучали они в такой тишине, что доходили до самого сердца:
- Я никогда так не был несчастен, как несчастен сейчас. Я уже видел,
как жизнь моя... какою могла она стать благородной. Я видел высокую цель
перед собою. И все это... все это... Но какая же злая была ваша шутка!
И он выбежал вон, оставив своих старших друзей в смущенном молчании.
Глава девятая
"ЗЛАТОВЕРХИЙ ГРАД"
Всякая буря находит свой покой и сменяется временною тишиной. Но жизнь
не останавливается ни на одно мгновение, и тишина эта также исполнена своего
движения, не видимого со стороны, а часто не полностью осознанного и
изнутри. В такой тишине идет как бы "перегруппировка сил", возникают иные
направления их, новые возможности.
Пушкин испытал большое внутреннее потрясение. Он обманулся, как
обманывается река, находя в стремительном движении своем не беспредельный
простор и не пригрезившийся за поворотом блестящий и шумный водопад, а
глухую плотину, снежный обвал, о которых он слыхал на Кавказе. Но пусть
волны отпрянули прочь, разбились на струи и струйки, завихрились
водоворотами, - движение от этого стало сложней, а новые воды продолжают все
прибывать, и напор свежих сил ищет путей и выхода.
Так и у Пушкина с отъездом Орлова, Раевских и других интересных гостей
жизнь на поверхности стала очень тиха, напоминая тясминский пруд перед
мельницей. Это была обыкновенная деревенская жизнь, строго размеренная и
протекавшая от принятия пищи до следующего принятия пищи. Но за воротами
барской усадьбы шла и другая деревенская жизнь - рабочая, трудовая. Пушкин
был горожанином, но, может быть, как раз оттого особенно весело было ему
слушать удары цепов, глядеть, как на ветру провеивается и падает полновесным
зерном отлично уродившаяся пшеница, внимать скрипению колес и наблюдать
медлительную поступь вола.
С народом не очень ему давали общаться. Одно дело выпить бокал за
свободу за веселым пиршественным столом, и вовсе другое - следить за
хозяйством и за доходами. Главным мастером на это был сам "герцог",
Александр Львович. Тут и тучность ему не мешала, и сонливость не одолевала
невовремя. Он даже и брата, Василия Львовича, доброго и слабохарактерного по
натуре, не очень-то допускал к кормилу правления.
И все же каждый день Пушкин наслаждался чудесно певучим народным
говором, слушал песни и сказки: кое-что и записывал: "Глядите, брат брата на
вилы поднял!" - говорили девчата, глядя на месяц. И они же ему объясняли,
почему, например, зайца надо бояться: бог, видишь ли, создал всякую тварь, а
про зайца забыл, а черт, не будь дурак, сам его вылепил, а из шерсти да из
ветра хвост ему сплел; заяц обрадовался, что и про него вспомнили, с тех пор
он у черта на службе "передовым", а уж черт за ним сам поспешает: "на девять
локтей позади".
Насмешил однажды Пушкин даже самого "герцога". Войдя в столовую к чаю,
он громко спросил его:
- Как это, Александр Львович, я слышал, вы говорите: "Прости мене, моя
мила, що ты мене била"? Разве с вами это случается? - И он весело поглядел в
сторону Аглаи Антоновны.
Пушкин это услышал только что, проходя мимо скотного, и приговорка эта
показалась ему достойной Фонвизина. Александр Львович никогда так не
выражался, но это очень хорошо отражало его супружеское положение. Все
рассмеялись, а сам Давыдов поднял кверху жирный свой палец и погрозил им
молодому человеку.
- О шалун!
И хоть и ревновал свою жену к Пушкину, но изречение это столь ему
понравилось, что он ввел его в свой обиход.
Вообще в доме маленьких чувств было - хоть отбавляй: и Аглая Антоновна,
в свою очередь, ревновала Пушкина к своей хорошенькой дочке. Но Пушкин
Аделью искренно любовался. У них создались своеобразные отношения, и
Александр обращался с нею не вовсе как с маленькой, что девочка очень
ценила. У них происходили размолвки и примирения. Со стороны это могло
показаться настоящим романом, в который однажды даже вмешался Якушкин.
Человек деревенский, в отношениях с женщинами скромный, неловкий, он
пожалел бедную девочку, на которую поэт смотрел "так ужасно". Пушкина это
весьма позабавило, и он ни в чем своего нового друга не стал разуверять.
Но, конечно, Адель была для него не просто ребенком, и разговоры они
вели порой совершенно серьезные, хотя иногда и откровенно дурачились.
В Каменке было множество книг, и держались они без призора. Вот он идет
по гостиной. Адель на диване. Возле нее лежит маленькая узкая книга, по
переплету похожая на молитвенник, а на коленях покоится толстенное, фунтов в
пятнадцать весом, французское издание "Девственницы" Вольтера. Пушкин уже
знал эту книгу, отлично изданную в самый год французской революции.
- Что вы тут разглядываете, Адель! - воскликнул он не без ужаса.
- А вот посмотрите, что это у нее на груди? - сказала она, показывая
на одну из гравюр, отлично исполненную, но едва ли не самую неприличную в
книге. - По-моему, это маленькие домики. Как странно!
Пушкин взглянул на нее. Она была чиста, как подснежник.
Он вспомнил тотчас, что это мальчишка, погонщик мулов, и старый монах
мечут кости на груди у Жанны, кому из них обладать ею, и вспомнил свои
нехорошие мысли, которые неизвестно, как возникают, но, по счастью, только
скользят и исчезают столь же мгновенно; он как-то подумал: вот и я предложу
генералу Орлову метать со мной кости... И сейчас он покраснел перед этой
девочкой - не от стыда, что она смотрит нечто совсем неподходящее, а оттого,
что устыдился самого себя.
- Нет, это вовсе не домики, - сказал он, запинаясь, - это игральные
кости.
- А зачем же они играют на ней?
- Потому что оба они грязные ослы и скверные люди! - И он взял у нее
книгу и сам отнес ее в шкаф. - А это что за молитвенник?
- Вот уж совсем не молитвенник! Когда молитвенник читают, так не
смеются. - И она тут же фыркнула. - Тут все смешно. Вы посмотрите: его
угощают и накрыли стол. "Скоро явилась на нем, - стала она водить пальчиком
по странице, - и треска с черным хлебом, который был старее и тверже лат
нашего героя". Вы подумайте только: старее, чем латы! - тверже, чем латы! Да
как он только себе зубов не сломал... А ему нипочем, все нипочем!
И она залилась звонким детским смехом, заражая и Пушкина.
- А посмотрите, как он лошадку свою окрестил. А лошадка была...
Погодите... - И отыскала: - "Бедная кляча была не иное что, как живой
скелет, но показалась герою нашему лучше Александрова Буцефала и Сидова
Бабиесы. (Я этих не знаю!) Четыре дня думали, как бы назвать ее получше, и,
правду сказать, не шутка выдумать имя, которому надлежало некогда греметь в
мире и прославляться потомством! Наконец, думав, думав, наш рыцарь окрестил
коня Рыжаком - имя, по его мнению, приятное, звонкое и многозначащее".
"Думав, думав!" - передразнила она и, уронив "молитвенник" на колени,
закрыла ладонями лицо и закачалась от смеха.
Пушкин уже отгадал, но все же взял в руки книгу. Конечно. "Дон Кишот ла
Манхский. Сочинение Серванта. Переведено с Флорианова Французского Перевода
В. Жуковским". И те же портреты - и самого Сервантеса, и Флориана, памятные
с раннего детства и про которые он как-то спросил у дядюшки Василия
Львовича: "Дядюшка, а почему Сервант Флориану усы сбрил?" Как не ценить
такие минуты? Они, как окошечко, в которое заглянул и увидел большое чудо -
самого себя маленьким...
И тут же думалось и о Жуковском. Как мило он Рос-синанта окрестил
Рыжаком, чисто по-русски! И в предисловии - Пушкин уже и сам полистал
узенький томик: "Остается желать мне, чтобы всё это нашли в моем переводе.
Флориан". А дальше Жуковский добавил уже от себя: "Я мне тоже. Переводчик
Флорианов". "О милый Василий Андреевич, о дорогой дон Базиль, как ты шалишь
и как ты мил. Тебя хвалить, тебя порочить... (Я уже стал думать
стихами...) - можно тебя и бранить, но не любить тебя нельзя". Пушкин был
благодарен Адели за эти минуты. (А стихотворные эти строчки даже потом
записал, но так и остались они легким наброском.)
Толстяк Александр Львович (для порядку и для важности написал именно
он, как старший) обратился с письмом к Инзову, объясняющим, почему Пушкин
так задержался в Каменке; Инзову на всякий случай пригодится эта
"оправдательная бумажка": "По позволению Вашего превосходительства А. С.
Пушкин доселе гостит у нас, а с генералом Орловым намерен был возвратиться в
Кишинев; но, простудившись очень сильно ("Ничего, перо вывело, - громогласно
провозгласил Александр Львович. - Гусиные перья, слава богу, все терпят!"),
он до сих пор не в состоянии предпринять обратный путь. О чем долгом
поставляю уведомить Ваше превосходительство и при том уверить, что, коль
скоро Александр Сергеевич получит облегчение в своей болезни, не замедлит
отправиться в Кишинев".
Письма ходили не быстро, и Пушкин шутил, что Инзов, верно, все еще не
устроил его дела с предъявленным иском о взыскании старого и забытого долга,
вот он и медлит. Но ответ все же пришел.
"До сего времени я был в опасении о г. Пушкине, - писал Инзов, - боясь,
чтобы он, невзирая на жестокость бывших морозов с ветром и метелью, не
отправился в путь и где-нибудь при неудобствах степных дорог не получил
несчастия. Но, получив почтеннейшее письмо Ваше от 15 сего месяца, я спокоен
и надеюсь, что Ваше превосходительство не позволит ему предпринять путь,
поколе не получит укрепления в силах".
Пушкин. готов был милого Ивана Никитича расцеловать.
Время здесь шло, а не летело. У Пушкина был полный досуг, и он не
проводил его зря. В великолепной библиотеке Давыдовых он рылся часами, тут
же порой и читая, не отходя и не присаживаясь, увлеченный какой-нибудь
книгой, которую вынул лишь поглядеть.
О прошлом сих мест хранились еще и живые предания. Это при устье
Тясмина, на потоке Желтые Воды, шедший из Запорожья Хмельницкий со своим
восьмитысячным войском разбил поляков - впервые - в трехдневном
кровопролитном бою. А затем загудело весенним потоком и все крестьянство
Украины... В Каменке было много и книг по истории. На нижних полках шкафов,
как правило, никогда не запиравшихся, свалены были различные документы,
пахнувшие не только давнею пылью, но и живою историей. Все это вместе будило
интерес к изучению украинского прошлого, тем привлекавшего особенно, что
очень часто народ здесь сам выступал на арену, пытаясь взять судьбу свою в
собственные хозяйские руки.
О знаменитом Игоревом походе он вспоминал на Дону, и вот перед ним
четыре полновесные тома Татищева! "История Российская с самых древнейших
времен, неусыпными трудами через тридцать лет собранная и описанная покойным
тайным советником и астраханским губернатором. В.Н.Т.". Этот великолепный
свод летописей, иные из которых теперь были уже утрачены, показался ему
настоящим кладом и рядом с Карамзиным. Самое заглавие этого незаконченного
труда, несколько громоздкое и причудливое, сочетание чина и должности со
скромными инициалами - все привлекало внимание и к личной судьбе этого
даровитого сподвижника Петра, попавшего потом в крутые переделки. Это
Василий Львович порекомендовал ему поглядеть: там поминается и о Тясмине.
Но Пушкин напал и на неизвестные ему до того подробности о плене Игоря
у половцев и о бегстве из плена. А ведь и самое "Слово" написано кем-то из
соратников Игоря, и написано непременно в плену! - как это ясно! И
непроизвольно мысли переходили к себе самому: и собственная ссылка его,
также подобие плена, не может и не должна мешать ему быть тем, что он есть:
поэтом! И если из плена шел голос, призывавший к борьбе, победе и единению,
то разве не в этом и собственное его предназначение? Не в этом ли есть и
обход мертвой его, глухой плотины, преградившей свободное течение вод?
И он уже веселее читал о том, как через пять лет после Игорева похода,
утишив Русскую землю, Святослав вместе со сватом своим Рюриком и дружинами в
лодках поехали вниз по Днепру - сюда вот, поблизости - к устью Тясмина,
какое множество зверья наловили и весело как пировали.
Пушкин был молод еще для истории, но он ничего не забывал, и ежели
семенам этим суждено было туго всходить, то тем крепче позже они обещали
произрасти. История историей, но главные думы его сейчас о другом - о
современном, история же только их подкрепляет, она дает ощущение жизни в
движении, и она - бодрость очень крепит! Заминки, и неудачи, и поражения -
мало ли их она знает, но она же гласит и о том, как эти обвалы, плотины
рушатся под напором все прибывающих, живых, неиссякаемых вод...
Пушкин видел уже конец своего "Пленника", а мысли тянулись все с
большею силой и к сюжету "Разбойников": там, казалось ему, больше, вольнее
можно сказать!
Книги были и в главном доме, и в маленьком сером домике с колоннами,
стоявшем прямо в саду; там.был и свой бильярд. Пушкин любил там работать в
полном уединении. Иногда, прерывая писанье, он принимался ходить то
стремительно быстро, крепко сжимая кисти рук и выкидывая их далеко перед
собою, то очень медленно, ставя ступню раздельно - с каблука на носок - и
сам весь как бы напружинившись. В одном из углов половицы скрипели, и тогда
начинала звенеть маленькая люстра, как бы отзываясь на этот несколько
жалобный звук. Пушкина это не раздражало, но он останавливался и, помедлив
еще несколько мгновений, уже что-то безмолвно шепча, шел к бильярду, на
котором ждал его прерванный черновик. Он растягивался во всю длину и начинал
быстро набрасывать новые строки. И оторваться ему было уже очень трудно.
Василий Львович к нему был очень внимателен и порой запирал за ним
двери, чтобы листки его, в беспорядке разбросанные, оставались в полной
сохранности.
Не покидали Пушкина и воспоминания о Раевских.
Николай Николаевич, отбывая к себе, сказал ему очень ласково:
- Какой вы горячий! Ну да поэту, пожалуй, того и надобно. Приезжайте к
нам в Киев, помянем былое. Николай будет очень вам рад.
Пушкин заволновался. Редко когда с ним так Раевский-отец говорил. И что
значит - былое? Те ли рассказы его о войне и о мире, которые Александр так
любил слушать, или "былое" - это уже их совместная жизнь и путешествия? И
почему же ни слова все-таки о дочерях, а только о Николае?
О том памятном вечере ни с кем, а тем паче с самим Николаем
Николаевичем, он не заговаривал. Орлов уезжал очень задумчивым, а Охотников
был зато ясен, как морозное утро, и особенно крепко пожал руку Пушкину, как
бы говоря: "Слова и прочее - это пустое, не обращайте внимания, главная сила
в другом". Но он ничего этого не сказал, только обронил как бы мимоходом:
- А об этом адъютанте - помните? - я генералу докладывал, и он
отношением запросил Сабанеева, как тот намерен с ним распорядиться за
дискредитацию офицерского мундира. Будет буря!
Пушкин внял безмолвному совету Охотникова. Он и сам уже позже
сообразил, что произошло нечто сложное, не вовсе понятное, но вернее всего,
что тайное общество все-таки есть! Об адъютанте же... Вспомнив свой гнев и
как тот от него ускользнул, порадовался за Орлова, что не махнул просто
рукой, как сделал бы всякий другой генерал, хотя бы и из самых просвещенных.
И вообще Орлов - молодец, молодец! И при этом для себя самого неприметно
вздыхал.
О Екатерине Николаевне Александр старался не думать. Это порою и
удавалось, но лишь потому, что между Раевскими - она была не одна... По
вечерам любил он гулять вверх по Тясмину до того самого мыса, который ему
напоминал небольшие приморские скалы Юрзуфа. Звезды всходили на потемневшем
небе, и мечта рисовала ему полуденный берег и мирные вечера позднего лета.
Вечер и море - это всегда было связано для него с Марией. Если солнце и
день, и яркие краски, красная роза - вся эта царственная и недоступная
красота, захватывающая дух и порождающая глубокое беспокойство, - если все
это носило имя Екатерины, то вечерняя звезда, мир и покой - это Мария. И
странно, он знал, что покоя-то именно и не было в беспокойной душе этой
дорогой ему девочки, но для него был в ней покой.
Однажды Василий Львович, войдя с мороза розовый и оживленный, сказал,
обращаясь к Пушкину:
- Уже передовых мы отправили. Целый обоз - овес и прочее. А мы что? Мы
не девушки-вековушки, чтобы весь век коротать, слушая вьюгу да греясь в
сугробах. Едем в стольный град Киев, мать городов русских - в твой
"златоверхий град", а?
Он любил иногда выразиться так витиевато. И еще больше любил удивить
какой-нибудь неожиданностью. Он и не подозревал, что Пушкин давно уже видит
домашние приготовления, да только не хочет лишить его удовольствия
преподнести "внезапный сюрприз", как он сам наз
...Закладка в соц.сетях
