Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
...руг, забыты мной следы минувших лет И младости моей мятежное
теченье. Не спрашивай меня о том, чего уж нет, Что было мне дано в печаль и
в наслажденье.
Душа твоя чиста: унынье чуждо ей; Светла, как ясный день, младенческая
совесть. К чему тебе внимать безумства и страстей Незанимательную повесть?
Не требуй от меня опасных откровений: Сегодня я люблю, сегодня счастлив
я.
Вечер этот прошел, как проходит все в жизни. Но то, что в нем было
особенного, это богатство и полнота сложно колеблемых чувств, слитых в
единое очищающее чувство, - оно не умерло и не ушло, а сопутствовало
Пушкину, то как бы замирая, то возрождаясь, всю его жизнь.
Глава тринадцатая
ОВИДИЕВ ПЛЕМЯННИК
Пятого ноября в Кишиневе произошло сильное землетрясение. У Орловых за
обедом попадали стаканы со стола; а люстры зазвенели, как колокольчики. Те,
кто стоял в эту минуту, казалось, раскачивали пол, налегая то на одну ногу,
то на другую. Дом заскрипел, как в бурю корабль, но устоял. Все выбежали
вон. Улицы были полны народа. Мужчины тащили разные вещи, женщины плакали,
дети в восторге смеялись.
Едва ли не более всех других домов в городе пострадал инзовский дом на
горе. Стены расселись, часть крыши сползла. Оставаться в нем было, особенно
в верхнем этаже, не безопасно, и Инзов перебрался в дом по соседству.
Но Пушкин не захотел покидать своих комнат, к которым привык. К тому же
ему по-молодому нравилось пожить среди развалин, и притом одному.
По вечерам стояла глубокая тишина. Ничто не мешало работать. Все в той
же, за ночь еще отстоявшейся тишине приходило и утро. Звуки были только в
душе. И, не вставая, Пушкин тянулся и брал бумагу и карандаш.
Утром однажды в наружную дверь раздался с террасы внезапный, какой-то
деловитый стук. Никиты не было дома.
- Войдите! - крикнул Пушкин. Никто не отозвался. Почудилось?
Но стук повторился с еще большей настойчивостью.
- Да войдите, кто там? Снова молчание.
Пришлось накинуть халат и выйти взглянуть. Никого не было. "Началась
игра в привидения, но почему же утром, не ночью!" И тут заметил на дереве,
росшем у самой террасы, пестрого дятла. Птица внимательно поглядывала на
него, как бы спрашивая: "Откуда ты взялся и зачем меня потревожил?"
Так это был дятел! Он принял замолкшую усадьбу начальника края за
выморочное недурное местечко, которое любопытно было исследовать. Этот
нечаянный утренний гость привел Александра на целый тот день в хорошее
расположение духа, и он похвастался не перед одним из приятелей, какой утром
был у него интересный гость!
А по вечерам раза два или три, выходя посидеть в темноте на террасу, он
слышал безмолвные перелеты запоздавших птичек на юг. Пролетали они, не
видимые и не разговаривая между собою, но, кажется, на небольшой высоте, и
оттого был слышен и возникавший и затихавший трепет их крохотных крыл.
Это было чудесно, и Пушкин об этом никому уже не рассказывал. Да и кому
рассказывать? Рассказать было бы можно только Марии. Но Раевские давно уже
отбыли в Киев.
Пушкин теперь по-прежнему часто посещал Орловых. Екатерина Николаевна
чувствовала себя среди мужской молодежи, бывавшей у них, очень свободно. У
нее у самой был отчасти мужской ум, она очень была образованна и на равных
правах принимала участие в спорах, у Орлова никогда не умолкавших.
Кроме вопросов домашних, российских, часто обсуждалось положение вещей
в Европе и на Балканах. Кто-то однажды помянул об известном "Проекте вечного
мира" аббата де Сен-Пьера, и на несколько вечеров эта идея стала предметом
страстного обсуждения.
Среди приятелей Пушкина к тому времени прибавился новый, которого
доселе он встречал лишь случайно при служебных его наездах из Аккермана в
Кишинев, куда теперь вызвал его на постоянное жительство Михаил Орлов. Это
был майор Владимир Федосеевич Раевский.
- Раевские для меня не переводятся, - шутил по этому поводу Пушкин.
И этот новый Раевский, "особенный", по памятному определению
Охотникова, действительно занял особое место в кишиневский жизни Александра.
Владимир Раевский был худ и высок, одновременно задумчив и страстен, и
страсть эта почти целиком уходила в политику. Трудно сказать, у кого было
больше непримиримости: у него или у Охотникова, но у Раевского выливалась
она более бурно, обжигая настоящим огнем. Все в нем непрестанно кипело, и он
был самым яростным спорщиком, всегда увлекаясь даже и самою стихиею спора,
ибо это было образом и подобием какой-то настоящей борьбы, к которой
неудержимо рвалась его страстная натура. Кроме того, он был очень начитан и
многое знал достаточно основательно из того, о чем Пушкин имел лишь самое
общее представление.
Майор Раевский был "маленькою энциклопедией" и в спорах о вечном мире
касался этого вопроса, начиная с древнейших времен. Он вспоминал, что, по
утверждению Платона, война есть естественное состояние народов, а римляне
хотели утвердить вечный мир порабощением многочисленных племен под
благородную римскую пяту, что позже французский король Генрих Четвертый
мечтал об одной великой христианской республике, созданной из всех
европейских государств...
Александр с места его прерывал:
- Наподобие священного полицейского союза моего царственного тезки?
Екатерина Николаевна тихонько звенела чайною ложечкой, призывая поэта к
порядку. Ее самое хоть и прозвали Марфой Посадницей, но она не любила
быстрой верховой езды и хорошо умела держать в своих крепких ручках равно и
коня, и мужа, и разговоры, ежели они переходили в галоп.
- Вообще, - вставляла она и свое умиряющее слово, - мне нравится
больше другой Сен-Пьер, написавший чудесную пастораль "Поль и Виргиния" и
назвавший двоих своих детей именами героя и героини. Правда, что он слишком
увлекался молоденькими девушками...
- Это невеликий грех, - смеясь, возражал Александр.
- А на одной из них наконец-то даже и женился, - продолжала Екатерина
поддразнивать Пушкина, - когда ему было, если не ошибаюсь, уже пятьдесят с
лишним, а потом и еще раз женился, уже в шестьдесят... Предсказываю и вам
такую судьбу.
- Тогда я на вашей внучке женюсь!
Но тема была сама по себе такова, что она выносила лишь самую короткую
передышку и спор возобновлялся с новою силой. Пушкин, хоть и кратковременно,
но увлеченный новой идеей, готов был пожертвовать своею недавней военной
романтикой ради действительного вечного мира, когда Наполеоны были бы всего
лишь нарушителями общественного порядка. Но для этого и правительства должны
стать иными...
Еще свободнее чувствовали себя молодые люди - и сам Пушкин, Охотников,
Алексеев, поэт Вельтман и Горчаков, когда собирались они у Липранди. Здесь
разговор часто шел и о литературе. Владимир Раевский и сам писал стихи, но
еще с большей охотой критиковал чужие. Его суждения были дельны и остры.
Вельтман его просто побаивался, а тот совершал кавалерийские наезды и на
самого Пушкина, и не всегда несправедливо; случалось, что с замечаниями его
приходилось считаться.
Владимир Раевский теперь заменил Охотникова в школьных военных делах.
Учил он солдат и юнкеров с большим увлечением. Даже преподавая такую
невинную вещь, как география, он занимался настоящей политикой, попутно
рассказывая о революционерах прошлых времен и о современных испанских
событиях.
Географию, впрочем, и сам он очень любил, путешествуя так в веках и
странах. Увлечение это не знало границ. Своего арнаута он наказывал за
пьянство тем, что сажал его за книгу и заставлял изучать географию. Арнаут,
по-видимому, оказался способным учеником и не страшился того, а скорее как
будто желал, чтобы наказание повторялось почаще. Зато и успехи его были
немалые. Как-то Пушкин не мог найти одного города на карте Европы. Раевский
позвал арнаута, и тот сразу же его показал.
- Я пью будто бы часто, - оправдывался Александр, - но теперь обещаю
пить еще чаще, чтобы вы, Владимир
Федосеевич, меня географией наказывали! Вижу, что пьянство полезная
вещь!
И на самом деле приходилось подтягиваться, библиотека Липранди то и
дело приходила в движение.
Раевский сидел у Липранди один. По воскресеньям Пушкин обедал у
генерала Бологовского и должен прийти прямо от него.
- Чего-нибудь, верно, веселенького оттуда опять принесет, - промолвил
хозяин. - С ним это случается: ежели выпьет, так и сам начудит. Вы не
знаете?.. Обедали раз у Орлова. По какому-то случаю был и Иван Никитич
Инзов. Было человек нас двенадцать, пожалуй, а Пушкин штатский один. У
Инзова, хоть и много было нас, георгиевских кавалеров, у одного "Георгий" на
шее. По этому случаю - тост.
- Его нельзя не ценить более всех других орденов!
- Натурально. А Александр Сергеевич был немного уже, как говорится, на
взводе, хоть тогда еще и не готовился у вас изучать географию... Поглядел на
меня да еще на одного есаула (а он знал, что "георгин" у нас только
серебряные), да и говорит: "А такие вот имеют преимущества более, нежели все
другие".
- Потому что серебро это избавляет солдат от телесного наказания, -
перебил Раевский.
- Ну вот, в одно слово! - воскликнул Липранди. - Так же и он.
- Что же, небось кое-кто и обиделся?
- Да нет, посмеялся во благодушии.
- А между тем это ведь не смешно. Надобно жертвовать жизнью, чтобы
себе заработать эту... привилегию! Пушкин об этом и думал. И ежели думал,
даже будучи выпивши, сколь глубоко в нем эти мысли сидят! И молодец!
- Тут про меня что-то судачат...
- Пушкин, да откуда ты взялся?
- От Бологовского. Ну уж мужчины судачат - пускай, а вот одна дама
недавно как меня аттестовала: "Не говорите вы мне о неприличных его
эпиграммах. Все его поведение есть одна сплошная эпиграмма!" Как вам
понравится? Ведь неплохо сказала, не будь она дама!
Пушкин был весел, приподнят,
- Нет, что я вам расскажу... У Бологовского, смех... был Димитрий
Руссо. Ну, который в деревне живет, исправником был. Ведь генерал любит так,
незаметно, над другим посмеяться и все расспрашивал, как тот царя у себя в
уезде встречал. И что бы вы думали? Печку надо было топить, обед для царя
стряпать. Димитрий Яковлевич и налетел... Дрова разожгли, видите, простые.
- А какие же надо?
- А вот в том-то и дело! "Как это можно: для императора такие дрова,
какими каждый царап топит печь!" Хорошо?
И Пушкин залился неудержимым хохотом.
- Правильно, кажется, я запомнил: мужик - это царап? Ну так вот. А там
строилась мельница, и из дубового леса уж приготовлены были колеса и клинья.
Так он... все велел переколоть и сам... вытаскивал из печки горящие поленья
и совал туда дубовые чурки...
Пушкин всех заразил и рассказом, и смехом. Но сам он вдруг перестал
смеяться.
- А между тем если подумать, то во вновь завоеванных странах, хотя б и
на свой манер, не должны ли честь воздавать повелителю?
Это было совсем неожиданно: то ли Пушкин сказал это всерьез, то ли
смеялся опять.
Скоро пришли Алексеев и Горчаков; Алексеев - приятный, спокойный и не
слишком разговорчивый, Горчаков - совсем еще юный, напоминавший круглолицую
деревенскую девушку, застенчиво-озорной. Здесь играли и в карты, но не
азартно, на то было много других открытых домов в Кишиневе. Разговор перешел
на литературные темы. Пушкин по просьбе Раевского прочел еще раз любимый его
"Кинжал". Каждый раз тот слушал эти стихи с побледневшим лицом и крепко сжав
тонкие губы.
- "Свободы тайный страж, карающий кинжал!" - повторил он любимую свою
строку. - Но все же напрасно вы и это чудное свое стихотворение наполнили
мифологическими именами и именами древних героев. Мы - русские и должны
воспевать свое.
Так ранние стихи Пушкина о Наполеоне Владимир Раевский критиковал за
неверности географические, а тут за мифологию. Так из него ("Как пружина из
старого дивана!" - воскликнул однажды, рассёрдясь, Пушкин) всегда вылезал
критик.
Но мифологию Александр никак не хотел уступить. Это было постоянным
предметом их расхождения.
- Не вечный мир, о котором толкуете, а вечная ссора, которую
осуществляете, - смеялся над ними Липрандн.
- И вечно за мифологию буду я воевать. Скажешь всего одно слово, а за
ним бессмертные образы. А если читатель не знает, так в этом я не виноват, и
он должен знать! Вот о чем позаботьтесь.
- А русская, наша старина? Как же ее забывать?
- А это дело другое. Я знаю: Вадим, Марфа Посадница... Я напишу про
Олега. На память о Киеве. Как был он в Царьграде и умер от собственного
своего коня... Хотите?
Прокинули все-таки две-три партии в экарте. Скучно без Вельтмана. Он
совсем не умеет, а очень любит эту игру, с ним было б весело. Почему его
нет?
Раевский зато развеселился сегодня. Веселость его была, как всегда,
совсем особого рода. Липранди ее называл "мрачно-веселым расположением духа"
или "майор нараспашку, но при кинжале".
Владимиру Федосеевичу пришла в голову мысль переложить известную
песенку "Мальбрук в поход собрался" на "прискорбный случай смерти"
подполковника Адамова. Тут подошло еще несколько молодых людей, и в общем
шуме составилась эта пародия-песенка, в которой добром помянули и
шагистику, - был Адамов ей предан до страсти, - и здравствующего начальника
сабанеевского штаба Вахтена, выписавшего для учебных занятий метрономы. Всяк
привносил от себя какое-нибудь словечко. Пушкин не знал этих людей, о
которых в отрывках уже зазвучали отдельные строки, и в составленье стихов
участия сам не принимал, но он подбадривал, и подкрикивал, и подпевал этим
молодым людям, расшалившимся, как школьники на перемене. Адамов скончался.
Адамова несут хоронить, и хор голосов звенел на всю квартиру Липранди:
За ним гусиным шагом Капралы шли рядком, И Вахтен шел под стягом И нес
свой метроном!
Кое-кто в лицах шествие это тут же и изображал.
Но скоро и это оставили. Разбились по группам. Появилось еще винцо.
Чокались и переплескивали из рюмки в рюмку, вспоминая, как в средние века
делалось это затем, что если в братине было подмешано яду, так чтобы
попалось его и хозяину. Кто-то стал утверждать, что на пытках слово "говори"
значило то же, что "режь". У Пушкина с Раевским и тут загорелся спор по
поводу цыганской песенки, которую Александр слышал в трактире и переложил
по-русски: "Режь меня, жги меня!" Кто что утверждал, в общем шуме и гаме
понять было немыслимо. Но вдруг из угла, возле входных дверей, раздалась
мелкая и лихая дробь каблуков и залихватская та самая песенка: "Ой жги, жги,
жги, говори! - Рукавички барановые!" Все обернулись, все рассмеялись.
- Ларин! Откуда? Опять в Кишиневе?
- Ларин - всесветный барин, - отвечала фигура из угла. - Где был, там
нет, и хоть съел обед, а закусить охота! А вы там, малявки, оставили мне
хоть на донышке? Саша, суконка, здравствуй, как рад тебя видеть!
Илья Ларин действительно был всероссийским бродягой. Пострадав некогда
за правду, он, в звании унтер-цейхвахтера, скомандовал сам себе: "Шагом
марш!" - и отправился бродить по империи. Пищи ему нужно было не много, но
зато питья никогда не довольно. Вельтман, друживший с ним, уверял, что мать,
несомненно, вспоила его не молоком, а вином. Знали его во многих местах. Он
всюду входил, как к самым лучшим приятелям, которые только и ждут, как бы с
ним вместе повеселиться.
В Кишиневе, однако ж, едва ли не в первый раз в жизни, постигла его
неудача в самом начале.
Как то и подобало, к первому он заявился к Орлову, и как раз во время
обеда. Он так и вошел с железной дубинкою, красный и потный, в пропыленном
длинном сюртуке, остановился в дверях и осипшим голосом рявкнул:
- Здравствуй, Орлов! Настоящий орел! Руку!
Михаил Федорович не был охотник до подобных шуток. Он окинул гостя
взглядом, поднялся и подошел к Ларину. Тот стоял с протянутою для
приветствия рукой. Для всех неожиданно, как на параде, Орлов ему громко
скомандовал:
- Во фронт! Руки по швам! Налево кру-гом! Скорым шагом - марш!
Ларин точно, в струнку, вытянул одну руку по швам, а другою вскинул
дубинку как ружье на плечо, повернулся налево кругом и молодцевато
замаршировал туда, откуда пришел. Он только позволил себе, и достаточно
громко, с некоторым даже одушевлением команду продолжить:
- Раз, два! Раз, два!
Вскоре после того он заявился и к Липранди. Это было еще летом. На
широком дворе, переходившем в сад, сам хозяин, Пушкин, Вельтман и Горчаков
играли в свайку. Арнаут Георгий Джавела тут же, на воздухе, раздувал
самовар, а возлюбленная его, хорошенькая христианка Зоица, погромыхивала
чайной посудой.
- Ах, малявки! Да они тут чаи распивают, в свайку играют... А вы не
знаете, что где два Александра, там обязательно должен быть и Илья. А Илья -
это я! Сашка, суконка! Что ж он молчит?
- Что тебе надо? - серьезно спросил Липранди.
- Ах, собака! Известно что: чем гостей встречают?
- А знаешь, чем провожают?
- На, провожай! - крикнул Ларин и засадил в землю дубинку до половины.
Хохот, и мир заключен. Даже дружба была заключен на. Вельтман очень
потом любил это рассказывать, а то даже и представлять.
Так и теперь, точно бы Ларина только и недоставало, пришелся он кстати,
и еще один денек из кишиневского пестрого бытия доливался почти до краев.
- Ларин! А Вельтмана нет почему? Ты его не вгг-дал? - спросил
Липранди.
- Видел. Суконочка бедная горит, как кастрюля медная. Два дни не пил,
не ел, как бы совсем не сгорел... А когда ж ты меня за Зоицу посватаешь?
Такая она ма-лявочка чистенькая... И ведь ты сам обещал.
Тут подошел Пушкин:
- А зачем ему две жены?
- Ах, собака! Да какая же у меня жена?
- А рюмочка-то?
- То не жена моя, Саша. Рюмочка - она моя разлюбезная!
- Оставь его, - промолвил Липранди. - Александр Фомич заболел. Вот он
говорит.
Пушкин встревожился и предложил Раевскому пойти навестить Вельтмана.
Липранди остался с другими гостями.
Вечерний воздух быстро освежил молодых людей. Как бы вовсе и не было ни
шума, ни споров, ни Мальбрука, ни Ларина. Сам собою возник сова i другой
разговор. Это были короткие фразы, в такт шагам и мыслям.
- А все-таки наша резкая нота и разрыв дипломатических отношений с
Турцией! Строганов больше в Стамбул не вернется.
- И на юге восстание не утихает, - добавил Раевский.
- Мне очень хотелось бы в Петербург, но ежели будет война, пусть
оставят меня в Бессарабии.
Так вечный мир был далекой мечтой, а жизнь и звала, и говорила другим,
сегодняшним голосом.
- Вы были, Владимир Федосеевич, за Владимиреско?
- Да, он стоял ближе к народу.
- А я боялся всегда, что для Ипсиланти он будет помехой. Помехой к
тому, чтобы Россия вступила в войну. Императора нашего это, наверное, очень
пугало.
Раевский молчал. Неужели и он, так же как Пестель, был против того,
чтобы Россия выступила на стороне Ипсиланти? Но прямо об этом спросить
Александр не хотел, хотя это так для него и оставалось неразрешимой
загадкой. Если уж спрашивать, так у самого Павла Ивановича. А когда он
увидит его? И увидит ли?
А Раевский заговорил между тем об Овидии. Это было едва ли не
излюбленной темой бесед между Пушкиным и Липранди. В эти разговоры Раевский
редко вступал, но Александр теперь Овидия много читал, невольно его судьбу
сочетая со своею судьбой, и Владимир Федосеевич прозвал его Овидиевым
племянником.
Об этом он заговорил и сейчас.
- Что это вы вдруг перешли на моего дядюшку? - спросил Пушкин, смеясь.
И взглядом добавил: "Я понимаю, просто затем, чтобы переменить
разговор?"
Кажется, это было действительно так, но Владимир Федосеевич уже говорил
с истинным одушевлением, и тема была горяча: он говорил о судьбе поэта.
Вельтман лежал, но не спал. Он был очень рад нежданным гостям и не
смущался так, как всегда. Рука его была горяча, горели глаза. Ему рассказали
о Ларине, но он едва улыбнулся, хотя вообще был по-детски смешлив. Его
занимали другие какие-то думы.
- Вы помните, как-то мы с вами, - заговорил он, не отрываясь взглядом
от Пушкина, - присели однажды на берегу реки Бык, а в грязной заводи лебедь,
домашний конечно, купался в мутной воде... И вы еще вспомнили своих,
царскосельских. Но тут на берегу реки Бык и вдруг лебедь! Не правда ли, в
этом было и нечто мифологическое?
- Это как раз Александр Сергеевич и любит, - заметил Раевский.
- Не только что любит, а и сам он, вы понимаете... Но, конечно, не он,
а тот лебедь вышел на берег и этак победно, торжественно распростер свои
крепкие крылья и потряс ими под солнцем, скидывая с себя приставшую грязную
нечисть. И купался он теперь уже не в воде, а в солнечном свете и был опять
без единого пятнышка, белоснежен, прекрасен. И я глядел на него, и у меня
была радость.
Не только что сам Александр, но и Раевский слушали эту быструю и
вдохновенную речь с некоторым смущением.
- Но это лишь образ, - сказал Вельтман внезапно упавшим голосом, -
это, как бы сказать, не научно. А между тем у вас есть своя биография.
Тут он вздохнул и замолк.
- Вот и я говорил по дороге Александру Сергеевичу, - промолвил
Раевский, чтобы нарушить молчание, - я говорил, что потом и о нем так же
будут гадать, как об Овидии, где он жил да как ездил, где останавливался и
за что попал в ссылку.
- Непременно, - ответил Вельтман с непривычной для него энергией. -
Непременно! Пушкин в плаще, и плащ его покроет всю Россию.
Оба они привыкли к некоторой причудливости в выражениях-Александра
Фомича, но так.он еще никогда не говорил.
- Да вот, - продолжал Вельтман. - Не верите?
И он протянул небольшой листок, исписанный карандашом. Раевский принял
его.
- Ну, так и быть, прочтите. Это, Александр Сергеевич, маленькая ваша
биография и предсказание будущего.
Раевский начал читать:
- "Александр Фомич Вельтман. 9 час. вечера t°39,7. Вельтман в
Кишиневе: э-э, знаю я, по степям ехал, крылышки отращивал. В Крыму, на
Кавказе ноженьки крепил: скакать, как кузнечик! Вдоль моря скакал, зелень
его набирал, песни подслушивал. А тут в Бессарабии брюшко отращивает со
всеми инстинктиками, и хоть у меня 39 и 7, оттого и причудливость в
выражениях, но знаю также и то, что головушку окончательно отрастит и
затрепещется и заиграет только в Одессе. Ноктюрн в предбаннике у сатаны. Но
только что, Вельтман, ты врешь, Пушкин в плащe, и плащ его покроет всю
Россию".
Раевский и Пушкин переглянулись. Вельтман лежал, закрыв глаза.
Казалось, он впал в беспамятство.
- Что это, бред? - сказал Раевский тихонько. - Вы что-нибудь ему
говорили о своих планах с Одессой?
Пушкин кивнул ему головой утвердительно.
- Надо бы доктора.
Это Вельтман расслышал.
- Нет, нет! Я засну и завтра буду здоров. Прикройте меня... плащом. -
И он повернулся на правый бок. - Мне становится холодно.
Когда приятели ушли, он полежал немного спокойно. Потом приподнялся на
локте, взял свою запись и поднес к пламени горевшей у изголовья свечи.
Убедившись, что все сожжено, он улыбнулся, дунул на свечку и потянулся
по-молодому, "торопясь выздоравливать", как сказал бы он сам на причудливом
своем языке.
- Вот чудотвор, - отозвался на обратном пути Владимир Раевский. -
Такого градуса, кажется, ни разу еще он не давал. Но все же высоко ценит он
вас.
- Да, - отвечал задумчиво Пушкин. - Но это надо еще оправдать. А вот,
что брюшко я отращиваю, и об ин-стинктиках. Брюшка у меня нет, а что до этих
самых ин-стинктиков... Раевский, он прав, их у меня еще сколько угодно!
На одном из перекрестков они распрощались.
Странный был человек этот Вельтман! Он писал пустяковые стишки о
кишиневских балах и о дамах и скрывал, что он их сочиняет, хотя куплеты его
были легки и имели шумный успех. Но голова его полна десятками замыслов,
всегда очень причудливых. Раз Пушкину он прочитал свою молдаванскую сказку в
стихах "Янко-чабан", про великана и дурня, который, обрадовавшись, так рос,
что скоро не стало места в хате отца, и возросший младенец, проломив
"ручонкою" стену, вылупился из хаты, как из яйца. Пушкин так хохотал тогда!
И вот, в сорокаградусном жару, сам он как бы вылупился из яйца - в этих
причудливых строчках, которые дал им прочесть.
И как бы сами собою ноги Пушкина направились не прямо домой, а в обход,
хотя на прямом пути он мог бы зайти еще, дабы довершить этот пестренький
день, ко вдове Полихрони, бежавшей сюда из Константинополя со своею
молоденькой дочкой Калипсо, в которой было нечто оригинально-красивое. Сама
вдова была ворожея и волшебница, при заклинаниях седые волосы на ее голове
становились дыбом, и черная шапочка плясала на волосах. А дочка ее, Калипсо,
заунывно и в нос пела турецкие песни, перебирая струны гитары. Кажется,
Байрон слушал ее и приветил...
И все же Пушкин пошел окольной дорогой, хоть и знал, что тот дом, мимо
которого ему захотелось пройти, конечно, давно уже темен. "Пусть спит!" -
подумал он и улыбнулся. Спала, набегавшись за день, пятилетняя чудесная
девочка Родоес Сафианос, дочь грека-героя, павшего в битве под Скулянами. Он
обнял однажды худенькие ее плечи и девочка, не избалованная лаской, вся
прижалась к нему горячим тельцем, как пичуга, гонимая бурей и скрывшаяся под
застреху. Он вспомнил тогда и тех птичек, что, пролетая на юг, разговаривали
с ним трепетом своих крыл.
Из очередной получки небольшого своего жалованья, начавшего поступать
из Петербурга, он, тайно от всех, передал для нее какую-то долю. Пусть
думают все, что хотят, о его по
...Закладка в соц.сетях
