Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
...ведении, порою приписывая и то, чего не
бывало. Что за беда! Но этого пусть никто и никогда не узнает. А вот
Овидиеву племяннику пора бы куда-нибудь и прогуляться. Кажется, будет
командировка у Липранди. Не проехаться ли с ним по Овидиевым местам?
С этими мыслями Пушкин и уснул. Еще один кишиневский денек канул в
вечность.
В ночь с четвертого на пятое декабря закрыта была в Кишиневе масонская
ложа Овидий.
За несколько дней до того Иван Никитич Инзов получил из Петербурга
запрос от начальника генерального штаба князя Волконского, сообщавшего, что
до государя дошли сведения об открытии или учреждении масонских лож в
Бессарабии.
Князь, между другими вопросами, предлагал его превосходительству
генералу Инзову "касательно Пушкина донести его императорскому величеству, в
чем состоят и состояли его занятия со времени его определения к вам, как он
вел себя и почему не обратили вы внимания на занятия его по масонским ложам?
Повторяется вновь вашему превосходительству иметь за поведением и деяниями
его самый ближайший и строгий надзор..."
Вопросы были остры и отвечать на них не так просто. Инзов и сам был
масон, и Пушкин был принят в кишиневскую ложу еще с начала мая. Но Иван
Никитич был верен своему спокойному нраву, и перо в руках держать он умел
"Следуя в том представителям благородного пернатого царства, исключение из
коего совы да филины представляют", - он продолжал быть верен своему
коренному обычаю: ложиться не поздно и рано вставать, отводя иногда утренний
час для одиноких своих письменных занятий. Так он поступил и теперь.
Но на сей раз и утром не бойко ходило перо его по бумаге и не раз и не
два он задумывался, порою даже покряхтывая и бородкой пера поглаживая
наморщенный лоб. Надобно было все отрицать... Но он основательно полагался,
как и всегда в трудных случаях, на спасительные туманности канцелярского
стиля.
Впрочем, о поведении Пушкина генерал, по обычаю, изъяснился кратко и
ясно: "Г. Пушкин, состоящий при мне, ведет себя изрядно". Но тут он легонько
вздохнул, вспоминая, как у него за столом Пушкин не раз громил и
правительство, и все благородные сословия в государстве... "Я занимаю его
письменною корреспонденциею на французском языке и переводами с русского на
французский..." Пришлось и повторно вздохнуть, но уже несколько глубже: если
бы эти свои нередкие выпады против высших властей и сословий Пушкин также
переводил бы на французский, а не изрекал чисто по-русски - при слугах!
Далее шло самое щекотливое - о масонстве... "Относительно же занятия
его по масонской ложе, то по неоткрытию таковой... (тут сочинитель письма
выразительно крякнул)... по неоткрытию таковой не может быть оным, хотя бы и
желание его к тому было. Впрочем, обращение с людьми иных свойств, мыслей и
правил, чем те, коими молодость.руководствуется, нередко производит ту
счастливую перемену, что наконец почувствуют необходимость себя переиначить.
Когда бы благодатное сие чувствование возбудилось в г. Пушкине, то послужило
бы ему в истинную пользу". Так отрицание открытия ложи скользнуло совсем
мимоходом, мельком, утонув в нарочито обильных туманных фразах о пользе
масонства...
И, однако, тотчас же после письма, позавтракав и сменив халат на
мундир, Инзов пригласил к себе управляющего ложею, Павла Сергеевича Пущина,
и распорядился немедленно ложу закрыть, дабы его собственный отзыв, когда
его будут читать в Петербурге, уже сходился более с правдой. "Да и зачем, -
думал он с легкой улыбкой, - зачем создавать видимою правдой истинное
заблуждение?"
Сам Пушкин относился к масонству прохладив и иронически. Сначала его
забавляли эти обряды, позже наскучили. Над Пущиным он откровенно
подсмеивался, но и разговоры других о внутреннем совершенствовании человека,
которое должно лечь фундаментом для грядущего нового общества, были ему
совершенно чужды. Да и были это одни разговоры, ибо жизнь этих
"реформаторов" протекала у всех на виду и в ней днеьс с огнем нельзя было бы
отыскать и признака "нового человека". Все это было внешним служением моде.
Такого же мнения придерживался и Владимир Раевский, также состоявший членом
братства.
Но если не ложа сама по себе, то имя Овидия было дорого Пушкину: именно
тут, в Бессарабии, так живо и так непрестанно он его ощущал! "Я буду жить в
стране, в которой бродил Назон", - повторял он самому себе в первые же дни
кишиневского своего бытия. Он смутно припоминал, еще сидя на развалинах
храма Дианы, что история Ореста и Пилада есть и у Овидия в его "Письмах с
Понта", и взял их у Липранди в первый же раз, как познакомился с ним.
- Вы, между прочим, книжечку эту мне до сей поры не вернули, - заметил
Липранди, бывший в тот день чем-то сильно расстроенным. - Я не в
претензии, - поднял он руку, - не обижайтесь. Но не верю я ничему.
- Это чему же, собственно?
- Да ничему. Во-первых, невероятно: Овидий вложил свой рассказ об
Оресте и о Пиладе в уста варвара-гота, которого, верно, он плохо к тому же и
понимал...
- Неверно! Неверно! - Пушкин даже вскочил. - Вы просто забыли Овидия.
Он точно для вас добавляет, что выучился и по-гетски и по-сарматски.
- Я это помню, как помню и то, что это не был, собственно, даже гет,
он также был чужестранец и родом из Тавриды. Овидий и этот старик, конечно,
немного понимали по-гетски, учились, как и сами вы учитесь по-молдавански...
(Липранди хотел было добавить: "И даже других учите, как, например,
инзовского серого попугая!" - но он обладал очень большой выдержкой и не
захотел ради красного словца ссориться с Пушкиным, которому давно уже
надоело слушать попреки в том, что он заставил эту птицу затвердить одно
неприличное молдаванское ело" вечко.)
- Я плохо учусь, - возразил Александр, - но важно не это. Все, что
пишет Овидий в письме своем к Котте, все правда. Я ошибся, что вы Овидия
забыли, вы, конечно, его помните. Но мало помнить, Иван Петрович...
- Надо еще и соображать?
- Вот именно. Вы сами мне облегчили выговорить это слово. (Сам Пушкин,
в противоположность Липранди, сдержанностью не отличался.) Ведь там же есть
очевидное доказательство, что старик этот действительно был и Назон его
слушал. Овидию было известно об Оресте и о Пиладе и без него. Он отлично бы
мог это и без него написать. Но, конечно, уже такие подробности о храме, и о
лестнице, и о числе ее ступеней он бы не выдумал. Это во-первых, а
во-вторых...
- Нет, подождите, это уж я скажу "во-вторых": я только что начал, а
вы...
- А я говорю во-вторых, - с задором и страстью перебил его
Александр, - и это-то и есть самая прелесть. Бог знает, когда случилось
прекрасное дело: юноши дружбу поставили выше самой даже жизни! И вот...
- И вот это-то и есть мое "во-вторых", - прервал в свою очередь и
Липранди (он, когда волновался, имел обыкновение подергивать себя за
пуговицу мундира на груди). - Я спрашиваю: есть ли на свете дружба такая?
Вот вы, случается, называете Владимира Федосеевича своим Орестом...
Пушкин вспылил и отвечал почти дерзостью:
- Тогда и у сердца нечего дергать, коли там всего одна пуговица!
Липранди смолчал и только круто повел бровями.
- Вы, Александр Сергеевич, так и не докончили, - вступил тогда и
Раевский, поднимая на Пушкина задумчивые глаза. - Вы сказали так хорошо:
"Случилось прекрасное дело..."
- И не умирает! - подхватил Пушкин с одушевлением. - И не умрет! И
живо навеки в народной памяти! Да именно то-то и есть самое драгоценное, что
это не пропадает, а становится живым достоянием людей.
Владимир Раевский невольно кивал головой, слушая друга; что-то внутри
его разгоралось. А Пушкин уже обернулся к Липранди:
- Вы говорите, что гет этот - варвар. Так что же, у варваров нету и
сердца? А разве он сам не сказал, как ценят они верность и дружбу? Да разве
же и о самом Овидии память угасла в этих краях? Вот теперь уже я говорю, что
не верю. Не верю я этому!
- А вы напрасно сомневались, Иван Петрович, - обратился Раевский к
Липранди. - И я горжусь, что Александр Сергеевич почитает меня своим
Орестом. Я шутливо зову его Овидиевым племянником, так вот племянник был
прав, когда говорил о своем дяде. И прав был о дружбе...
- Дружба моя к вам обоим известна, - промолвил Липранди и на мгновение
прикрыл глаза темными веками.
- ... - и прав, - медленно, но глубоко одушевляясь, продолжал
Раевский, - что каждому из нас первая честь и лучшая радость - стать
достоянием народа. И если о ком из нас добрая память останется и не умрет,
значит: недаром я жил!
Это невольное "я" вырвалось из самых потайных его дум, о которых не
говорил никогда, и Пушкин отчетливо это почувствовал. Тут же подумал он и
про себя (собственно не про себя, а про Овидия, но это и было именно про
себя самого): "Август поэта выслал, прогнал, а поэт пережил самого Августа и
признан народом!"
Наутро после закрытия ложи Пушкину вспомнилась эта недавняя сцена у
Липранди. Она еще укрепила их дружбу с Раевским и не оставила никаких
неприятных следов в отношениях с самим Липранди.
Александр, чего с ним не бывало, в постели потребовал трубку. Он пускал
клубы дыма (правда, почти не затягиваясь) и молча о чем-то сосредоточенно
размышлял. Никита пробовал было его разговорить, - он едва отвечал и,
казалось, вовсе не думал вставать, как вдруг внезапно вскочил и в одной
рубашке подбежал к окну. Нераннее декабрьское солнце из-за железных решеток
окна сияло и тепло, и приветливо. Да, в такое погожее утро родятся и
счастливые мысли.
Наскоро, почти обжигаясь, Пушкин выпил кофе и, как был, - в домашнем
архалуке и бархатных шароварах, - поспешил к своему генералу.
Выйдя за калитку, он поглядел на верхний этаж. Все в том же положении,
к починке и не приступали. А впрочем, стены как треснули и осели, так и
стоят себе... "И чего Инзушка мой испугался и переехал? А то бы взбежать к
нему прямо по лестнице..." Но и так было недалеко.
Инзов его принял в халате. Чем-то он был озабочен. Ужели закрытием
ложи? Но Пушкин, едва успев поздороваться, сразу сказал:
- Овидия нашего, Иван Никитич, похоронили вчера. Отпустите меня. Я
поищу гробницу его вместе с Липранди.
- Липранди поедет по важному делу, а не гробницы разыскивать.
- А это не важное дело? Имя поэта зачеркнуто, как если б похоронили и
самую память о нем.
- Памятуй, кто тебе в этом мешает? Но в эту поездку я не могу тебя
отпустить.
- Да почему?
Инзов не сказывал; Пушкин надулся. На Ивана Никитича, прирожденного
добряка, иногда словно что находило. Но Александр решил настоять)на своем и
устремился к Липранди.
- Что у вас за дела, Иван Петрович?
- Служебные. По поручению генерала Орлова.
- Секрет?
- Да, пожалуй, секрет. Произвести надо следствие в тридцать первом и в
тридцать втором егерских полках - в Измаиле и в Аккермане.
- Так что же вы мне секрет говорите?
Липранди улыбнулся подобранной, тонкой улыбкой, и в глубоко сидящих
глазах его засветился особый, ему одному свойственный огонек, заставлявший
порой настораживаться.
- А я что разве сказал? Я еще ничего не сказал, но ежели Инзов вас не
пускает, так потому, думаю, что меня посылает Орлов, а не он. У Орлова надо
спроситься. Пусть он наместнику скажет.
- А сами вы не возражаете?
- Мне будет только приятно поездку ту совершить вместе с вами. Дела
есть дела, и я совершу их один. А места интересны для вас. Мы будем вести
разговоры.
- Географические?
- Вот именно: историко-географические, это же моя страсть и почти
специальность. Поищем гробницу Овидия.
- Так и я сказал Инзову. Но она ж не у нас. Томы - у устья Дуная.
- Вы правы, но самый Дунай мы все же увидим. А вот Свиньин в
"Отечественных записках" у себя уверял, что Овидий был сослан в пустыню
Гетскую - в Аккерман.
- Знаю. Смеялся.
- Посмейтесь еще: около Аккермана есть пресное озеро Лакул-Овилуй, что
попросту значит - Овечье озеро, а он считает, что и озеро носит имя Овидия.
Пушкин снова смеялся и, придя к Орлову, заявил ему, что он вздумал
зимою выкупаться "в Овечьем озере Свинь-ина" и просит его поэтому отпустить
в поездку с Липранди.
Екатерины Николаевны не было в Кишиневе, она готовилась к родам и
уехала в Киев.
- Ну что же, поездка будет ведь в экипаже, - улыбнулся Михаил
Федорович.
Он немного ревновал к Пушкину свою молодую жену и только что не без
удовольствия писал ей в письме: "После обеда иногда езжу верхом. Третьего
дня поехал со мною Пушкин и грохнулся оземь. Он умеет ездить только на
Пегасе да на донской кляче".
- Я и не прошусь в кавалерию, - обидчиво возразил Пушкин, догадавшись,
на что намекал генерал.
По лицу его было видно, что он что-то и дальше готов был сказать по
адресу Михаила Федоровича, и не совсем даже скромное, но воздержался,
оставив это стихам. Наступила минута молчания, как иногда это случалось меж
ними. Но у Орлова было одно редкое качество: вместо того, чтобы углублять в
себе неприязнь, которая всегда готова родиться между людьми из-за самого
последнего пустяка, он погашал в себе это чувство тотчас, и часто притом не
словами, а делом. Справедливо он думал, что этим выигрывает, а не
проигрывает.
Так и сейчас: присел он к столу и написал несколько слов Инзову. Пушкин
был отпущен и через три дня вместе с Липранди выехал из Кишинева.
Зимние степи по вечерам одевались легкою изморозью, улетавшею утром
едва приметным туманом. Это не навевало печали. Молодая свежая зелень на
мочежинах там и сям, меж увядшей травы, блистала на солнце. Пурпуровый лист
винограда все еще кое-где не опал, а на полях уж плуг бороздил отдохнувшую
землю.
Молдаванские саты не напоминали собою русских селений с их улицами.
Турлучные белые мазанки - касы, разбросанные как попало, скорей вызывали
представление о шатрах кочующего табора, остановившегося здесь лишь на
время. Этому впечатлению противоречили только сады - в каждой деревне и
возле каждого дома.
Пушкина все по пути живо интересовало. Как-то он соскочил выпить воды и
зашел в одну такую белую касу.
Молодая девушка, с которой знаками он объяснился, зачерпнула из кадки и
подала ему деревянный корец. Потом она отошла и, подняв к губам краешек
фартука, не отрываясь, смотрела черными любопытствующими и пристальными
глазами на редкого гостя. Пушкин пил с наслаждением холодную воду,
поглядывая то на девушку, то на чистые белые стены, на цветные узоры на них,
выведенные охрвй и умброй.
Тишина этой затерянной в глуши жизни, труд на полях и в саду, простор
неоглядных степей, по которым неспешно катили они на сытенькой паре коняг, -
все это говорило его воображению больше, чем ученые и интересные речи
Липранди. Кажется, жизнь здесь далеко не ушла от самых Овидиевых времен.
Очень близко, почти у самых дверей, топилась низкая печка, устье ее
отстояло едва на четверть от пола; на земляном полу валялись рыжие куски
сухого кизяка, издававшего слабый сладковатый запах. За трубой на печи глухо
покашливала слепая старуха. Но вот и она высунула свою сухую голову с седыми
космами волос из-под платка и редко помаргивала побелевшими ресницами
неподвижных выцветших глаз. Было видно, как под мышкой она придерживала
хорта - гончую собаку, с которыми молдаване травят зайцев в степях, дома же
ухаживают за ними, как за малыми детьми. Понятно: ей и хотелось развлечься,
послушать в своей темноте чей-то там молодой, солнечный голос.
Пушкин напился, протянул пустой ковш, перевернул его, чтобы показать:
все до дна было выпито! - и поблагодарил.
Поблагодарил он пространно, больше для старухи, чем для девушки,
которая явно по-русски не понимала. Но и для девушки - он показал пальцем на
хорта, насторожившего уши, а потом на себя, будто он заяц, и для пущей
понятности пальцами сделал скачки: раз! - раз! - убегаю!
Девушка все поняла. Она взглянула на молодого забавного гостя и
засмеялась глазами.
Совсем уходя, Пушкин, однако же, в дверях обернулся: ему послышался
мужской отрывистый кашель и сквозь него характерно гортанное, какое-то
цыганское восклицание. "Ужели же то были цыганы?" - подумал он с недоумением
и любопытством и тотчас же увидел, как из-под полушубка с дальней лавки,
поначалу не замеченной им, поднялся старик и потянулся к тому же ковшу, из
которого Пушкин только что пил.
Фигура старика была столь живописна, что Александр к нему подошел и
вступил в разговор. Оказалось, что этот старый цыган, отставший от табора,
тяжело заболел и нашел приют себе в этой касе. Разговор был недолог, но
Пушкин, думавший о старине, спросил наудачу, не сохранилось ли в его памяти
сказание об изгнаннике, жившем давно-давно на берегах Дуная.
- Нет... ничего... - И старик замотал седыми, но все еще с чернью
кудрями. - Я никогда его не видал. И отец не видал, и дед не видал.
- А что-нибудь слышал?
- Так... гул доходил от речей.
- От чьих же речей?
- Он приехал из-за моря, и разговор был, как песня, и на устах его
мед. Он был тих, как дитя, и добр, как отец. Но только что я ничего не
слыхал. Это давно... И дед не слыхал. А дивный был тот человек.
Сидя снова рядом с Липранди и продолжая путь, Пушкин долгое время
слушал речь своего спутника, едва ли наполовину ему внимая. Он так ему
ничего и не рассказал, затаив про себя эту встречу, самого его
взволновавшую.
"Еще твоей молвой наполнен сей предел", - твердил он про себя,
покачиваясь в тряской тележке. Изгнанник Овидий - добрый отец и тихое дитя -
вставал перед ним, как живое видение. И откуда же? Да из рассказа
старика-цыгана! Да ежели б довелось об этом писать, так и вложить бы в уста
его этот рассказ об Овидии.
И дивно: скиф, переселившийся к гетам старик, рассказывает ссыльному
поэту, чтобы не умерло, предание о великой дружбе, и вот о самом Овидии
другому поэту в изгнании рассказывает старик-цыган, и не обрывается эта
изустная память народов. "И как знать, - подумалось Пушкину (как иногда
очень тихо говорят очень важные вещи, так и тут о себе Александр очень тихо
подумал), - как Знать, быть может, и я войду в эту цепь..."
- Что вы говорите, Иван Петрович? Я не расслышал.
Так в эти дни, совершая поездку к Дунаю, впервые за все время своего
пребывания в этой стране, куда был он заброшен,
В стране, где я забыл тревоги прежних лет, Где прах Овидиев - пустынный
мой сосед, - как писал Чаадаеву, - мыслями он то и дело уносился в далекое
прошлое. И для него это не было простой поэтической грезой.
Он искал перемен и жадно их ожидал - теперь, сейчас, а коли не теперь,
то хотя бы в видимом будущем. Он пригляделся теперь к жизни крестьян и
казаков и не препятствовал чувством своим, в нем возникавшим, выливаться в
тех буйных речах, которые собеседников его приводили в истинный ужас. И
порой ему думалось: да всегда ли так было? Как будто Эллада дышала и чем-то
другим... Так иль не так?
Подобным осколком давних времен представлялись ему и цыганы, которых
хорошо ощутил еще в Екатеринославе и дальше встречал в южных степях. Самая
свобода передвижения их, та свобода, которой сам был лишен, казалась ему
исключительным благом. Так же он мыслил и горцев Кавказа, когда горячим
стихом, недавно совсем, рисовал их прямоту и открытость. Все это с новою
силой сейчас в нем возникало, томило неразрешенным творческим волнением.
Дорогой, однако, он не молчал. Интересов его хватало на все. Повсюду
лежала история - в обломках, в пыли. Да и Липранди, надо отдать ему
справедливость, был собеседником неоценимым. Отлично он знал этот край, и в
его библиотеке было собрано все, что относилось к истории этих мест. Бендеры
и Каушаны взбудоражили Пушкина: вблизи от Бендер были развалины бывших
Варницких укреплений, где, по преданию, умец Мазепа; в Каушанах же, этой
давней столице буджакскмх ханов, Пушкин надеялся увидать развалины дворцов и
фонтанов и не хотел верить Липранди, что там ничего почти не сохранилось. Но
Липранди спешил в Аккерман.
Городок этот издали был очень красив. Старинные башни его, генуэзской
постройки, выходили, казалось, из моря: лиман был широк и тускло поблескивал
первым прозрачным ледком. Пушкину вспомнилось снова, как удивлялся Овидий
льду и снегам, как должен он был с недоумением ступать на прозрачную твердую
воду. Как раз запорхал и снежок.
У полкового командира Непенина, где остановился Липранди и куда поспели
они прямо к обеду, Пушкину посчастливилось встретить петербургского
знакомца, старика-француза, подполковника Кюрто, у которого брал он когда-то
уроки фехтования. Тот был всего месяца два как назначен комендантом
аккерманского замка. С наслаждением целый вечер болтал он с Кюрто, вспоминая
далекие петербургские дни. На другой день с утра он был у него и осматривал
замок.
Крепостные древние башни с изъеденными временем камнями и с кустами
засохшей полыни в расщелинах дышали глубокою стариной. Сверху отсюда
днестровский лиман, сжатый морозом у берегов, открывался, свободно
плескаясь, во всю свою ширь. Верно, у устья таков и Дунай. В лунные ночи у
таких же вот берегов бродил и Овидий, вспоминая веселый огромный и солнечный
Рим. За что же он, собственно, оттуда был выслан?
- Я написал, конечно, так, сгоряча, Николаю Ивановичу Гнедичу...
- А как именно? Вспомните! - поинтересовался Кюр-то; ему было лестно
услышать новый стишок своего ученика по фехтованию.
- А вот именно так! Пушкин припомнил:
В стране, где Юлией венчанный И хитрым Августом изгнанный, Овидий
мрачны дни влачил...
- Рапирою - фланконада на Юлию, и на Августа - прямой удар с
выпадом! - воскликнул Кюрто, вскидывая узкою бородкою и делая тот и другой
фехтовальный прием. - Одобряю! Отлично!
Пушкину сделалось весело. Живо припомнил: "Правая рука согнута в локте!
Кисть на высоте плеча! Конец рапиры против глаза противника! Ноги согнуть в
коленях и раздвинуть на два следа! Каблуки под прямым углом... Корпус..."
Француз и впрямь оживился:
- Вот мы говорим об Овидии. А думал ли кто-нибудь о том, что и он
фехтовал? И, конечно, неплохо, ибо, - он поднял вверх палец, требуя
внимания, - ибо фехтовальное искусство впервые развилось у римлян! Рапира
была изобретена при Нероне. Марк Аврелий... Но чего вы смеетесь, мосье
Пушкин?
Александр не смеялся а откровенно хохотал. С трудом выговорил он
наконец:
- Хорошо, пусть рапира изобретена при Нероне, но как же Овидий неплохо
мог фехтовать, когда он умер ранее того, как сей император вступил на
престол?
Храбрый Кюрто не растерялся. Быстро он занял позицию, перенес свой
клинок, воображаемый, по другую сторону клинка противника и затем нанес
удар.
- Вы отлично фехтуете, мой дорогой Пушкин! - продекламировал он с
истинным одушевлением. - Де-гаже и прямой удар! Я должен признать себя
побежденным.
Так изящно он вышел из сложного положения.
- Да и Юлия, мосье, в этой истории, кажется, ни при чем, - перевел
Пушкин разговор на другое. - Впрочем, вы этого и не утверждали. Она до того
лет уже десять, как и сама была изгнана.
- И, однако ж, Вольтер в это верил, - возразил Кюрто.
- Да и Овидию было в то время уже за пятьдесят.
- Что значит молодость! - снова воскликнул француз, любуясь на
Пушкина. - Да что такое пятьдесят лет? Вот доживете, сами увидите.
- Не доживу.
- Да пятьдесят лет, мой друг, это только расцвет для мужчины, а то и
начало расцвета.
Пушкин вспомнил Сен-Пьера и предсказания Екатерины Николаевны. "Этот,
слава богу, хоть ничего не предсказывает!"
А Кюрто между тем не без лихости подкрутил черный свой, явно
подкрашенный ус.
- А к тому же, припоминаю, - продолжал он, раскачиваясь с каблука на
носок и обратно, - припоминаю: кроме Юлии старшей, была и Юлия младшая. И
что-то Овидий увидел, чего простому смертному видеть не подобает.
За окошком спускались ранние сумерки.
- Вы ночью выходите сюда полюбоваться?
- Ночью я сплю. Дочери мне говорят, что ночью отсюда Овидиополь хорош.
Дочерей было пять. Все они были уже на возрасте, но, как и подобает
француженкам, кокетливы и хохотушки. К обеду приехал Непенин и Липранди, все
утро проводивший в полку свое "следствие". Вид у него был усталый и
несколько напряженный, невзирая на всю его обычную скрытность. Но за столом
все оживилось, еще подъехали гости, и все перешли к карточным столикам.
Так закончился вечер. Пушкину очень хотелось пойти одному на пустынные
берега. Но едва об этом обмолвился, очень вскользь, как тотчас же девицы
Кюрто, все пять, вызвались его проводить, и он мгновенно пал духом.
- Да нет, я, оказывается, очень устал.
- Тогда оставайтесь у меня ночевать, - любезно предложил отец,
провожавший гостей до ворот.
- Нет, я уж пойду вместе со всеми. - Пушкин взглянул на шедших
несколько впереди Непенина и Липранди и, понизив голос, добавил: - Но если
бы мне не спалось, и я все-таки вздумал бы... Ведь меня не пропустят сюда?
- Вот пустяки! - воскликнул француз. - Ведь и вся крепость-то наша
третьего ранга... - И, подозвав караульного, отдал ему распоряжение.
Пушкин серьезно не думал сюда возвращаться. Но когда они очутились дома
и скоро Липранди уснул, он убедился, что ему самому не до сна. Целая туча
всяческих мыслей и дум его одолевала. В комнате, где они помещались, было
жарко натоплено, душно. Поздняя луна подним
...Закладка в соц.сетях
