Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
... эта ночь! Странная девушка... Сдерживаемая
горячность ее существа сказывалась и в самой ее походке, несколько
настороженной и даже как бы крадущейся. Так, незаметно, под чадрой темной
ночи, могла бы она внезапно возникнуть и у входа в кибитку...
Что было тут правдой и что воображением? Впрочем, воображение нередко
угадывает именно ту поэтическую скрытую правду, которая не уступит и
самому-непреложному факту. Так и этот пригрезившийся и никак не
воплотившийся в жизни роман стал подлинным фактом в творческой жизни самого
Пушкина.
Но ничто - ни холодная, мрачная тень, которую, как одинокий утес, кидал
на него разочарованный в жизни полковник Раевский, ни собственные
"землетрясения", ни сознание предстоящей ему и все приближавшейся жизни на
положении ссыльного, никакая тоска, порой налетавшая, как быстролетная
темная туча, - ничто не гасило для Пушкина солнца.
Когда переехали и на Кислые воды - последний этап их лечения,
кавказское солнце светило особо блистательно. Как четки, низались за сутками
сутки: сияющий день и черная ночь. Это было классически строго и стройно.
Но собственное солнце внутри было гораздо более молодым и не столь
классически строгим. Оно светилось в глазах и в улыбке, открывавшей
блестящие ровные зубы, даже в самых движениях - порывистых и грациозных,
действительно напоминавших движения молодого зверька, радующегося жизни.
К тому времени Пушкин получил через Инзова посланную ему Жуковским
тысячу рублей - первый свой гонорар - за "Руслана и Людмилу". Но деньги -
как если бы с гор набегал ветерок: так непрестанно они шевелились и так
легко улетали... Пушкин присаживался и к карточному столу, беззаботно
радуясь случайному выигрышу и ничуть не печалясь о проигрышах, гораздо более
частых.
Он неизменно был весел и смеялся порою сущим пустякам.
Сам же особенно любил он подшучивать над доктором Рудыковским. Еще в
самый день приезда на Горячие воды, сидя на бревнах, смеясь, он вписал его в
книгу посетителей вод под важным наименованием "лейб-медика" из свиты
генерала Раевского, а себя записал просто "недорослем". Рудыковскому было с
этою записью немало хлопот, но кличка "лейб-медика" прочно к нему привилась.
Оба они часто пикировались. Рудыковский, кое-что понимавший в искусстве
пиитики, пытался писать стихи и всерьез любил их декламировать вслух. Стихи
были плохи и длинны, но как дружно зато все посмеялись над коротким советом,
который преподан был Пушкиным почтенному медику-стихотворцу:
Аптеку позабудь ты для венков лавровых И не мори больных, но усыпляй
здоровых!
Тут, у кипевшей в яме воды, Пушкин однажды задумал повторить "научное
наблюдение" доктора Рейнеггса, о котором слыхал от того же Рудыковского:
"Один больной, прибывши к источнику, выпил два стакана нарзана и;
почувствовав внезапное опьянение, впал в глубокий сон, продолжавшийся два
часа семнадцать минут". В бассейн на веревочке заранее опущена была бутылка
шампанского, и когда вся их флотилия прибыла со стаканами "на водопой", как
шутил генерал, Пушкин еще раз захотел послушать рассказ об историческом
опыте, а затем, вытянув бутылку, торжественно провозгласил:
- Да здравствует ваша наука: подставляйте стакан. Ручаюсь, что с вами
произойдет то же самое!
Всем хорошо было известно, как Рудыковский быстро хмелел.
Последние дни были коротки. Скоро с Кавказом и расставаться. Пушкин и
здесь поднимался на все окрестные горы - на Синие горы, на Бугурустан - по
ту сторону Подкумка, на крутой, суровый Кабан. Манило его и на
Большое седло, но Раевский-отец очень остерегал. Уже на Пикетной горе,
совсем недалеко от источника, непрестанно пребывало сторожевое охранение.
Гора же Большое седло скрыта была еще Малым седлом, выступавшим ближе к
долине; там было уже небезопасно.
Однако же Пушкину очень хотелось проделать какую-нибудь именно
небезопасную вылазку, и вместе с Николаем подговорили они одного
старика-казака сопровождать их в ночной экспедиции. Можно было предполагать,
что замыслы их не остались полною тайной для генерала, но, к удивлению, он
им ничего не сказал.
Еще до полуночи со всей осторожностью выступили они в поход. На
попечение проводника сдана была также корзина со съестными припасами и
вином: решено было на высоте заночевать и дождаться восхода солнца.
Небо было закрыто облаками, набежавшими еще на закате, и ночь полна
была бледного, рассеянного света; скалы, отроги и выступы возникали внезапно
и незаметно скрывались. Путь лежал в объезд Синих гор, стоявших над самой
долиной нарзана. Подъем шел постепенно, но ехали шагом и молча. В этом была
своя прелесть.
Дорога, как оказалось, была совсем не длинна, в полумгле, чуть
посветлевшей, скоро уже и замаячил коренастый очерк седла. Каменистое ложе
окончилось, и кони вступили в высокую сочную траву. Вдруг на горе или, может
быть, непосредственно за горой явственно раздалось фыркание лошади. И
Раевский, и Пушкин насторожились. Один старик-проводник сохранял
невозмутимое спокойствие. Он неторопливо и остерегающе поднял вверх руку.
- Только что, ваши благородия, не вздумайте выстрелить, а то как бы
нас не приняли за горцев!
- Что ты говоришь! - громким шепотом вырвалось у Пушкина. - Как - нас
за горцев?
- А так, - спокойно ответил казак, - меня самого предупредили:
дескать, не вздумай шалить, а то, часом, и не узнают.
- Зато я узнаю отца! - воскликнул Раевский. - Он послал на Большое
седло казачий разъезд?
- Так точно. Их высокопревосходительство с вечера об этом
распорядились.
Так Раевский-отец их перехитрил... Это было, конечно, с его стороны
очень заботливо, но Пушкин то хохотал, вспоминая эту удавшуюся генеральскую
хитрость, то опять хмурился. Он рассердился бы и совсем, когда бы не
убедился, что казачьему пикету ничего не известно об истинной цели ночной их
командировки на Большое седло.
- Я не останусь тут ночевать, - негромко сказал Пушкин Раевскому. -
Только спустимся давай где-нибудь по крутизне.
И уже по самому тону этих слов, заговорщицкому, тот догадался, что
Пушкин что-то задумал.
Так оно и оказалось. Как только спустились - спуск был крутой и
опасный, а стало быть, и восхитительный, - Пушкин с казаком-проводником
быстро договорился. Он и раньше осведомлен был о знаменитой вершине Джи-нал.
Это было порядочно к югу, а стало быть, ближе к Эльбрусу и уж, конечно,
много опасней, чем Большое седло. Теперь ему загорелось: на хитрость
ответить хитростью, на осторожность - риском.
И проводника особенно уламывать не пришлось. Похоже, что и его заразил
молодой этот задор. Одно только было условлено: полная тайна! На этом
особенно настаивал Николай. Никому не говорить и даже не писать. Не
хвастаться! Ему не хотелось, чтобы как-нибудь это дошло до отца.
Теперь экспедиция протекала иначе - со скрытым упорством и с подлинной
осторожностью. Что-то от лицейских проказ сливалось в одно с совершенно
другим ощущением: как если бы это было настоящей военной разведкой.
Подъем поначалу шел постепенно, но ехали шагом. Молчали. По дороге
сменялись не раз запахи трав и цветов: чем выше, тем далее всадники наши
уходили от лета и приближались к весне; становилось свежо. Подъемы вдруг
сделались круты, направление едва различимой тропы резко и часто менялось.
- Далеко ль еще? - негромко спросил Николай.
- А как раз и добрались, - ответил старик. - В самый раз и Джинал. -
И, еще не снимая корзины, соскочив с коня, огляделся и осторожно положил на
землю ружье.
Облака наверху поредели, но и звезды поблекли. Все предвещало скорое
утро. Молочйый туман полнил бескрайнюю долину, открывшуюся глазам. Он был
зыбок и легок и пребывал в непрестанном движении. А где же Эльбрус? Он
где-то и был, холод веял в его сильном дыхании, но сам он невидим. Легкое
чувство разочарования охватило молодых путников. Было совсем-таки холодно,
зябкая дрожь пробегала по телу.
Раевский непроизвольно зевнул и, мешая в одно зевок и улыбку, сказал
неразборчиво:
- Жалко, не прихватили и одеял... Хорошо бы прилечь. - Он был
порядочный соня.
- Да и другим чем недурно б погреться! - отвечал Пушкин, смеясь.
Настороженность покинула их, как только соскочили с коней. Изумительная
тишина стояла окрест, как бы пролитая с неба на землю и затопившая собою все
на десятки верст. Не то чтобы не было только видно и слышно людей, но больше
того: было само по себе, как особая какая-то реальность, - безлюдье.
Молодой аппетит пробудился. Намолчавшись, хотелось и поговорить, и оба
они, развеселившись, присели на корточки и стали выпотрашивать корзину.
Старый казак, не спеша перекрестившись, присоединился к их трапезе. От
молодых господ он и тут никак не отставал. На короткое время, выпивая,
закусывая, оба молодых человека почти вовсе забыли о цели своего
рискованного путешествия. Но, нечаянно обернувшись, Пушкин стремительно
вдруг поднялся и почти закричал:
- Николай! Посмотри же... Он к нам идет!
- Кто? Где? - И Раевский вскочил по-боевому.
В свете бледного раннего утра, едва выделяясь из молочных туманов, как
из зыбких ночных своих риз, белоснежный старик, красавец и великан,
проясняясь, очерчиваясь с каждой секундой все полней и мощней, действительно
как бы летел им навстречу. Он был необычен. Обе вершины его, к которым
глаза, любуясь, привыкли давно уже, - "вот это и есть сам Эльбрус!" - были
теперь только как главы, венчавшие его исполинское тело, одетое едва до
половины в грандиозный снежный кафтан. Был он огромен и вместе с тем легок
необычайно - воздушными своими пропорциями; и как же тонки и нежны линии
скатов, как хрупка и светла вся его снежная масса! И хотя поразительно было
это ощущение стремительного его приближения, почти гармонически
музыкального, но тотчас же оно стало казаться и единственно верным,
естественным.
Одновременно во всей своей сказочной ширине развертывалось и
открывалось безмерное пространство, казавшееся одною долиною бледной
дымящейся мглы, постепенно также светлевшей.
Чем Эльбрус становился видней, тем казался он ближе, но чем шире,
полнее открывалась долина, тем ясней становилось, как он был далеко! Но вот
движение кончилось, и глаза, удивляясь обману, которому они поддались,
созерцали теперь эту чудную глыбу на огромном отдалении. И как спокойно и
величаво стояла она над морем тумана или облаков, казавшихся сверху туманом!
- А влево... гляди! у Пушкин невольно сказал это шепотом.
Влево глядела причудливо вырезанная гряда снежных вершин. Как взмах
сабли, замыкал ее врезавшийся в небо Казбек.
И вот - началось; и вот - продолжалось. Пала заря на снега, и
зарозовели снега все возраставшим румянцем и засинели сине-сине на западных
склонах. А потом пало первое солнце на вершину Эльбруса, и она засияла под
солнцем, как сама радость. И запестрели и расцветились другие вершины, а от
Эльбруса легла синяя долгая тень:
Так все играло и переливалось на юге, но как хорошо было и к северу!
Уже привычные, ставшие почти что родными, как огромные стога (вспомнилось
первое впечатление), стояли там перед Пушкиным домашние вершины Пятигорья и
другие их родичи. Солнце их еще не коснулось, они казались совсем близкими,
и почти ощутимо веяло от них дыханием утренней прохладной росы. На западе,
вдоль Бугурустанской гряды, серебром заблистала изогнутая лента Подкумка:
было похоже, что истоки его начинались от самого неба. Глядеть бы, глядеть
не отрываясь...
Через какое-то время усталость и сон взяли, однако, свое, и молодые
путешественники, забыв осторожность, решили часок подремать. Так, поеживаясь
от холода, близко прижавшись друг к другу, они быстро и сладко уснули.
Завтра уже уезжать! Это их тайное путешествие и было последним
впечатлением двухмесячного пребывания на Кавказе: что-то огромное и
прекрасное в нем были слиты в одно.
Пушкин в тот день не хотел ни минуты грустить. Так никому ничего оба
они и не сказали. Пушкину легко было хранить эту тайну о незабываемом утре в
горах; как зародилась она в безлюдье и тишине, так и пребывала нетронутая.
Но отличное его расположение духа было видимо всем. Эту свою чистую радость,
скрытую в ее первоисточнике, он хранил про себя, но тем подвижнее был он на
людях и тем больше шутил, тем громче смеялся.
На прощанье Мария пила у источника, слушая Пушкина, глядя то на него,
то на кипящий нарзан, как десятками тысяч выкидывал он свои пузырьки,
неугомонный, живой, неиссякаемый.
Александр поймал ее взгляд и к ней подошел.
- Вы мне что-то хотите сказать? - спросил он ее доверительно. (Отец
стоял в стороне.)
- Вы угадали, - отвечала Мария так же негромко. - Я хотела сказать,
что вы похожи... Ну да... что вы сами - как этот нарзан!
И она покраснела, сконфузилась, но не убежала, как делала это почти что
всегда. Напротив того, она посмотрела ему прямо в глаза. И в глазах ее не
было смеха, улыбки. Они глядели открыто и прямо и были серьезны.
Глава третья
НОВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
Предстоящее путешествие к морю и дальше - берегом моря весьма занимало
Пушкина. Путь вдоль Кубани не был похож на спокойное передвижение в мирных
южных степях. На Кавказе не прекращались столкновения с горцами, и
настороженная военная обстановка входила в быт, ставший уже привычным. Самые
приготовления к этой поездке напоминали настоящие сборы в поход. Целый отряд
из шестидесяти казаков, на отличных, не рослых, но как бы отлитых сильных
конях, должен был охранять генерала и весь его поезд. Мало того, медленно
громыхала за ними заряженная небольшая пушка с зажженным фитилем. Все было
изготовлено к немедленному бою, если понадобится.
Пушкин был даже немного разочарован, что боя так-таки и не вышло. Время
от времени в большом отдалении возникали на фоне зари привычные уже
очертания одинокого всадника с широко раздвинутыми буркой плечами: конь
вздыбил голову, узда коротка, косо торчит островерхая шапка - все это слито
в одно, и хвост позади стелется по ветру... Бери карандаш и рисуй! Но
возникшее это видение постоит так минуту, застыв, потом повернется вокруг
воображаемой оси и станет едва различимою черной горошиной, и горошина эта
скатится за горизонт...
Внезапно раздастся и гулко прокатится одинокий выстрел. Это кто-нибудь
из казаков разрядил не столько ружье, сколько накопившуюся тоску ожидания.
Впрочем, было это отчасти и простою забавой, и скоро Раевский распорядился
ее прекратить.
И все же ночью, на бивуаке, когда зажигались костры и ружья ставились в
козлы, когда к дыму от хвороста примешивался запах солдатского
отдохновенного рациона - сала на сковородке и терпкой махорки, когда голоса
многих людей, не теряясь каждый в отдельности, сливались меж тем в общее
чуть приглушенное, но все же свежее по холодку рокотание - вот тогда-то и
наступало то особое внутреннее состояние, в котором ожидание,
настороженность, готовность, приподнятость были сжаты в одно; быть может,
точнее всего здесь было бы слово упругость - в применении не только к
физическому состоянию, но и ко всему строю души.
Пушкин ехал уже не в экипаже; небольшою, но статной фигурой его на коне
и Зара, и девочки могли любоваться теперь сколько угодно. Чувство
выздоровления не покидало его. Ему так не пристало хворать, и вот - засыпал
и просыпался с радостной мыслью: здоров!
Он иногда отставал от общего поезда и, пришпорив коня, горяча его также
уздою и голосом, делал довольно далекие отлучки по сторонам на свой
собственный риск и страх. В эти минуты, как бы лихо ни скакал боевой его
бравый конек, мечты седока, как у мальчика, удравшего из дому, уносили его
много дальше... Как ветерок, летели они, беззаботные, полные сами собой, и,
как сказки, что слушал ребенком, о Бове и Еруслане, были исполнены
приключений диковинных.
Далеко стороной обогнав весь отряд, он давал отдых коню, наезжая лишь
на отары овец, огибая лениво-неутомимых горбатых верблюдов, и медленно,
важно, как воин, выполнивший ответственное задание, ехал навстречу своим.
Поровнявшись с каретою девочек, розовый и оживленный, он делал
серьезное и почтительное лицо и деловито склонялся к опущенному окну:
- Честь имею доложить: дорога очищена от неприятеля!
Раевский-отец не одобрял этих пушкинских вылазок, но ничем этого не
выражал; девочки же были от них в полном восторге, и даже серьезная Мария не
думала их запрещать.
Ехали основательно, не торопясь. На остановках часто беседовали.
Генерал, хорошо отдохнувший и подлечившийся, доволен был тем, как протекла
поездка; путеществие это и, в особенности, полувоенная обстановка его
молодили: годик за годиком не без удовольствия скидывал он по дороге. В нем
просыпался старый кавалерист, и как-то под вечер он поманил к себе одного из
казаков, лошадь которого давно уже ему приглянулась.
- А ну-ка...
Казак понял тотчас - с полуслова, с полудвижения и, как яблоко с
дерева, мягко скатился на землю.
- Прикажете вашего вороного седлать, ваше высокопревосходительство? -
спросил он, себя самого проверяя.
Раевский повторил едва уловимое движение пальцем к серому мерину.
- А это есть лучший конь между казачьих коней, - заговорил казак,
сильно обрадованный тем, что так точно с самого начала понял распоряжение
генерала; своим конем он гордился. - Изволите сесть, ваше
высокопревосходительство?
- Поедешь со мной, - ответил Раевский и занес ногу в стремя.
Казаку тем временем подвели в поводу другого коня.
Степенно, пробуя лошадь, Николай Николаевич выехал -в голову своего
небольшого отряда. Так он и следовал некоторое, недолгое, время, потихоньку
горяча коня, но не давая ему воли, держа повод накоротке.
Дорога была пыльна и пряма; низкое солнце тепло золотило по обочинам
жесткие, уже слегка уставшие за лето травы; мягко дышали, чуть розовея,
облака на закате; ветер навстречу плыл легкий и ровный, зовущий. И вдруг,
угадав свою молодую минуту, Раевский дал шпоры и вихрем понесся вперед...
Дамы невольно легонечко ахнули: так это было красиво и, хоть ожидали, -
совсем неожиданно. Пушкин слегка побледнел и закусил крепко губу, чтобы
сдержать себя, не поскакать следом за ординарцем, на какую-то долю секунды
все ж запоздавшим. Через немного мгновений кровь с новою силой ударила в
запылавшее его лицо. Медленно он подъехал к карете и, поймав восхищенный
взгляд Марии, сказал ей:
- Мария, вашего отца я люблю.
Мария в ответ ничего не сказала, но у нее дрогнули губы.
Раевский не думал ни об эффекте, который мог произвести, ни о том,
достаточно ли окреп после болезни и не даст ли себя знать старая рана в
руке; он просто слушал, как в нем нарастает горячее молодое желание, и
отдавался ему... Но когда наконец он помчался вовсю, вздымая за собою
длинное розовое облако пыли, к нему, уже совершенно без дум, просто
вернулась настоящая молодость. Он понимал теперь Пушкина; в этом порыве он
был сейчас ему равен. И когда, насытив движением себя и коня, он возвращался
назад уже ровным, размеренным шагом, а волосы, выбившись из-под фуражки,
слегка щекотали его у виска, он - позабыв и чин, и года, и то, что на
Пушкина про себя, случалось, подварчивал, - не то чтобы разрешил себе эту
шалость или вольность, а просто она родилась у него непроизвольно. Генерал
направил коня прямо к нему.
- Честь имею доложить, - сказал он, сдерживая улыбку, - дорога очищена
от неприятеля.
И у Пушкина засветились глаза, когда он услышал этот самим им
придуманный рапорт. Он ничего даже не нашелся сказать.
Зато Мария, сидевшая в карете у самого окна, выпрямилась, как
насторожившаяся птичка. Ее полудетское сердце дрогнуло как-то по-новому. Она
любовалась отцом, и, через него, по-особому мил показался и Пушкин: может
быть, больше, чем мил... Но она не хотела даже и немых этих слов. Руки ее
поднялись, кисти легли одна на другую и так, помедлив мгновение, упали опять
на колени.
А разговоры на остановках... О чем?
Опустелые аулы по дороге, покинутые отдельные сакли, рассказы казаков,
побывавших в боях, - весь быт этих сторожевых станиц, где половину дня
проводят верхом на коне в ожидании очередного набега в постоянной готовности
драться - и защищаться, и нападать, - живые легенды об офицерах, пойманных
на аркан и увезенных в дальние горы в ожидании выкупа, - все это дышало
сегодняшним днем, было живою историей. Имя Ермолова было у всех на устах;
вспоминали Бакунина и Цицианова, погибших в боях, грозного Котляревского....
Куда ни взглянешь - гробницы, курганы, и чем ближе к Тамани, тем чаще они.
Эти скопления их и вереницы напоминали собою своеобразные летописные строки.
Большинство надмогильных сооружений являлись, конечно, просто-напросто
памятью о людях, умерших обычною смертью... Но были средь них и другие,
говорившие явственно, какие и в древности здесь кипели бои.
Раевский и Пушкин, как два государственных мужа - еедой и юнец, -
нередко вели между собою беседу о задачах России на Востоке, о возможности
безопасной торговли с Персией и о других важных предметах.
Еще на Горячих водах вместе с Николаем Раевским, Пушкин побывал как-то
у чиновника английской миссии в Тегеране Виллока. Первые приветствия,
затверженные еще по дороге, были сделаны гостями по-английски. С любезной
улыбкой Виллок им отвечал таким же приветствием на ломаном русском языке.
Это было верхом любезности со стороны представителя нации, не признающей
никаких других языков, кроме своего собственного. Но тотчас же все три
собеседника с одинаково понимающею улыбкой перешли на французский, так как
дальнейшие возможности свободного разговора были почти исчерпаны. Пушкин
потом, смеясь, говорил, что у него, правда, было кое-что еще про запас: он
мог недурно мычать по-английски, а то неразборчиво что-нибудь и пролаять, -
"как это отлично умеет делать мисс Мяттен..."
Беседа была занимательна. За сдержанностью англичанина молодые русские
гости уловили, однако, какие огромные интересы у Англии на Востоке. Видимо,
что-то хотелось ему разузнать и о русских намерениях. Но на осторожные
любопытствующие вопросы английского дипломатического чиновника они отвечали
тоже как дипломаты, - со светскою, ничего не. говорящею вежливостью. Наконец
англичанин, видимо, обманутый в ожиданиях, довольно-таки откровенно зевнул,
широко раздвинув при этом мощные челюсти, и показал без стыда желтые зубы.
Гости взглянули на это симпатичное зрелище, покосились один на другого и
поспешили откланяться. Дорогой друзья громко над ним хохотали.
Как бы, однако, Александр был удивлен и взбешен, когда бы узнал, что
через несколько дней местный служака-майор уже доносил об этом их посещении
главному начальнику края. Но Пушкин об этом так никогда и не узнал.
В беседах с генералом Раевским этой же темы: Россия - Восток, касались
они неоднократно, и разговор их, не угасая, затягивался порою настолько, что
приходилось напоминать генералу о завтраке.
Бывало и так, что посредине разговора Раевский вдруг останавливался,
замечая, что этот столь молодой человек не только светски поддерживает
беседу, касающуюся первостепенных интересов отечества, но истинно в ней
заинтересован и высказывает разумные, а подчас и оригинальные суждения.
Генерал хорошо знал и оду "Вольность", и дерзостные эпиграммы Пушкина:
сам он далек был от этого "либера-листического" образа мыслей, но
чрезвычайно ценил отважную открытость Пушкина и то, что от себя самого он не
отрекся. Теперь же, сверх того, приятно ему было видеть в этом
свободолюбивом юноше искреннего и пылкого патриота. Случалось, что Пушкин
заносился в воинственном угаре даже, может быть, чересчур далеко, но тут же
и остепенялся. И наряду с упоением боя, как представлялось это в мечтах, он
опять и опять искал смысла войны и государственной ее необходимости, с
которой нельзя не считаться.
Уже не во время беседы, а позже, перед отходом ко сну, лежа на своем
походном ложе, Раевский порою все еще думал о своем собеседнике. Вот, он
сказал: "Тут, где мы едем, война затихает, и, в сущности, генерал, наш
конвой, может быть, чересчур многочислен. А пройдут годы, и на всем Кавказе
настанет пора мирного труда". Да, в этих словах несоединимое - соединялось;
свободолюбие Пушкина и патриотизм каким-то особенным образом в нем
сочетались. Война есть война. Но сами народы могут жить в мире.
Для генерала тут не все было ясно и уводило к тем мыслям, которых он не
любил в себе допускать. Он всегда уважал солдата-противника, но не позволял
себе думать об ужасе всякой войны самой по себе: на войне эти мысли
равносильны военной измене. Он не стал бы терпеть этих мыслей и у других. Но
у Пушкина было иначе. Никчемные и расслабляющие мысли были чужды ему. Но
вот, очевидно, он думал и говорил: народ и народам желал он не вражды между
собою, а дружбы...
И Раевский начал припоминать строчку за строчкой недавнее пушкинское
стихотворение, слышанное им не от него самого, а от Николая, знавшего его
наизусть:
Во цвете лет, свободы верный воин...
Вот эта строка его беспокоила. Сначала война, но без всякой свободы, и
как хорошо, коротко, сжато:
