Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
...с обычдой насмешливостью ответил Александр
Николаевич. - А вот жаль, что ты не охотник.
- Нет, до людей я охотник, - быстро ответил Пушкин, снова смеясь.
И оба они пошли по направлению к дому.
- Будет охота скорей на тебя. Дамы ждут не дождутся. Все Пушкин да
Пушкин: "Когда ж будет Пушкин?"
- Я это слыхал уже.
До именин оставалось три дня, и пирогами еще не пахло, но двор уже весь
переполнен был экипажами. Оглобли, поднятые кверху, напоминали осенний
бурьян на заброшенном поле. Между людей шныряли собаки, и кучера громко
бранились.
Пушкин все это Еремя был крайне стеснен в деньгах. К тому же совсем
незадолго до отъезда прибыло в Кишинев отношение в Бессарабское областное
управление о взыскании с него старого петербургского долга - на кругленькую
сумму в две тысячи рублей. Бумага переслана была Екатеринославским
губернским правлением. , Пушкин Инзову жаловался:
- А отчего не послали ее на Кавказ, а после в Юрзуф, в Бахчисарай?
Непорядок! Она мне, как лодке, нес перерезала...
- Посмотрим... Поедешь, - отвечал ему Инзов, - а мы уж тут что-нибудь
выдумаем... - и обещал, кроме того, написать в Петербург чтобы жалованье-то
хотя б высылали.
Про Пушкина нельзя было все же просто сказать, что он жил небогато. Это
определение совсем не подходило. Он не тратил совсем ничего: нечего тратить!
Порой занимал; случалось, хоть редко, немножко выигрывал в карты; постанывал
к брату в письме: "Мне деньги нужны, нужны!" Питаясь у Инзова или в гостях,
редко за свой счет & трактире, особенно остро он ощущал недостаток в одежде
и обуви. В сущности, только одна и оставалась приличная пара... И оттого он
ни за что не позволил выбежавшему навстречу лакею взять свой чемодан: не
слишком-то был он тяжел! А когда подоспел где-то замешкавшийся Никита
Козлов, Пушкин, от смеха давясь, громко его предупредил:
- Поосторожней неси. Не надорвись.
Денег из дому не слали. И невольно сейчас, моясь и переодеваясь, он
представил себе петербургскую: квартиру отца, как сидит он в халате у
письменного стола, опершись о подлокотни кресел и вертя в руках разрезальный
нож из слоновой кости, а Ольга стоит перед ним, держа очередное письмо
брата. "Но чего же он хочет? - говорит отец, переходя на самые высокие ноты:
это всегда у него и оборона, и наступление. - И чего вообще все вы от меня
требуете? Что мне - халат свой продать, обстановку? Я делаю все, что могу.
Кто может меня упрекнуть? Я пишу ему любезные письма... (Писем он не писал.)
И, наконец, я же ведь не отрекаюсь от блудного сына..."
Тут Александр, моясь и фыркая, живо представив себе и фигуру, и
интонации в очередной декламации отца, расхохотался так весело, как давно не
случалось. "В Киев - да, непременно - поеду! Но, кажется, и здесь хорошо!"
Издали, с лестницы, слышался шум голосов, женские возгласы, и им
овладело забытое ощущение петербургской его молодой и беззаботной жизни.
Еще когда проходил через залу, чтобы подняться сюда, произошла у него
забавная встреча. Нарядная девочка с милым и нежным лицом, бежавшая на
носках через комнату, внезапно остановилась, заметив его, и, тронув слегка
концы белого платья, уже готова была присесть в реверансе, но так и застыла
в изумлении. Он издали, по невольному движению ее губ, разгадал безмолвное
восклицание: "Пушкин? так вот он какой!" И, повинуясь охватившему его
шаловливому настроению, он сделал ей смешную гримасу. Девочка от
неожиданности выпустила платье из пальцев, сомкнула ладони и опустилась на
пол от затомившего ее беззвучного смеха. Тогда он и сам заскользил по
вощеному паркету, как если б бежал на коньках.
- Адель! Адель! Иди скорее сюда! - услышал он, как по-французски
кто-то ее позвал из-за дверей.
Произношение выдавало природную француженку, и, обернувшись, Пушкин
успел различить в распахнувшейся двери легкую чью-то фигурку, взбитые локоны
и изящную ручку, отягощенную кольдами; быстрый женский взгляд сверкнул на
него с любопытством. Кажется, это была жена Александра Львовича, старшего из
братьев Давыдовых. :
Когда наконец кончил он свой туалет, сейчас же его охватила вернувшаяся
к нему привычная светская легкость, как на балах в Петербурге; глаза
заблистали, и по скрипучим ступенькам он стал сходить с лестницы.
Александр Львович, огромный толстяк с большим животом, не покорным
жилету, снисходительно, с высоты своего величия, представил его своей жене
Аглае Антоновне. В глазах у нее мелькнул веселый огонек.
- А я вас уже видел, - минуту спустя болтал с нею Пушкин, едва толстяк
отошел. - И сразу узнал. Вы точно такая, как я вас себе представлял. Я о вас
много дорогою думал.
Впрочем, все это он говорил, ни минуты не думая, что она может
поверить. Это была обычная легкая болтовня, а .эта тридцатилетняя
хорошенькая женщина, миниатюрная и грациозная, как фарфоровая куколка, с
задорно вздернутым носиком и кокетливою улыбкой, конечно, привыкла к
подобным невинным шуткам. Впрочем, Пушкин свой комплимент произнес отчасти и
в пику ревнивому супругу, покровительственное отношение которого его
раздражало. И все же пустяки эти создавали сразу между молодою хозяйкою и
гостем какую-то условную легкую близость, и за обедом они несколько раз
взглядывали друг на друга, как будто меж ними уже была некая маленькая
тайна.
Адель заняла место рядом с матерью, и на нее Пушкин глядел совершенно
иначе, чем на ее мать. Впрочем, и девочку было не узнать. Она сидела за
столом, как большая, держась несколько преувеличенно прямо. И лицо у нее -
не просто детское личико. Чистая линия лба и чуть косой разрез глаз
создавали незабываемое своеобразие; узкие плечи и тонкая шея едва
формирующегося подростка дышали тихой и ясной ранней весной. С разбегу ей
сделал гримасу, а сейчас глядел на нее почти с робостью, как если бы даже и
взглядом можно было что-то спугнуть невозвратимое, неповторимое, как самое
детство.
Так нередко возникали у Пушкина своеобычные отношения с людьми, с
которыми за четверть часа до того он даже не был знаком; порою это случалось
и с первого взгляда.
Перед тем как садиться за стол, он все поглядывал, где же Раевский -
Николай Николаевич. Генерал вышел из внутренних комнат с престарелой
матерью, когда почти уже все были в сборе. Орлов тотчас к нему подошел, и
они на глазах у всех обнялись. Пушкин не смел этого сделать, хотя чувство
его толкало к тому. Николай Николаевич приветливо ему улыбнулся, добро пожал
ему руку и представил матери. Орлов был давно уже с нею знаком.
Сидя теперь за столом, Пушкин, конечно, был занят не одними лишь
дамами, он озирал и все общество, живо, легко схватывая общую картину. Здесь
не было ни чинности званого петербургского обеда, ни некоторой
безалаберности кишиневских пиршеств, - тут господствовали непринужденность,
свобода и тот особый тон простодушия, какой-то домашности, который Пушкин
ценил и любил и которым так наслаждался, едва ли не впервые в жизни, в
Юрзуфе у Раевских.
За столом, вперемежку с помещиками и забавными дамами их, блистало
немало военных мундиров. Александр жадно глядел и на этих еще совсем молодых
офицеров, стараясь прочесть в их манерах, во взгляде скрытые думы. И
вправду, казались они какой-то иною породой людей. Раевский был всех много
старше. Пушкин невольно сравнивал эти два поколения.
С теплым чувством почтения, столь для него редким, взглядывал он на
генерала Раевского, сидевшего рядом со старухою матерью. Лицо у Николая
Николаевича показалось ему немного уставшим, летний здоровый загар отошел,
ясней выделялись морщины у поседевших висков.
И Пушкину вспомнилось, как впервые увидел Раевского на лубочной
картинке, где изображался подвиг его в Отечественную войну двенадцатого
года: генерал, взяв за руку своих сыновей Александра и Николая, бывших
совсем еще мальчиками, вышел с ними под обстрел неприятеля и крикнул
солдатам: "Вперед, ребята, за царя и за отечество! Я и дети мои, коих
приношу в жертву, откроем вам путь!" Пушкин отчетливо помнил, как еще
мальчиком глядел он на эти лубки и как по спине его пробегал ощутимый
холодок восторга.
Правда, героическая брань эта давно отшумела; правда и то, что
отношение к царю и у Пушкина, и у всей молодежи резко теперь переменилось, -
но геройство Раевского от того не поблекло. И разве в нем не остались все те
же храбрость, честь, прямота? И то, что недавно узнал про него от Орлова:
царь хотел возвести его в графское достоинство. Раевский ответил ему тем
девизом, который во Франции провозгласил один из Роганов: "Царем быть не
могу, герцогом быть пренебрегаю, я - Роган!"
И эти, молодые знали войну... Но настоящая, их война еще впереди. Будут
и там свои испытания... Как Они выдержат их? Пушкин взглянул на Орлова.
Спокойный и ровно оживленный, он любезно беседовал с соседями. Но в ясных
выпуклых глазах его Пушкин читал и задумчивость, которую не трудно было
разгадать. И все же Александра сейчас занимало другое. В первый раз с такою
отчетливостью почувствовал он, какое своеобразное место занимает Михаил
Федорович Орлов между другими его знакомыми и приятелями-военными... Он был
самый старший среди молодых, но одновременно и самый младший из старшего
поколения. Куда же он ближе и что для него больше характерно?
По отношению к старшим и младшим в этом кругу Пушкину все было ясно.
Раевского, Инзова он почитал, как чудесных и истинно ему милых людей;
Раевский к тому ж был и настоящий народный герой. С Охотниковым и другими
молодыми офицерами, с которыми сблизился в Кишиневе, роднило его общее
восприятие жизни. С ними было легко и все с полуслова понятно. Как же с
Орловым? Часто тот говорит ему "ты", а Пушкин его величает на "вы"...
Какая-то грань отделяет его от прочих. Раевский и Инзов - там явное
старшинство, здесь - что-то другое. И Михаила Орлов - истинный воин; и
Михаила Орлов по взглядам своим не отделим от молодежи; но у Михаилы Орлова
есть нечто свое, что его отделяет от тех и других и, пожалуй что, - так и
надо это сказать, - выделяет его между другими... возвышает над ними.
Орлов - государственный ум и прирожденный государственный человек, если бы
дали ему настоящую власть. "Я чувствую в себе больше способностей, чем могу
применить в моей обстановке", - это его собственные слова. И при этом никак
не думал он ни о карьере, ни о почестях. Как бриллианты бывают чистой воды,
так и Орлов был чистой воды человеком. В этом Пушкин отдавал ему должное.
Но не было в нем ни озорства, ни молодого задора, цветения не было...
("Какой же тогда он жених!" - именно что с озорством подумалось Пушкину.) Но
даже не это, а вот чего у него нет, так это взгляда rfa жизнь не сверху, а
снизу, что есть и у Охотникова, и у других. Он молод, но он генерал уже с
двадцати шести лет, и как давно уже он распоряжается,Вот Пушкину не только
нечем распоряжаться, но он и вообще не у дел... ("Так, с другой стороны,
какой же и я-то жених!" - И стремительно выпил рюмку вина.)
Все эти мысли сжато и быстро проносились у него в голове, перебиваемые
еще более быстрыми "интимными" мыслями, скорее похожими на мгновенный укол,
чем на полет, "бановник! Вельможа!" - Пушкин способен был и на минутную
несправедливость.
Как-то спросил он Орлова, слегка раздраженный его достойным
спокойствием:
- Вот вы говорите: "Жить с пользою для своего отечества и умереть,
оплакиваемым друзьями, - вот что, достойно истинного гражданина". Ну, а
умереть за отечество?
- Жизнь моя к тому бывала готова не раз, - с большой простотою ответил
Орлов.
Пушкин смолчал: ответа не было убедительней. Но оп думал, спрашивая, о
другом, к чему готовы были, он это чувствовал, многие из молодых; или это
чуждо Орлову?
"Не буду я больше думать о нем", - прервал сам себя Пушкин и тотчас
обменялся улыбкой с Аглаей Антоновной. "Однако действительно, кажется, занят
он мною, - подумала та. - И какой он живой и смешной!"
Обед между тем, как костер, разгорался не сразу, но уже потрескивали в
разных местах, подобно загорающимся сучьям, отдельные восклицания, смех. Еще
немного, и все сольется в единое шумное пламя.
Стол возглавляла хозяйка, семидесятилетняя барыня, в темной наколке из
кружев. По левую сторону от нее сидел генерал Раевский, ее первенец и
единственный сын от первого брака. Садились за стол не по чинам, и Пушкин
расположился, - впрочем, по указанию, - неподалеку от них. В этом тоже было
нечто приятное, ибо тем самым он здесь пребывал отчасти как свой. Время от
времени до него доносились отдельные фразы из их разговора. Однажды
прислушался он и повнимательней.
- А правда ли, маменька, - говорил Николай Николаевич, склоняясь к
старушке и поднося к губам длинные ее пальцы, как бы тем самым предваряя ее,
что последует нечто интимное; при этом лицо его, открытое, но немного
суровое, теплело в улыбке. - Правда ли, что вы уже готовились стать матерью,
а еще игрывали в куклы?
- Ах, мой дружок, - возражала она, отводя в сторону вилку, чтобы
случайно его не задеть, и отвечая поцелуем в голову на поцелуй руки, - а вся
жизнь не есть ли игра, и люди - не куклы ль в умелых руках, привыкших к
игре?
Сын почтительно-весело ей возразил:
- Что до меня, я, как и в детстве, всю жизнь играю в солдатики!
- Ты шутишь, а я говорю вовсе не в шутку. Великое дело - уметь в эту
игру, о которой я говорю. Мы это знали, умели, а вы забываете, у вас теперь
в голове, видишь, u-de-ui Ты хотя бы Василия Львовича, взял труд, пожурил.
Да и все эти приятели ходят возле греха.
И она повела еще быстрым насмешливым взглядом по молодым офицерам.
- Не печальтесь, мамаша! - весело крикнул ей, расслышав последние
слова, младший из Давыдовых, Василий Львович. - Вы уповайте на Александра
Львовича. Старший мой братец верен отцам: он только и ходит, что возле
стола. Да и сейчас: поглядите, как вдохновился, как вник.
Все слышавшие этот возглас весело рассмеялись и невольно перевели
взгляд на Александра Давыдова, который столь усердно трудился над залитою
жиром индейкой, что не только ничего не слыхал, но вряд ли и вообще в эту
минуту что-либо другое способен был воспринимать. Жирные плечи его, как
эполеты, свисали над белой большою салфеткой, закрывавшей лишь верх его
груди, ворот и галстук; ниже валами вставал огромный живот, который ему jie
мешал лишь по многолетней привычке. Птиц иногда ели руками, беря деликатно
ножку иль крылышко, но Александр Львович позволял себе много больше: шумно
он грыз сладкие кости, жевал их, высасывал мозг, а остатки выплевывал к себе
на тарелку; губы и пальцы его блестели от жира, он их, не стесняясь,
облизывал и только потом уже комкал салфетку у подбородка. Тут до идей
действительно было далековато.
Заметив наконец, что по какому-то поводу стал центром внимания, толстый
Давыдов шумно откинулся, двигая кресло, в котором сидел, еще раз покрепче
обтер себе рот в уголках и возгласил:
- Нет лучше домашней индейки! Те дураки, кто живет в Петербурге. Не
правда ль?
И, посмеявшись своему остроумию, поманил доверительно старика
дворецкого: л
- А нет ли на кухне еще? Погляди.
Когда в комнате засинели ранние сумерки, лакеи зажгли высокие свечи - и
на столе, в канделябрах, и по стенам, в бронзовых бра. Хрусталь засиял, и
тени, пересекаясь, легли на скатерти и на тарелках. Лица при свете огня
изменились: женские стали таинственнее, мужские - значительней. В группах
молодежи звенели бокалы, и Пушкин различал негромкие, но одушевленные тосты
за свободу и за карбонариев, восставших в Неаполе. Офицеры в неверном свете
свечей казались ему заговорщиками. Пили иносказательно за тех и за ту, но
сидевший с ним рядом молодой человек, немного постарше его самого, это
иносказание пояснил.
- Чтобы хозяйку нашу не раздразнить, а так - все понимают, - добавил
он сдержанно-тихо.
"Понимаю и я, - подумалось Пушкину, - конечно за ту - "Русским
безвестную..."
- Неаполь далеко, - невольно промолвил он вслух. - Не худо б и нам.
Он вспомнил Липранди, у которого было намерение идти волонтером в
итальянскую народную армию, и хотел тотчас рассказать об этом соседу, но,
встретив ясные глаза его, как бы запрещавшие много болтать, он почел это за
особый доверительный знак, и у него стало в груди горячо. Ему казалось, что
еще немного - и его пригласят на заседание, где для него откроется заговор,
планы, и его привлекут в число заговорщиков... В Петербурге не то. В
Петербурге отмалчивались или отрицали все начисто. Здесь люди иные: дальше
от трона, открытее мысли и действия!
Пушкин редко пьянел от вина, но весь этот вечер, длившийся свободно,
легко и после обеда, многолюдное общество, нарядные женщины, милые лица
Раевских, шутки и тосты, счастливое сознание, что он не в Кишиневе, и
особенно ощущение близости чего-то необычайного, что отныне войдет в его
жизнь, - все это пьянило сильнее вина.
Он вел разговор и с соседом своим по столу, старым знакомцем - Иваном
Дмитриевичем Якушкиным, с которым встречался еще у Чаадаева в Петербурге.
Первая эта их встреча едва не началась со столкновения. Знакомясь,
Якушкин назвал свою фамилию. Вчерашний лицеист сделал вид, что расслышал
так: "Я - Кушкин", и с бойкостью возразил, вдобавок еще, как бы ослышавшись:
- Позвольте, однако ж... Но ведь это я - Пушкин!
- Я имею удовольствие знать, что вы Пушкин, - последовал ответ, хоть и
безукоризненно вежливый, но дающий понять, что шутка не была принята.
Шутка была не принята, но все же обиделся больше не новый знакомец, а
сам Пушкин: доселе он был так избалован, что каждое его слово принималось с
восторгом. Он поглядел снизу вверх на своего собеседника, готовый на самый
резкий ответ; кровь уже кинулась в голову. Но к ним подошел Чаадаев, Пушкин
взглянул в спокойные его, твердые глаза, столь далекие от всяких житейских
страстей, что при нем погасала всякая возможность личной ссоры, и
ограничился тем, что сердито спросил, отходя с Петром Яковлевичем: кто же,
собственно, этот дерзкий молодой человек в штатском?
Чаадаев, по обычаю спокойно и рассудительно, в ответ рассказал недавнюю
новость про вышедшего в отставку юного штабс-капитана Якушкина; как он
вызывался в Москве покончить с императором Александром... Молодежь толковала
тогда о бедственном положении, в котором находится Россия. Читали письмо
Трубецкого, что царь ненавидит и презирает Россию, хочет несколько русских
губерний присоединить к Польше и самую столицу перенести в Варшаву. Все были
возмущены и крайне возбуждены. Когда же волнение достигло высшего предела,
Александр Муравьев заявил, что царя надо убить, и предложил бросить жребий.
Тут-то Якушкин и выступил. "Вы опоздали!" - воскликнул он. - Я решился без
всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести".
- Вот молодец! - воскликнул, загоревшись, Пушкин. - Я тотчас побегу
пожать ему руку.
- Породите, - все так же спокойно остановил его Чаадаев. - Ему не
следует об этом напоминать. Его и тогда едва успокоили и отговорили. Вы ведь
играете в шахматы? Так он, между прочим, сказал, когда пытались его охладить
и уверяли, что он назавтра одумается и сам: "Вы говорите - одумаюсь, но я и
сейчас совершенно спокоен. Хотите, сыграем в шахматы, и я вас обыграю!"
Так Чаадаев и самого Пушкина успокоил. Тот засмеялся:
- После всего вами рассказанного я и сам готов получить от него мат и
обещаю, что не буду сердиться!
Встретившись здесь, тотчас они оба вспомнили это первое их знакомство и
как забавно оно состоялось.
- Аи действительно, кто ж вас не знал? Да и здесь - кто же не знает
здесь Пушкина и его горячих стихов?
Якушкин с тех пор изменился. После обеда он рассказал, как поселился в
деревне, в Смоленской губернии, и сел на хозяйство. Деревенская жизнь на
него наложила свой отпечаток. Он и сам теперь говорил куда как спокойнее и
деловитей, лишь изредка вскидывая на соседа прямые глаза, об уединенной
жизни своей в сельской глуши и о планах освобождения крепостных.
- Поляки теперь, кажется, нам не угрожают, жизнь стала прочней. И вот
я им, крепостным, предлагаю, что отпущу их на волю. Толкую им это, а они мне
в ответ всё одно да одно: мы ваши, а земля наша.
- А вы хотели бы, чтобы земля была ваша, а они... свои? - живо
возразил Пушкин, быстро схватывая суть положения.
- Я хотел, чтобы они стали свободными, а не крепостными. Состояние
крепостных есть состояние, позорящее и их и меня; главное благо - свобода.
- Вы правы, конечно. Свобода есть первое благо. Но чем же им жить?
Якушкин немного помедлил, как бы решая про себя, рассказывать ли: не
вышло бы чего-нибудь похожего на то, что он рисуется своим благородством.
Но, поглядев на Пушкина, все же открылся:
- Я начал с того, что уменьшил им барщину наполовину. Я учу их детей,
да и взрослых отучил кланяться в ноги и стоять передо мною без шапки.
Пушкин слушал с живым интересом; уважение к собеседнику светилось в
глазах его.
- Ну, а землю... Я им хотел предоставить безо всякого выкупа в их
полную собственность и усадьбы их, и скот, и имущество. Что же до
пахотной...
Тут Якушин раздумчиво качнул головой, как бы сам себя спрашивая: "Ну, а
совсем без земли... и помещику как же и чем существовать без земли?" Пушкин,
казалось безмолвно его понимал, и собеседник закончил:
- Что же до пахотной, то я хотел так: половину обрабатывать
вольнонаемным трудом, а половину сдавать им в аренду...
- И на чем порешили?
- Я стал хлопотать в Петербурге, а там об условиях не стали и слушать
и во всем отказали. Да и странно, пожалуй, было б чего-нибудь ждать...
И Якушкин, закончив эту невеселую тему, вдруг усмехнулся и вымолвил
пониженным тоном:
- А знаете ль вы, что я видел вас в Кишиневе?
- Когда? Каким образом?
- А вовсе недавно.
- Вы приезжали к Орлову?
- Я приезжал в Кишинев.
Так это для Пушкина и осталось загадкой.
В зале, полной гостей, вечером все танцевали. Пушкин произносил
эпиграммы: все знали их здесь, и все их хвалили.
Вина в столовой не убирали, и она не пустовала.
- Мы с вами не выпили, - сказал Пушкин, несколько захмелев и взяв под
руку генерала Орлова, чего обычно не делал. - Там пили все за нее. Выпьем и
мы...
- За будущую киевскую именинницу? - спокойно и просто произнес Орлов,
принимая намек. - Пойдемте.
Пушкин был этим доверием и прямотою совершенно обезоружен. Они дружески
чокнулись, и ему не захотелось более возвращаться в бальный зал. Он поднялся
к себе, накинул плащ и, незаметно спустившись, вышел из дому.
Ночь была крепкая, звездная. Схваченная легким морозцем, земля ложилась
под ногою упруго, как бы с охотой сама давая наступить на себя. В саду было
строго, прозрачно. Деревья не жались друг к другу, и им для раздумья было
довольно простора. Незаметно сошел он к реке, и в звездном ночном
полусумраке Тясмин показался ему немалой рекой. Движение ее скорей
ощущалось, чем было видимо глазу, и лишь у берегов тонкою певучею оторочкой
плескалась ночная вода.
Пушкин присел на берегу прямо на землю. Голова его была обнажена. За
отвороты рубашки холодок проникал и на грудь. Множество впечатлений
сегодняшнего дня находили теперь в тишине свое настоящее место. Как нынче в
столовой. Все на ногах. Беспорядок и шум голосов. Минута - и сели все в
стройном порядке, и тишина. Пушкин знал хорошо, как у него это бывает, и
очень это любил.
И вот - изо всей пестроты забавного и серьезного, внешнего и душевного,
громогласного и лишь отгадываемого, выделилась одна будто бы совершенная
мелочь: Якушкин был в Кишиневе, и он этого не знал... В Кишиневе! - где
через полчаса все новости знают во всех кофейных города.
И не кто-нибудь, а не знал даже он сам! Что это значит? Якушкин,
разговорившись, явно сказал ему лишнее. Что же от него скрывают и почему?
Да, острая память ему не изменила, она все сохраняла на случай и тотчас
подала.
У него лихорадка. Бахчисарай. Николай Николаевич ведет беседу с
татарами.
- Мы не скрываемся, ваше высокопревосходительство, паша-генерал, а у
шиитов не так, это - скрывание от страха. При встрече с суннитом всякий из
них должен себя выдавать за суннита. А если бы даже между десятью шиитами
замешался один только суннит, и в таком случае все девять должны выдавать
себя за суннитов...
Пушкина это тогда же поразило: как, однако же, сохраняется тайна! Но
ежели там мусульмане ее охраняют из страха, то здесь - ради чего? Между
своими? Неужели же могут подумать?., может кто-нибудь допустить?..
Пушкин почувствовал, как щеки его загорелись от гнева и возмущения. Он
быстро поднялся на ноги и зашагал вдоль темной реки, посыпанной звездами.
Ходьба его быстро успокоила и утомила. Он прошел, вероятно, немногим
более версты. Берег был крут, каменист. Там, где река загибала налево, на
том берегу затемнела скала. Стало похоже на теснину, ущелье. Он спустился
ближе к воде. Несколько сжатая на повороте, глухо она рокотала... Так, вот
именно так! Там, у плотины, ничего не заметишь, как бы нет вовсе движения,
похоже на пруд, а здесь как рычит! Но неужели же этот могучий поток - мимо и
мимо? И ему, неужели ему так вот стоять и - наблюдать?
Нет, не из страха. Это пустое! Да они, в сущности, и не скрывают, что
думают. Н
...Закладка в соц.сетях
