Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
... тут и
осели, - в Одессе, тоже при пестроте и веселости, главное было не в этом.
Основное обличив города определялось торговлей. Негоцианты бывали и за
столом Воронцова. Из Англии граф привез уважение к торговле, промышленности,
банкам. Будучи сам исключительно богатым, лично он никак и ни в чем не был
заинтересован. Он поощрял все это с государственной точки зрения. Благодаря
порто-франко, осуществленному здесь с девятнадцатого года, иноземные товары,
не облагаемые пошлинами, текли сюда огромным потоком, и не для одной только
России. Транзитом они распространялись отсюда: на запад - в Австрию, на
восток, через Кавказ, - в Персию.
Вдоль берега, где был предположен Приморский бульвар, наряду с
дворянскими особняками уже появлялись купеческие и банковские дома, не
уступавшие им по размерам и превосходившие по прочности и солидности
стройки. Много негоциантов жило и на других улицах города. Пушкин бывал в
нескольких таких домах, чаще всего у француза Сикара и серба Ивана
Степановича Ризнича. Знакомство с ними обоими завязалось в театре, где
Александр был завсегдатаем. У Сикара были обеды не частые, званы бывали
только мужчины. Он собирал интересный народ, за столом возникали живые
беседы, и бывать там было приятно.
У Ризнича общество было смешанное, и туда приходили запросто. Этот
бывший австрийский банкир, содержавший теперь в Одессе большую контору для
экспорта хлеба, дома держался как бы совсем в стороне. Веселой хозяйкою в
доме была молодая жена, двадцатилетняя Амалия Ризнич.
С Пушкиным это бывало, как если бы действительно амур спускал внезапную
свою стрелу и попадал прямо в сердце. И это было не потому лишь, что в жилах
текла страстная кровь его предков, это было и поэтически восторженным
восприятием красоты. Еще в Киеве он видел мельком одну такую красавицу,
которая на мгновение ослепила его. Это было как молния, упавшая в море:
Каролина Собаньская, сестра известного польского писателя-романиста. Он
виделся с ней и в Одессе, но никакого настоящего сближения между ними не
произошло, и не потому, - за что на нее косились в большом свете, - что она
была на положении незаконной жены, - какое до этого могло быть Пушкину
дело! - а скорее, быть может, потому, что этим мужем ее был ставленник
Аракчеева, карьерист и доносчик, граф Витт. Какой-то чудесный инстинкт
Пушкина оберег, да, по счастию, и сама Каролина Адамовна не слишком-то
выделяла русского поэта.
И какое другое все было с Амалией Ризнич! Она была совсем юной, и к ней
было бы смешно применить самое слово "дама". Она была весела, грациозна,
порою причудлива и во все вкладывала живость и страсть, ездила верхом,
увлекалась не только танцами, но и картами. Даже на улицах появлялась она в
мужской шляпе и полуамазонке с длинным шлейфом - высокая, гибкая, стройная.
Иван Степанович Ризнич, коммерции советник и крупный негоциант, был
одновременно и директором театра. Там, на спектакле итальянской оперы, он и
представил Пушкина жене.
Амалия Ризнич была итальянка, родом из Флоренции, с огромными дышащими
глазами: цвет их то сгущался до совершенной, полной синевы южного неба, то
постепенно смягчались они и делались матовыми, теплыми; трудно было от них
отвести и свой встречный взгляд. Пушкин был сразу ею пленен: "Улыбка уст,
улыбка взоров..." Все искрилось в ней, и все играло. И по цвету лица, по
живости и быстроте движений, казалось, она обладала чудесным здоровьем. Но
сама-то, видимо, знала, что жить ей недолго, и торопилась стремительно жить.
На другой день после театра Александр проходил мимо ее дома. Она стояла
на балконе и, улыбнувшись ему, вынула розу из темных волос и кинула вниз. Он
поймал ее на лету. Это походило на сцену из какой-нибудь итальянской оперы.
Очарованием этой благословенной страны веяло от нее. Пушкин жестом спросил,
можно ль войти, она приложила палец к губам и чуть наклонила голову. Он
понял, что можно, и понял, что войти надо тихо.
Так он стал бывать в ее доме, и притом не только на вечерах, когда
бывало много народу; он иногда сопровождал ее и на прогулках верхом и очень
часто после обеда поджидал, пока она переоденется, чтобы вместе с ним ехать
в театр.
Одесский театр главным фасадом был расположен прямо на море. Здание
было снаружи изящно, красиво - с фронтоном, колоннами; так же изящно,
просторно, светло и внутри. Ризнич была в театре как дома. И не потому лишь,
что муж был директором. Нет, итальянская музыка, итальянские арии, сама она
в директорской ложе нижнего яруса - все это было волшебно, точно и не
покидала родной своей страны, а вся эта нарядная, шумная, разноязычная
публика, каким-то чудом она - в гостях у нее, у хозяйки. Порою казалось все
это сном наяву.
К театру они иногда подъезжали на лодке, но особенно хорошо было
возвращаться по морю, когда свет от разноцветных фонариков, дрожа, отражался
в воде: совсем как Венеция! Музыка, море, любовь, красота...
Сложнее, трудней бывало на вечерах в доме Ризнич. Иван Степанович
принимал широко. Негоциант не хотел уступить самому наместнику, а кое в чем
стремился его превзойти. Если суда его грузились российской пшеницей, то из
Италии он получал апельсины, лимоны, миндаль и первый ими мог щегольнуть.
- У Ивана Степановича, - говорили, - все не как-нибудь: фрукты из
Мессины, жена из Флоренции...
Правда, что на вечерах этих Ризнич не только тщеславился, он не забывал
и о делах. Пушкин в это, конечно, совсем не вникал. Его томило другое. У
Амалии много поклонников, и это естественно. Но в кругу молодежи были и
пожилые, очень богатые люди, с ними играла она и в карты - азартно,
счастливо, а муж оставался при этом неизменно в тени. Так неужели ж она...
Неужели и впрямь деньги над ней имеют какую-то власть? Эта мысль мучила
Пушкина и придавала его чувству особенно острый, изнуряющий характер, ибо об
этом он не решался, не мог произнести с нею ни слова. Он и сам от себя гнал
эти гнетущие мысли. Но ему чудилось, что кто-то из этих людей, увлечься
которыми было никак уж нельзя, точно имел, и не скрывал этого, какие-то
особые на нее права...
Ревность снедала Пушкина. Он находил, что она подобна была какой-то
страшной болезни, которую не остановить, - чуме или лихорадке. Порою томила
она и глухою тоской, и тогда казалось ему, что он может повредиться в уме. У
него начинался жар, он почти бредил и вспоминал бредовое же предсказание
Вельтмана, и как раз об Одессе... Ну, сатана не сатана, а похоже, так если б
взойти на горящий костер...
Однако, по счастию, эти припадки бывали редки и кратки, как короткой и
быстрой была и сама эта южная страсть. В минуту раздумья он иногда видел и
себя, и ее как бы со стороны:
Простишь ли мне ревнивые мечты,
Моей любви безумное волненье?
Ты мне верна: зачем же любишь ты
Всегда пугать мое воображенье?
Окружена поклонников толпой,
Зачем для всех казаться хочешь милой
И всех дарит надеждою пустой
Твой чудный взор, то нежный, то унылый?
С берега видел он иногда, как проплывала ее богато изукрашенная лодка,
и переносился мыслью в нее. В лодке была она и кто-либо из ее солидных
поклонников. Их было два - польский помещик Исидор Собаньскии и князь
Яблоновский, несколько помоложе, но также уже пожилой. Пушкин, глядя на них,
всегда колебался: который? И вот она едет с кем-то из них: сердце сжималось.
Но в воображении возникали блистающие глаза нежной красавицы, и рождались не
эпиграмма на ненавистных соперников, а легкие строки, видение Италии:
Ночь светла; в небесном поле Ходит Веспер золотой. Старый дож плывет в
гондоле С догарессой молодой.
Да, жаркое чувство к молодой красавице было и поэтическим чувством. То,
что она была итальянка, как бы уводило его в те страны, о которых мечтал с
самого детства, и отношения их порой походили на сказку, на поэму,
воплощенную в жизнь.
Этот короткий роман - как быстро, внезапно он начался, так же и
оборвался. В начале зимы у Ризнич родился ребенок, здоровье ее надломилось,
и муж отправил ее весною на родину. Он проводил жену до границы, а за
границею уже ждал ее богатый покровитель. С ним она и проследовала дальше.
Все это можно было предвидеть, и отношения между Ризнич и Пушкиным
прервались еще задолго до ее отъезда. И все же разлука их вышла тяжелой,
мучительной.
В ноябре в Одессу приехала Мария Раевская - проведать сестру свою
Елену, жившую у Воронцовых: Раевские состояли в родстве с графинею
Елизаветой Ксаверьевной. Здоровье Елены немного поправилось и особого
опасения не внушало, но она была очень худа, и ей постоянно надо было
беречься. Даже в танцах она не принимала участия и лишь глядела, как танцуют
другие. Она все больше и больше уходила в себя. С братом Александром,
который часто и подолгу теперь пребывал в Одессе, останавливаясь у
Воронцовых же, как-то она совсем разошлась, а приезду сестры так была рада,
что от радости не спала по ночам.
Мария пробыла почти до рождества. Казалось бы - возвращался Юрзуф! Но
ничто не повторимо, и на Юрзуф не похоже было нимало.
Вся семья Раевских, - братья и сестры, отец, - все они крепко жили в
душе Александра. Это была единственная, пожалуй, семья, которую он неотрывно
любил. И после Кавказа и Крыма отношения их не только не прерывались, но
временами казалось, что Пушкину и не суждено от этой семьи оторваться. Глядя
теперь издали, он понимал, что из трех дочерей генерала Раевского наиболее
близка ему была именно Мария, чудесно выросшая за это время из угловатого,
серьезно-шаловливого подростка в красивую и строгую девушку с чистым и
твердым характером. Он сознавал, что у них бывали минуты, которые могли
стать решающими. Но они таковыми не стали.
Что же мешало?
Основное, что их разделяло, было, кажется, то, что оба они, каждый
по-своему, были - характеры! Это чудесная, трудная и редчайшая вещь, когда
два человека с собственными, отчетливо выраженными индивидуальностями, не
теряя их, могут составить единое и гармоническое целое. Чаще бывает иное:
один покоряет другого; один из двух покорился, и такой дорогой ценой найдена
прочность; прочность, но не гармония. Мария же рано определилась и выросла,
а Пушкин рос непрерывно и далек еще был от завершения роста. Внешне будучи
пленником, он развивался в полной душевной свободе.
К тому же, хотя он и был уже необычайно своеобразен, характерен, но и
самый характер его продолжал быть в движении. И дл" него совсем не пришло
еще время (да и позже оно долго не приходило) - время, когда появилась бы
властная потребность устроения собственной жизни.
А страсть? Да, налетающий этот ураган мог бы, как буря, разметать все,
что стоит на пути. Но этому ветру, как заслон, противостояла вся семья
Раевских: его к ним любовь, чистое и прочное уважение. И страсть, - ничего
не обещающая и ни к чему не обязывающая, - она не возникла.
И как, напротив, ничто и никто не мешал другим его чувствам в Одессе.
Мужа Амалии Ризнич попросту он не уважал; ближе узнав Воронцова, им
оскорбляемый, - он испытывал к графу чистую ненависть.
Мария и Пушкин не имели между собою никаких объяснений. Отношения их не
были внешне испорчены, но, как-то само собою это произошло: друг от друга
они отдалились. Мария была горда и ни единым словом и ни движением не
выказывала того, что в ней происходило. Ой же себе говорил: "Да, она никогда
не понимала моего чувства к ней. Графу Олизару откажут, но теперь сюда
приезжает Волконский, будет еще одни светский брак!" Так он умел иногда
подумать - холодно и зло, сам хорошо сознавая, как был к ней несправедлив.
Пушкин был не без слабостей, но огромная редкая сила его в том и была, что
он их видел и знал, и не оправдывал; трудно только бывало всегда признать о
себе что-либо - перед другими.
Впрочем, сейчас на отношениях своих с Марией не очень-то он и
останавливался: было ему не до того, он горел, как свеча, и обретал новые
силы только в работе.
Но и в работе его она уже пребывала. В "Бахчисарайском фонтане" -
"Седой отец гордился ею и звал отрадою своею": да, это и было так; "Толпы
вельмож и богачей руки Марииной искали, - И много юношей по ней в страданье
тайном изнывали", да, и это тоже было так. Ну, а о себе? Вдали от нее он и
сам тосковал и отчаивался:
Забудь мучительный предмет Любви отверженной и вечной...
Он горячо написал эти строки и... выбросил их, ибо считал себя не
вправе говорить открыто о своем чувстве к ней. И даже самую эту мысль -
оговорку о том, что нельзя "разглашать", - также он не доверил печати. Пусть
никто не прочтет, никто не услышит этих признаний:
Безумец! полно, перестань,
Не растравляй тоеки напрасной!
Мятежным снам любви несчастной
Заплачена тобою дань -
Опомнись! долго ль, узник томный,
Тебе оковы лобызать
И в свете лирою нескромнай
Свое безумство разглашать?
Он выбросил эти строки, но можно ли выбросить самое чувство, которое их
продиктовало? На время, и на долгое время, могли ъ нем как бы замолкнуть, на
самом же деле только уйти на глубину, рожденные ею сердечные звуки, но все
"стинное, - что бы то ни было, - конечно, не умирает и лишь ждет своего,
вслед за туманом, ясного срока. Так и образ Марии Раевской был в сердце
Пушкина неистребим.
Но была л" и впрямь эта любовь его - отверженною любовью или просто,
как говорится по-русски, они разминулись, как на море два корабля? А бывало
же, что паруса их плещутся совместно, так что не разобрать, какие из них на
одном корабле, а какие на встречном, другом... И встретятся ли еще когда, а
ежели встретятся, узнают ли друг о друге всю правду?
Синему морю до этих вопросов не было дела, и ответов оно не давало.
Могучая эта стихия не знала покоя сама и ему не давала покоя, путая как бы
самое время и вздымая чувства в душе - волну за волной и волну над волной.
Это и верно: море не столько покорствует времени, как само походит на
вечность, то есть на жизнь, вечно изменчивую, но непрестанно пребывающую в
самой себе.
Глава девятнадцатая
ЗАПИСКИ ЕКАТЕРИНЫ II
В первые дни по приезде в Одессу Пушкину вправду казалось: к нему
возвращалась свобода, цепи оставлены там, в Кишиневе, но все же его потянуло
туда - как бы проститься. Правда, что для него Кишинев в значительной мере
уже опустел, отгорел. Владимир Федосеевич Раевский и по сей день пребывает в
тюрьма, нет ни Оштаико-ва, ни Орловых... Но все это было, и у памяти сердца
ничего не отнять. Это была целая эра, эпоха именно вольного роста, невзирая
на "цепи". Пушкин осуществил это свое желание и побывал в Кишиневе.
На обратном пути внезапно он понял, что Кишинев покидал насовсем, и на
душе его зашевелилась горькая мысль, что не нашел как-то слов при
расставании с Инзо-вым. С ним вообще иногда это случалось. Всегда
экспансивный, живой и находчивый в споре, полемике, в пылу разговора - тихие
чувства свои он в слова облекал с запозданием, с какой-то в конце концов все
же понятной заминкой.
А у Ивана Никитича все это просто, тепло. Он обнял своего подопечного
дружески, задержав на его плече руку дольше обычного, и на прощанье сказал:
- Мы тут жили с тобою по-деревенски, там ты будешь на полном свету. Но
там этак, чтоб по-простому... не обольщайся, не жди.
Инзов более знал и далее видел, чем Пушкин. У Александра тогда пело в
душе и от моря, и от огнем охватившей его страсти к красавице Ризнич, но в
дороге и он от души по Кишиневу вздохнул. И сам Кишинев, и Каменка, Киев, и
побег его в степи, в Тульчин... Да, эти поездки его и все, что связано с
ними, - могло ли бы все это быть, когда бы не Инзов? Все это стало
возможным, и свершилось все лишь потому, что цепь его была в доброй руке.
И хоть, правда, здесь под арест его никто не сажал, но скоро он стал
ощущать - и невзирая даже на море! - отсутствие вольного воздуха. И
отношения с Ризнич скоро ему стали мучительны, и нестерпимее день ото дня
становились сношения с Воронцовым. Как все это непохоже было на Инзова!
Тот порою ворчал и сердился, но он был не над Пушкиным, а сбоку, с ним
рядом, - Воронцов же и глядел-то не как-нибудь, а с высоты. Инзов не был
"начальником", не был сановником, - важным сановником, высоким начальством
был Воронцов. Инзов был ласков и добр, сам того не замечая, - Воронцов был
любезен рассчитанной холодной любезностью, которая Пушкина просто бесила.
Инзов был весь от природы, Воронцов же был "сделанный". Инзов был человек, и
юноша Пушкин был для него - человек, и ничто человеческое им обоим не было
чуждо, а что ж Воронцов - ужели не человек? И Воронцов человек, и человек со
страстями, но и они в нем были холодными, а как честолюбие есть самая
холодная из страстей, то и был он - более честолюбец, чем человек, а Пушкина
видел, и очень при этом на далеком от себя расстоянии, просто-напросто
мелким чиновником в должности архивариуса.
Этот чиновник, однако, не только сидел в обширной библиотеке вельможи
(там он рылся в шкафах и на полках с большим прилежанием и с истинным
удовольствием, откапывая для себя преинтересные документы), но он позволял
себе много больше. Эта его независимость, колкость, насмешливость бесили уже
Воронцова. Начальник края не позволял себе снизойти до прямых пререканий с
этим распущенным молодым человеком, ибо и самые страсти графа Михаила
Семеновича были организованными, и он лишь порою ронял несколько слов уже с
неприкрытой надменностью. Вызвать за это его на дуэль? Невозможно. И Пушкин
тоже ронял... эпиграммы.
Что-то сгущалось не только в личном одном бытии самого Пушкина.
Потерпел крушение генерал Орлов. Да и всюду так. Даже Денис Давыдов,
прирожденный военный, вышел вчистую.
Город был полон рассказов о смотре войск второй армии Витгенштейна.
Государь остался доволен и всех осыпал милостями. Окончательно забыта была и
дуэль Киселева с генералом Мордвиновым, который был им убит. Об этой дуэли
также спорили много, и Пушкин горячо ратовал за убитого, доказывая, что он
проявил более чести, вызвав лицо, стоящее выше его по службе. Горячность эта
была многим понятна, но сам он не высказывал, однако же, и другой важной
причины, почему Киселев так его раздражал: лишь недавно ему стало известно,
что Владимир Раевский был арестован именно по его приказанию. Как бы то ни
было, Киселев остался любимцем императора.
Пушкин услышал также и о Павле Ивановиче Пестеле. Год тому назад ему
дали совершенно расстроенный Вятский полк, и за один год он привел его в
образцовый порядок. Царь отозвался: "Превосходно! Точно гвардия". И
пожаловал Пестеля, в числе других, арендою в три тысячи десятин земли.
Пушкин ни на минуту не усомнился в полковнике Пестеле. Но какова ж
должна быть его выдержка, и... для чего он себя бережет? И ужели же государь
так-таки ничего и не подозревает? А между тем в армии было до сорока человек
разжалованных офицеров и, невзирая на то, что за них просил сам Киселев, -
согласившись на все другие его просьбы, в этой одной император ему отказал.
Порою Пушкину казалось, что ничего так-таки никогда в мире и не
произойдет. Он завидовал Байрону, уехавшему сражаться за свободу Греции, но
и в Одессе он видел одну неприглядную изнанку греческого движения. За
Пиренеями французские войска разгромили революционную Испанию, уничтожили
конституцию и восстановили королевскую власть. Вождь революции Риего был
казнен. Когда известие о том, что он заключен в тюрьму, было получено царем
во время обеда после смотра и государь громогласно о том сообщил, Воронцов
воскликнул: "Какая счастливая новость, ваше величество!"
В Одессе, как и там, за царским столом, все были смущены этою выходкой.
Пушкин позже отвел себе душу убийственною эпиграммой, еще сгустив краски:
новость в его стихах гласила не об аресте, а о казни Риего.
Сам государь такого доброхотства Не захотел улыбкой наградить: Льстецы,
льстецы! старайтесь сохранить И в подлости осанку благородства.
С Александром Раевским Пушкин виделся часто. Они много и о разных вещах
говорили. Пушкин читал ему "Бахчисарайский фонтан". Поэзия до этого
слушателя доходила с трудом, но тем интереснее были отдельные его злые
замечания. Он очень издевался и хохотал над "обмороком в бою" хана Гирея и с
наслаждением повторял:
Он чисто в сечах роковых Подъемлет саблю и с размаха Недвижим остается
вдруг, Глядит с безумием вокруг, Бледнеет, будто полный страха, И что-то
шепчет, и порой Горючи слезы льет рекой.
- Хорошо, что хоть слезы порой проступают, а то совсем статуя,
монумент.
Пушкину трудно было что-нибудь возразить. Ему живо вспомнилось, как в
Юрзуфе однажды он так же задумался над неподвижным своим черкесом, который,
невзирая на это, "шашкою сверкал".
- Ты прав, - отвечал он Раевскому. - Молодые писатели вообще не умеют
изображать физические движения страстей. Читателя это может смешить.
Александр Николаевич был доволен, но все не унимался:
- А впрочем, и слезы его делу не помогают. Это просто какой-то второй
бахчисарайский фонтан: монумент, источающий влагу]
Пушкин на это ничего не ответил, но про себя подумал: "А что ж, это и
критика, и неплохая моя находка!" Он очень ценил такие непроизвольно
возникавшие соответствия, и стихи остались, как были.
Но гораздо все было тяжелей и мрачней, когда разговор заходил о
политике - тут же или в какую-либо другую из встреч: "Печальны были наши
встречи..."
Оба они опять вспоминали письма Орлова к Александру Раевскому на
Кавказ. "И я очень думаю, что девятнадцатый век не пробежит до четверти без
развития каких-нибудь странных происшествий".
- Это писал он мне в двадцатом году. Осталось немного до истечения
четверти века. И что ж? Странные происшествия действительно уже наступили,
но только... для самого Орлова. Он назначен "состоять по армии", а это
значит теперь...
- В подмосковной?
- Вот именно! А это и значит теперь, - упрямо повторил Раевский, -
состоять уж никак не по армии, а всего только "по фабрике и заниматься
своими делами". Так он сам определил в письме к Катеньке. Вот и все
"происшествие"!
Потом Александр Николаевич переходил к Греции, Италии, Испании. Везде
народные движения были подавлены. Так неужели у нас что-либо подобное могло
бы иметь успех? Он говорил с сарказмом и злостью. Морщина между бровей,
унаследованная им от отца, становилась все резче, он был так худ и костляв,
что в сумерках, при своем высоком росте, становился похож не на человека, а
на обитателя иного мира, злого духа, клевещущего на земной мир, презирающего
вдохновение и называющего пустой мечтой все прекрасное.
В такие минуты Раевский становился почти страшен. Пушкин зажигал свечи,
но редкие тени делали выражение лица его еще более зловещим. И Пушкин гасил
свечи. Так ему легче сопротивляться.
Позже, ночью, он размышлял о царе Александре и Наполеоне. Владыку
Севера, принесшего миру тихую неволю, и этого всадника, пред кем склонились
цари, казнившие его позже мучением покоя, - ему хотелось вызвать их на очную
ставку. Строки ложились на бумагу одна за другой, но замысел этот так и
остался недовершенным.
Пушкин и сам прикован был к одному месту, испытывая великую духоту этой
"тихой неволи" и мучаясь "мучением покоя", а речи Раевского могли довести до
отчаяния.
Свободы сеятель пустынный, Я вышел рано, до авезды; Рукою чистой и
безвинной В порабощенные бразды Бросал живительное семя - Но потерял я
только время, Благие мысли и труды...
Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары
свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с
гремушками да бич.
Был уже поздний час. Лампа под абажуром очерчивала магический круг
света, вырывая его из полутьмы и как бы отъединяя от беспокойного суетного
бытия, мешающего сосредоточенности думы.
Жизнь Пушкина и в Одессе текла пестро и шумно, более шумно и пестро,
чем в Кишиневе. Это давало забвение, и это же рождало порою горькие мысли.
Новые люди здесь, с которыми ему приходилось общаться, как-то не были еще им
"обжиты". После того как внезапно оборвалось с Амалией Ризнич, образовалась
в душе пустота, которую не заполняли светские встречи. Все напрягавшаяся
глухая борьба с Воронцовым, из которой не видно было исхода, томила и
раздражала одновременно.
Сегодня он никуда не выходил, читая, раздумывая, глядя в окно. Ночью,
сейчас, родились эти стихи. Так он до сих пор и не ответил Владимиру
Федосеевичу Раевскому... Он думал и о нем, и о себе, когда писал эти строки.
Но неужели ж таков его отклик на голос "певца из темницы?" Он вспомнил, как
у Липранди, отвернувшись к окну, читал послание Раевского. "Бичей кровавый
род"... Эта строка и тогда уколола его, вонзившись, подобно стреле, и вот
снова она зазвенела в душе, но слова преломились в нем по-иному: из рода в
род народам даны ярмо да бич...
"Свободы сеятель пустынный" - да это он, Владимир Раевский. Пушкин не
писал ни во втором, ни в третьем лице, он говорил как бы от себя и о себе,
но это были именно думы Раевского. В воспоминании вставала кишиневская школа
и стриженые головы мальчиков. Да, это он "Рукою чистой и безвинной - В
порабощенные бразды - Бросал живительное семя"... Никто сам о себе так бы не
мог сказать, но Александр вкладывал ему эти слова так, как он его в
...Закладка в соц.сетях
