Жанр: История
ПУШКИН НА ЮГЕ
... положении. Но Павла
Петровича, как всегда остановившегося у брата, они не застали. Он пошел
повидаться, как им сказали, с другим адъютантом Сабанеева - Радичем.
- Так я его до сих пор еще и не побил! - печаловался Пушкин.
Раевский и Александр расстались на улице. Владимир Федосеевич особенно
крепко пожал руку своего молодого друга.
- До завтра, - сказал он чуть дрогнувшим голосом. Тем же приветствием
ответил и Пушкин.
Раевский пошел к себе приготовиться к принятию гостей: было очевидно,
что Радич примет участие в обыске.
У Владимира Федосеевича был большой шкаф с книгами, более двухсот томов
французских и русских авторов. Он едва успел затолкать на верхнюю полку
"Зеленую книгу" - статут Союза Благоденствия, в него были вложены четыре
распоряжения о принятии в союз, сделанные Охот-никовым; сюда же он приобщил
и маленькую брошюру - "Воззвание к сынам Севера". Сжечь все это сейчас было
б опасно, могли догадаться по запаху. Да и не успеть... И точно, в двери
раздался громкий стук. Вошли Павел Петрович Липранди и Радич.
Обыск и арест поручены были персонально Павлу Петровичу, а Радичу
отдано было распоряжение - присутствовать. Молодой Липранди держался
официально, вежливо-сухо. Радич, ему в подражение, так же. Обыск продолжался
недолго. Все было на виду.
- Книги брать? - спросил Радич, окинув взором шкаф.
Липранди, уже успевший обменяться взглядом с Раевским и убедившийся,
что все подозрительное именно в книжном шкафу, сухо и деловито ответил
своему сотоварищу:
- Не книги, а бумаги нужны. - И тщательно отобрал служебные и деловые
бумаги Владимира Федосеевича. - Вам придется приготовиться к отъезду, -
сказал он, обращаясь к нему. - Я должен вам объявить, что вы арестованы.
"А из него выйдет толк", - думал меж тем, покручивая холеный ус,
капитан Радич, чувствовавший непреодолимое влечение к обыскам, допросам,
арестам, ко всему этому увлекательному, даже больше того - пленительному
полицейскому делу. Когда бы он знал, какую, при всем своем полицейском уме,
играл он в тот вечер глупую роль!
Раевский остался один. Он быстро с полки достал спрятанные им документы
и немедленно сжег.
Наутро, когда Александр прибежал проведать Владимира Федосеевича,
Раевский был уже далеко.
Пушкин грустил. Он многого не понимал и не знал, насколько дело
Раевского было серьезно. Владимира Федосеевича ему так не хватало, как он не
мог бы себе и представить. Не было и Ивана Петровича Липранди. Орлов не
приезжал. Ему писали письма, Охотников, невзирая на свое нездоровье, ездил к
нему в Киев - "просить дивизионного командира, чтобы он возвращался
поскорее". Многим казалось, что стоило Михаилу Федоровичу вернуться, как
снова все станет на свое место. Но и сам Охотников в Киеве подозрительно
задержался. Конечно, он также имел свои основания держаться подальше.
Петербургские друзья были на отлете. Первым снялся с места молодой приятель
Полторацких - Кек, тоже офицер генерального штаба.
Полторацкие устроили вечеринку. Пушкин привел с собой Горчакова.
Это было похоже на Петербург, но было и что-то походное. Походными
прежде всего были стаканы. Они вкладывались один в другой и все были разной
величины. Пушкина почтили самым большим. И он эту честь полностью оправдал.
Он редко хмелел, но очень любил эту внезапную легкость, которая
охватывала и его самого, и, как он думал, других, совместно пирующих.
Легкость и быстротечность.
"О, жизни сон, лети, не жаль тебя!" Воспоминания чудно в нем оживали; и
видения были крылаты. Они приносились и уносились по изменчивой прихоти его
самого и по каким-то законам, им свойственным.
Сама фамилия - Полторацкие - приводила к Олениным и к другим из того же
круга, подобного светлому кругу, очерченному абажуром от лампы. И на тот
свет, как мотылек, летела душа. Особенно ему вспомнился вечер у Олениных,
когда он впервые встретился с юною генеральшею Керн. Он ничего вслух не
называл, но все это пело и проносилось в нем. Кругом было шумно и весело, на
гребне волны вскипало какое-нибудь безумное, яркое слово и, пенистое,
свежее, срывалось тотчас ветерком дружного смеха и восклицаний. Он и сам -
не только участник, но, быть может, раскидистей и блистательней всех, и все
же эти два мира в нем пребывали на равных правах. Безмолвие времени имело
свой голос: воспоминания! И ни одна мелодия их не бывала нарушена.
И пройдет еще некоторое время, все это станет видимо и со стороны. И не
со стороны, а как бы сверху: поэт поднимается над собою самим и может себя
рассказать. Уже на другой день он писал:
Я пил - и думою сердечной Во дни минувшие летал И горе жизни
скоротечной И сны любви воспоминал. Меня смешила их измена: И скорбь исчезла
передо мной, Как исчезает в чашах пена Под зашипевшею струей.
Этот вечер с друзьями был едва ль не единственным поэтическим вечером в
ту наступавшую весну. Вечером, в прощеное воскресенье, молдаване стреляли из
ружей, провожая масленицу. Инзов распорядился давать скоромное одним только
орлам и собакам. Пушкин об этом сказал Долгорукому. Он пишет дневник,
наверное, запишет и это. Постепенно и Долгорукий стал занимать какое-то
место в жизни Пушкина.
Князь был воплощенною умеренностью, и Александр не всегда мог его
слушать спокойно. Как-то за обедом у Ин-зова тот развивал свои либеральные
взгляды:
- Свобода мыслить не может и не должна быть запрещена законом. Секты и
общества надо искоренять, не прикасаясь при этом к частным лицам (Пушкину
это припомнилось после ареста Раевского).
- Ну, а своеволие? - спросил один из адъютантов Инзова.
- Своеволие, - ответствовал князь, - как действие, не основанное на
правилах разума, нравственности и любви к ближнему, нарушает спокойствие
общества и не может быть терпимо.
Пушкин, хоть в присутствии его и не стеснялся, но с ним самим в
пререкания не вступал. Он посылал с ним летом в Одессу письмо Сергею
Ивановичу Тургеневу, вернувшемуся с русским посольством из Константинополя.
Из этой поездки Долгорукий привез рассказы об обострившихся отношениях
с Портой и поклон от своего брата Димитрия, также состоявшего при русском
посольстве, бывшего членом "Зеленой лампы" и читавшего там свои стихи. Сам
Павел Иванович был человеком порядочным, но одиноким, унылым. Пушкину было
его несколько жаль.
И один только раз он увидел его в истинном негодовании. Пушкин сам не
был свидетелем торговой казни солдат; об этом позаботился Инзов и пленника
своего попридержал. Но Долгорукий был и все видел.
- Какая же их вина? - говорил он взволнованно. - Уставши терпеть
тиранство, солдаты вырвали у капитана те прутья, которыми он собирался
наказывать их товарищей. И это назвали возмущением и буйством! А самая
казнь? Одно приготовление ужасно. Я взглянул только издали, а многие дамы не
стыдились смотреть из своих колясок. Не понимаю. Не понимаю лютости
человеков. А судьи...
И Долгорукий даже закашлялся от непривычного волнения, его охватившего.
- А судьи? Имеющие власть приговаривать к смерти и истязанию должны
быть люди отличного ума и нравственности, а не всякая сволочь, какая у нас
сидит в уголовной палате. Да и аудиторы - это иное суть, как не секретари
полковые, раболепствующие командирам и не имеющие ни души, ни голоса!
Да, Долгорукий порядочный человек... Но Пушкин не о Долгоруком думал, а
именно обо всей этой сволочи, которую - как же он ненавидел!
"Столы трещат, и посуда звенит от его выражений!" - про себя причудливо
подумывал Инзов, но Пушкина не останавливал: пусть лучше только слова!
Однако же Пушкин в тот день и в дневнике у себя записал несколько
горьких и откровенных строк.
Арест Раевского и полная неизвестность относительно его дальнейшей
судьбы, эта торговая казнь, недобрые слухи об Орлове, - все это вогнало
Пушкина в злую полосу жизни. Он часто становился резким: не добродушный
задор, а почти оскорбительные, злые насмешки. Ему страстно хотелось сорвать
на ком-нибудь это свое настроение. Наиболее трусливые из молдаванских бояр
стали его избегать.
Ах, отчего он не в Киеве? Контракты, Раевские... Все это было как сон.
В Киеве был сейчас и Денис, и камен-ские Давыдовы. Кажется, Аглая Антоновна
покинула мужа и навсегда оставляла Россию, увозя с собой и Адель. Пушкину
девочку было истинно жаль. Но и эти известия только скользнули, в груди
ходили темные тучи, и наконец разразилась и его личная буря. Сколько бояры
ни прятались, а один в лихую минуту все же попался ему на дороге.
Как и всегда в подобных случаях, началось с пустяков.
Незакончившаяся дуэль Пушкина с полковником Старо-вым много вызвала
толков. Многие храбрецы, не державшие в руке пистолета, утверждали, что
дуэли, собственно, так не должны бы кончаться. Пушкина одинаково раздражало,
когда говорили, что в конце концов он просил извинения у Старова, или,
напротив, - извинения приписывали полковнику.
Как-то он играл на бильярде, а поодаль шептались молодые люди из
молдаван. Они то и дело поглядывали на Пушкина и одобрительно кивали в его
сторону головами. Он догадался, о чем они говорили, но, оторвавшись от игры,
подошел к ним и спросил совсем о другом. Ему не хотелось показать и виду,
что он понял их разговор.
- Вам нравится, как я играю на бильярде? - спросил он, ловко
перекидывая кий из руки в руку.
- Нет, нам нравится, куконаш Александр Сергеевич, - отвечал один из
молодых людей, выдвинувшись несколько вперед, - и мы о том беседу ведем, как
вы важного полковника заставили пардону просить.
Пушкин вспыхнул и отбросил кий в сторону. Молодые люди попятились, и
особенно тот, что выступил впереди других; теперь он укрылся всех дальше.
- Как мы со Огаревым покончили, это наше дело, но Старова я уважаю, и
ежели вы позволите себе его осуждать, то я приму это за личную обиду и
каждому из вас придется иметь дело со мной.
Молодые люди не только что извинились перед "куконашем Пушкой", как они
его величали, но и выразили свое восхищение его справедливостью. К концу
разговора Пушкин с ними уже шутил:
- Ваше счастье, - сказал он, смеясь, - что у вас еще бороды не
выросли. Я как увижу пышную бороду, так рука и тянется потрепать. Я, как
кошка на мышь, кидаюсь на всякую шерсть.
Бороды действительно как-то манили к себе Александра - разворошить их
порядок, а с ним и надутую важность самих бородоносцев. Среди таких
"опушенных бояр" давно уже его раздражал высокомерный молдаванский вельможа
Тодораки Балш. Про таких говорил как-то Вельтман забавною своею
скороговоркой забавные стихи:
Он важен, важен, очень важен:
Усы в три дюйма, и седа
Его в два локтя борода,
Янтарь в аршин, чубук в пять сажен!
Он важен, важен, очень важен!
Только борода у Балша была, может быть, и седа, но выкрашена в
золотисто-бронзовый цвет и приметно подвита.
Пушкин дружил и болтал с его женой Мариолой. Она была остра на язык и
тоже однажды позволила себе пошутить относительно дуэли его со Старовым. Это
было уже чересчур, Пушкин вскипел:
- Если бы на вашем месте, мадам, был ваш муж, я бы знал, как мне с ним
поговорить.
Этобыло на вечеринке у молдаванки Богдан, матери Мариолы. Тодораки Балш
сидел за карточным столом и вел большую игру. Ему везло. Он был красен и
маслянист, озабоченно весел: только бы карта не переменилась! Но Пушкин к
нему подошел и потребовал удовлетворения. Тодораки поднялся, сразу
раздувшись до предельных размеров, и пошел к жене разузнать, в чем дело.
"Карта, наверное, переменится..." - думал он про себя, а жена еще подлила
масла в огонь. У боярина кровь прилила к глазам, он повысил голос, а потом и
вовсе начал браниться, кричать. Пушкин не оставался в долгу и готов был
перейти непосредственно к бою. Его удержали. Но скандал разыгрался
действительно с силою бури.
Все гости смешались, как карты в колоде. Невидимая чья-то рука
непрестанно их тасовала. Кидались туда и сюда. Старуха Богдан рухнула в
обморок. Кто-то наступил на болонку госпожи Крупенской. Трудно было на нее
не наступить, потому что она, как муха, шныряла между множеством внезапно
пришедших в движение ног. Но вице-губернаторша не вынесла этого и впала в
истерику. Целая группа гостей кинулась помогать лакею, несшему на подносе
набор спиртов и успокоительных капель. Поднос опрокинули. Попутно опрокинули
и карточный стол, зазвенели монеты. Наконец генерал-майор Пущин, все еще
заменявший Орлова, овладел положением и почти насильно увез Пушкина с собою.
О происшествии было тотчас же доложено наместнику. Инзов распорядился -
противников примирить. Но это оказалось не так-то легко. Ни Пушкин, ни Балш
не поддавались на увещания.
- Может быть, вы, полковник, попробуете воздействовать на моего
подопечного, - обратился Инзов к полковнику Корниловичу, встретившись с ним
на одной из комиссий. - Пушкин приятельствует с Полторацкими, вы же их
начальник, и он вас весьма уважает.
Полковник Корнилович, воспитанный светский человек, сказал, что
попробует. Ему было и самому любопытно поближе приглядеться к Пушкину.
Случай к тому теперь представлялся.
Вечеринка была в воскресенье. Пушкин, уведомленный Корниловичем, ждал
его утром в среду. У него были свои мысли - поговорить с полковником о
возможной своей поездке на топографические съемки вместе с братьями
Полторацкими, которые очень его звали, а ему самому оставаться в Кишиневе
было уже невмоготу. Извещение это и самый визит Корниловича были очень
кстати. Поэтому он был очень раздосадован, когда получил утром записку от
вице-губернатора, срочно его вызывавшего к себе.
Он кликнул Никиту и торопливо набросал по-французски на той же записке:
"Вот, полковник, записка Крупен-ского, которую я только что получил. Будьте
добры, подождите меня. Пушкин".
- Приедет полковник Корнилович, передай ему эту записку и попроси
подождать.
У Крупенского оказался и Тодораки Балш. Его уговорили просить извинения
у Пушкина. В этом не было ничего неожиданного. Матвей Егорович Крупенский
был очень доволен завершением этого неприятного дела.
Но завершилось оно совсем по-другому. Пушкин был очень раздражен этим
вызовом "по начальству". А кроме того, и сам Балш отнюдь не имел вида
человека, признававшего за собою какую бы то ни было вину. Он смотрел на это
как на любезность, которую делает уважаемому Матвею Егоровичу, а сам Пушкин
тут был ни при чем. Он этого и не думал скрывать, и это становилось похоже
на новое оскорбление. Боярин не произнес еще ни единого слова, а Пушкин уже
закипал к нему ненавистью, возродившейся с новой силой: точно бы его
заманили обманом в ловушку! Наконец Балш, надменно роняя слова, произнёс,
подчеркивая слово "упросили":
- Меня упросили извиниться перед вами. Какого извинения вам угодно?
Пушкин выхватил пистолет и возбужденно сказал:
- Вот как мне было угодно разделаться с вами, да здесь уж не место! -
Он спрятал пистолет в карман и ударил боярина по щеке.
Корнилович тем временем заезжал, поглядел на записку, понял, что его
разговор был бы теперь уже лишним, и дожидаться не стал. Пушкин отправился к
Инзову. Иван Никитич продержал его у себя до обеда и, как говорили в
управлении, радуясь возможности посудачить, все это время "мылил ему
голову", потом накормил и отправил под арест с адъютантом.
Пушкин писал из заключения веселые стихотворные записки, но ему не было
весело.
Навещал его Долгорукий, приносил, по просьбе узника, стихи своего
батюшки, Ивана Михайловича. Это был чистый восемнадцатый век, и они
ненадолго узника развлекли. Приходил и Инзов поговорить - "о том, что тебе
интересно": новости о продолжавшейся испанской революции; это был уж,
конечно, век девятнадцатый. А сам Иван Никитич Инзов? Он был в отношениях с
Пушкиным как бы вне всяких веков. Он считал необходимым - для пользы, для
пользы единственно! - и посадить под арест, и потолковать "о том, что тебе
интересно", и прислать балычку: Пушкин балык очень любил.
Но полностью и сам Инзов Пушкина не мог растопить. Дикая история с
Балшем не разрешила его томлений. Он не жалел пышнобородого боярина и считал
себя вправе побить его. Правда, за это сидит под арестом, и довольно-таки на
сей раз длительным, но так что же? Первое время Пушкин бодрился: лучше
сидеть под арестом, чем на свободе быть таким вот чиновником, как
Долгорукий. Он так в этом роде ему и сказал. Неизвестно, поймет ли. Но
Пушкин собой и своею судьбой был недоволен. Подумаешь: буря! Того ли
хотелось бы?
Да и просто сидеть взаперти - не всю жизнь, как сгоряча сказал
чиновнику-князю, а хотя бы вот эти три недели ("До пасхи и просидишь" -
сказал ему Инзов), - как нелегко! Он заскучал, похудел. Глядя на поджарых
подневольных инзовских орлов, он вспоминал и тюремных орлов на цепи, и
самого Тараса Кириллова, и песенку ту, что иногда бормотал разбойник в усы:
Замки нам не братья,
Тюрьма не сестра...
Этот мотив и этот размер запели и в нем. И он быстро набрасывал первые
строки об узнике и об орле: И тихо, и грустно в темнице глухой, Пленен,
обескрылен орел молодой, Мой верный товарищ в изгнанье моем Кровавую пищу
клюет под окном.
Замка на двери у него не было, но решетка была, и это он думал о самом
себе как об узнике. Но, однако же, он ли один сидит за решеткой, и он ли
один мечтает о воле? И думы все ширились, ширились, и уже не одного себя он
представлял арестантом и не одного Кириллова вспоминал: тюрьма была велика.
И Пушкин искал, и менял, и находил- слова, именно те, которые тему его
и углубляли, и расширяли. Да, был он в изгнании, именно он - "в изгнанье
моем", - но это уже чересчур явно было о себе, и он оставил только темницу.
Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюет под окном.
Клюет, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно;
Зовет меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: "Давай улетим!
Мы вольные птицы: пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края, Туда, где гуляем лишь ветер... да я!"
И все же свое было и оставалось: даже и туча проползала не раз и
застилала белесые кишиневские холмы, что непрестанно глядели в окно, а в
воспоминании был жив снежный Эльбрус, и не покидали мечты о морских синих
краях... Но личное это нашло наконец свою преображенную форму, которая
делала его вместительным, емким, не только своим. Вздыхая об узнике, многие
и на свободе вздохнут о самих себе, о той подлинной воле, которая
человечеству все еще только снится.
И с чего началось? С орлов и решетки в инзовской комнате, с
разбойничьей песенки - все это тут, перед глазами, в ушах, все это живые
конкретности сегодняшнего дня, но, отталкиваясь от них, хотя их же отчасти и
сохраняя, вырваться вдруг из личной своей тесноты в просторную думу о
человеке, не значит ли это - не только мечтать, но и осуществить деяние
свободы?
Пушкин и сам отдавал себе в этом отчет, и сознание это приносило с
собою гордое удовлетворение. Это действительно было глотком свежего воздуха.
Но такою же крепкой являла себя и сила действительности. Дни проходили
за днями в неизменной своей монотонности. Пушкин сидел, когда прежде всего
был Пушкин - движение!
Стражи у комнаты Инзов не ставил, он полагался на узника. Единственным
сторожем и поильцем-кормильцем был верный Никита. И он со дня на день худел
и становился все молчаливее. Пушкин в думах своих почти что его не замечал:
так тот был тих и неслышен.
А думы порою были самые мрачные. Александру казалось, что он покинут,
забыт. Алексеев отбыл в какую-то командировку, и приходилось
довольствоваться Долгоруким, а это как постная пища! Да и вообще, где же
друзья? Всех разметала судьба... Не свойственное Пушкину уныние стало
наведываться в его комнату за решеткой все чаще и чаще... И вдруг
открывается дверь:
- Александр Сергеевич, батюшка... сказывали... адъютант прибудет
сейчас... генерал будто как распорядился о воле!
Никита стоял в дверях, голос его дрогнул, и улыбка, как зайчик, бегает
по вдруг посвежевшему лицу его, не смея еще остановиться определенно на
губах. За окном веселый и солнечный день. Уже зеленеет молодая трава, и
воздух, трепеща, струится над нею. Но Пушкин, как в обмороке, сердце
закрыто. "Туда где синеют морские края..." И он невольно вздохнул:
"Попроситься, что ли, в Одессу?" Он стоит, - и ни с места.
- Что с тобою, Никита?
Пушкин увидел, как у Никиты закапали слезы. Такого зрелища он ни разу
еще не видал. Почему это? Откуда они?
И понял тотчас, чего и Никита сам полностью не понимал, но тем
непосредственней чувствовал: верного дядьку его так поразило, что барин от
радости не закричал, не вскочил, не закружился по комнате.
- Извели они, батюшка, вас...
Больше Никита ничего не мог произнести.
И к Пушкину, томившемуся потерей друзей, мигом вернулась вся жизнь. Он
подскочил к Никите и обнял его, затормошил.
- Не изведут, ничего! Одеваться давай! Да какой нынче день?
Улыбка и слезы. Как через них просквозило человеческое верное сердце! И
только сейчас, как если б действительно сняли запоры, снова свежо, и легко,
и горячо: молодость, жизнь. Спасибо, Никита!
Глава пятнадцатая
"ПЕВЕЦ В ТЕМНИЦЕ"
Инзов выпустил Пушкина поговеть, а после пасхальной заутрени и совсем
отпустил на волю. Балш подавал ему жалобы, но "великий староста кишиневский"
распорядился дело считать "за истечением времени - изжитым". Так, по слову
его, оно и было изжито.
Кишиневская пасха была пестра и шумна. Долгорукий обижался, что Инзов
заехал с визитом к правителю канцелярии раньше, чем к нему. Ему объяснили
одну тонкость, которую из виду он упустил: правитель канцелярии был женат, а
он нет; таким образом, ущербность его еще увеличивалась: беден и - холост!
Но он развлекался тем, что на другой день пошел смотреть на борьбу. Там он
встретил и Пушкина.
Борьба была интересная: не столько на силу, сколько на ловкость. В ней
была своя ритмика, и Пушкин отчетливо это ощущал, когда звуки волынки
сливались с движением тел в одно целое. Народ теснился вокруг все ближе и
ближе, и один полицейский, довольно боязливо размахивавший обнаженною
шпагой, и двое болгар, ему помогавших, ничего не могли поделать. Это,
конечно, был беспорядок, но Пушкину нравилось и это. Он достаточно у себя
насиделся без вольных телодвижений!
Ему и лицей вспоминался - борьба на дворе, и, улыбаясь, припоминал
кое-какие строчки из своей "Гавриилиады". Но борьба была замечательна и сама
по себе. Не сила и не запал, а ловкость и изворотливость побеждали. Однако ж
как часто и в жизни так побеждают!
И, оборотясь к Долгорукому и вкладывая в слова двойной смысл, он
произнес:
- Вот чего мне не хватает. Этому я буду учиться!
В увлеченье борьбой ему действительно захотелось ей научиться, но и то
доставило ему удовольствие, что он вслух высказывает и другую свою, более
важную мысль, о которой собеседнику никак не догадаться. Он всегда это любил
и знал по стихам, что, когда наряду с ясной прозрачностью мысли иль чувства
заложено в них что-то еще, на глубине, не всегда и самим полностью
осознанное, - стихи получали особую полновесную жизнь.
Кишиневская пасха пестра. Инзов в тот день принимал духовенство, а
потом у него были евреи со скрипками, Пушкин имел столкновение с Балшем, а.
на первом же вечере весело переглянулся с тринадцатилетней Аникой, дочкою
Мариолы, - в пику и назидание матери. И он опять танцевал, но - с пистолетом
в кармане! Впрочем, для прогулок он скоро стал его заменять огромной
железной палкой, с которой с тех пор почти не расставался. Многим палка эта
была, вероятно, знакома: на "красную горку" из Кишинева, как говорили,
"подался" куда-то пьяница и весельчак Илья Ларин.
- Саша, cyконка. Возьми от меня, брат, на память: что-то мне она стала
легка...
Как-то у Инзова за столом подшутили над этой тяжеленной палкой, как над
"новым поэтическим достижением" Пушкина. Но и он отшутился, припомнив
дубинку Петра. Слово за слово, и разговор стал серьезным. Пушкин Петра
обожал и считал его подлинным исполином, наследников же его престола -
мелкотой и ничтожеством.
- Что из того, что все трепетали перед его дубинкою? Трепетали именно
все, все были равны!
- Но он разрушал старый быт и добрые нравы старины.
- Он выбивал старую Русь, как на ветру выбивают старую шубу от пыли и
затхлости. Выбивал и проветривал на вольном ветру. А что бороды брил, так
нравственность не в бороде!
- Но это уже иноземщина!
- Нет, отчизне своей цену он знал и отчизну любил. Это потомки его
перешли на иноземщину, на то, что полегче, а легче всего оказалось
французить. Мы русского языка своего стали гнушаться. А эта революционная
голова...
- У царя была революционная голова?!
- А эта революционная голова, - с особою настойчивостью продолжал
Пушкин, - так любила Россию, как только писатель может любить русский язык.
- И что же можно творить в этой России?
- Все можно творить в этой России и в этом русском языке. Но прежде
всего надо расчистить, и тот не патриот, кто не желает перемены
правительства в России...
Пушкин и далее продолжал в том ж
...Закладка в соц.сетях
