Жанр: История
Столпы земли
...ом я дал ему работу, назначил начальником
стражи. А в прошлом году, в ноябре, именно я первым сказал ему о мирном договоре,
и он сумел захватить Ерлскастл. И вот теперь, когда он вернул себе графство и правит
всем в округе, он словно перестал замечать меня.
Джек никогда не видел Филипа таким рассерженным. Его выбритая голова
раскраснелась от негодования; ругаясь, он брызгал слюной во все стороны.
- Так в чем же его предательство? - спросил Джек.
Филип в очередной раз как бы не услышал вопроса.
- Я всегда знал, что у Ричарда слабый характер. Он все эти годы палец о палец не
ударил, чтобы помочь сестре, только брал и брал у нее, совсем не считаясь с ней. Но я
никогда не думал, что он такой законченный негодяй.
- Да что же он такого сделал, наконец?
- Он не пустил нас в каменоломню, - ответил Филип.
Джек не знал что сказать. Чудовищная неблагодарность, иного слова не
подберешь.
- И чем же он объяснил свое решение?
- Ты же знаешь, что вся собственность теперь должна быть возвращена тем, кто
обладал ею при старом короле Генрихе. А каменоломня была дарована нам Стефаном.
Алчности Ричарда, конечно, трудно было дать объяснение, но Джек, в отличие от
приора, сохранял большее спокойствие. Строительство собора было уже наполовину
закончено, камня они купили достаточно, так что дальше как-нибудь выкрутились бы.
- Строго говоря, я думаю, это его право, - рассудительно сказал Джек.
Филип вновь взорвался:
- Как ты можешь говорить такое?!
- Вспомни, примерно так же ты поступил со мной. Я принес тебе Плачущую
Мадонну, создал проект нового собора, построил стену вокруг города, чтобы защитить
тебя от Уильяма, а ты в ответ запретил мне жить с женщиной, которая стала матерью
моих детей. Это ведь тоже своего рода неблагодарность, не так ли?
Такое сравнение вызвало у Филипа новый приступ ярости.
- Это совсем разные вещи! - закричал он. - Я никогда не добивался того, чтобы
вы жили порознь! Ты ведь знаешь, Уолеран не разрешил ей развод. А закон Божий
гласит, что прелюбодеяние является тяжким грехом.
- Я уверен, что и Ричард найдет что ответить, - сказал Джек. - Не он ведь
издавал указ о передаче собственности. Он только исполняет его.
Зазвонил полуденный колокол.
- Есть разница между законами Господа и законами, принятыми людьми, -
сказал Филип.
- Но мы должны жить в согласии с теми и другими, - ответил Джек. - А
теперь, извини, мне пора, иду обедать с матерью моих детей...
И ушел, оставив Филипа один на один со своими мыслями. На самом деле Джек не
считал его таким же неблагодарным, как Ричард, просто ему показалось вдруг, что его
резкость по отношению к приору поможет облегчить душу. Он решил сегодня же
поговорить с Алиной насчет каменоломни; может быть, ей удастся убедить брата
пойти навстречу Филипу.
Джек вышел с монастырского двора и пошел по почти безлюдным улицам города в
свой дом, где он жил с Мартой. Алина с детьми, как всегда, были в кухне. Голод
отступил, прошлый урожай выдался богатым, и еда у них была уже не такой скудной:
на столе стоял поднос с пшеничным хлебом, блюдо с жареной бараниной.
Джек поцеловал детей. Салли в ответ чмокнула его нежным детским поцелуем, а
Томми, которому исполнилось уже одиннадцать и который изо всех сил старался
казаться взрослым, лишь подставил свою щеку и тут же смутился. Джек улыбнулся, но
ничего не сказал: ему сразу вспомнилось, что и сам он в детстве считал поцелуи
страшной глупостью.
Алина была явно чем-то обеспокоена. Джек сел рядом с ней на лавку и сказал:
- Филип очень сердит из-за того, что Ричард не пускает его в каменоломню.
- Это ужасно, - спокойно сказала она. - Какая неблагодарность со стороны
Ричарда!
- Как ты думаешь, можно его уговорить изменить свое решение?
- Не знаю, право. - Вид у нее был совершенно отсутствующий.
- Похоже, тебя не очень занимает то, о чем я говорю.
Она вдруг с вызовом посмотрела ему в глаза:
- Совершенно не занимает.
Такое с ней иногда бывало.
- Лучше скажи, что с тобой происходит? - сказал он.
Алина встала:
- Идем со мной.
С грустью посмотрев на поджаристую баранью ногу, Джек вылез из-за стола и
пошел за ней в спальню. Дверь они нарочно оставили открытой, чтобы у неожиданных
гостей не возникало никаких подозрений.
Алина села на кровать и скрестила на груди руки.
- Я приняла важное решение, - начала она.
От ее тяжелого взгляда Джеку стало не по себе. Что еще могло случиться,
мысленно недоумевал он.
- Всю свою жизнь я прожила меж двух огней. С одной стороны, меня все время
преследовала клятва, данная моему отцу, когда тот умирал. С другой - меня всегда
мучили наши с тобой отношения.
- Но теперь ты исполнила свою клятву...
- Да. И хочу сбросить с себя и другую тяжкую ношу. Я решила оставить тебя.
Сердце у Джека, казалось, перестало биться. Он знал, что Алина просто так не
говорит подобные вещи: сейчас она была совершенно серьезной. Он не сводил с нее
глаз, боясь вымолвить хоть слово. Кто бы мог подумать, что она захочет вдруг уйти
навсегда. Откуда вдруг такие мысли? Джек сказал первое, что пришло ему на ум:
- У тебя появился кто-то другой?
- Не будь дураком.
- Тогда почему?..
- Потому что с меня хватит, - сказала она, и в глазах ее заблестели слезы. - Мы
десять лет ждали разрешения на развод. Но этого никогда не будет, Джек. Нам на роду
написано жить так, как мы живем сейчас, до скончания века. Мы должны расстаться...
- Но... - Джек судорожно подыскивал нужные слова, но чувствовал себя
настолько опустошенным, что все его уговоры оказались бы бесполезными; это все
равно что бежать от бури, вынужден был признать он. И все же решил попробовать
ухватиться за спасительную соломинку.
- Но неужели ты думаешь, что так нам хуже, чем если бы мы расстались вовсе.
- В конечном счете - да, хуже.
- А что изменится в твоей жизни, если ты уйдешь?
- Я могу еще встретить какого-нибудь человека, полюбить его и жить
нормальной жизнью, - сказала она, уже захлебываясь от слез.
- Но ведь ты же все равно будешь женой Альфреда.
- Об этом никто не будет знать. Да и кому какое дело? Нас сможет обвенчать
любой приходский священник, который никогда не слышал об Альфреде Строителе.
- Я не могу поверить, что это говоришь ты. Не могу.
- Десять лет, Джек. Я ждала десять лет, пока в нашей жизни все будет по-людски.
Больше не могу.
Слова ее сыпались на него, как тяжелые удары. Она еще продолжала говорить, но
он уже не понимал смысла слов. Одна мысль жгла его мозг: как он будет жить без нее?
Внезапно он прервал ее:
- Ты же знаешь, я никогда никого не любил, кроме тебя.
Алина вздрогнула, словно от боли, но продолжала:
- Мне нужно несколько недель, чтобы все уладить. Я нанду жилье в Винчестере,
надо дать детям возможность свыкнуться с мыслью, что для них начинается новая
жизнь.
- Но они и мои дети, - как-то беспомощно произнес Джек.
Алина кивнула.
- Прости, - сказала она. Впервые за время этого тяжелого разговора ее
решимость дрогнула. - Я знаю, они будут скучать без тебя. Но мне хочется, чтобы и у
них была нормальная жизнь.
Джеку стало невыносимо больно слушать ее. Он повернулся к ней спиной.
- Не отворачивайся, Джек. Нам надо закончить этот разговор, Джек...
Он вскочил с кровати и пошел к двери, не говоря ни слова. Вслед ему неслось
умоляющее:
- Джек! Джек!
Он прошел через большую комнату и, даже не взглянув на детей, вышел из дома.
Словно в тумане шагал он назад, в сторону монастыря, не зная, куда деть себя.
Строители еще обедали. Плакать он не мог: слезами такое горе не успокоить. Не
раздумывая, он вскарабкался по лестнице у северного поперечного нефа на самый
верх и вышел на крышу.
Здесь дул холодный пронизывающий ветер, хотя на земле его почти не ощущалось.
Джек посмотрел вниз: если он бросится отсюда, то упадет прямо на покатую крышу
бокового придела. Может быть, он даже умрет, хотя - кто знает? Он вышел на самое
перекрестье собора и встал на том месте, где крыша была почти отвесной. Если его
новый собор оказался таким несовершенным, если Алина решила покинуть его, тогда
для чего вся эта жизнь, зачем далее тянуть свои дни на этой земле?
Решение Алины родилось, конечно же, не вдруг. Недовольство накапливалось
годами, да и Джек испытывал мало радости от такой жизни. Но они, казалось, оба
примирились со своей долей. Возвращение же фамильного замка словно стряхнуло
оцепенение с Алины, заставило ее вновь поверить, что она, и только она - хозяйка
своей собственной жизни. И это окончательно подтолкнуло ее к разрыву; так гроза
несколько лет назад заставила дрогнуть стены нового собора, и они пошли
трещинами.
Джек внимательно смотрел на стену поперечного нефа и на крышу бокового
придела. Он видел мощные подпорки, выступавшие из его стен, различал под его
крышей полуарку, соединявшую подпорку с основанием верхнего яруса окон. Снова и
снова возвращался он к мысли, от которой его отвлек сегодня утром Филип: укрепить
стены можно было, только удлинив подпорки, может быть, футов на двадцать, чтобы
еще одна полуарка, установленная над первой, упиралась внутренней стороной в то
место на стене, где появились трещины. Эта арка вместе с удлиненной подпоркой
стянет верхнюю часть стены собора, и она сможет противостоять любым ветрам.
Возможно, это был тот единственный выход, возможно. Беда была только в том,
что если бы ему пришлось надстраивать второй этаж придела, чтобы скрыть подпорку
и вторую полуарку, то верхний ярус окон оказался бы закрытым и свет не смог бы
проникать в собор; а если обойтись без второго этажа...
"А вправду, что будет, если я попробую?" - спрашивал самого себя Джек.
Его вдруг охватило какое-то безразличие ко всему на свете; ведь жизнь теперь не
имела никакого смысла; так что будет подпорка торчать из стены у всех на виду или
нет - не имело уже ровным счетом никакого значения. Стоя сейчас здесь, на крыше,
он ясно представил себе, как все это будет выглядеть. Целый ряд крепких каменных
колонн будет подниматься из стены бокового придела. От их верхушек к верхнему
ярусу окон протянутся полуарки. Ну, может быть, придется украсить вершины колонн
лепниной, подумал он; да, пожалуй, так будет лучше.
Идея эта была совершенно новой по тем временам - использовать крупные
усиливающие детали так, чтобы они были на виду, а не скрывались за каменной
кладкой. Все это могло стать неотъемлемой чертой нового стиля в строительстве, и
всем сразу становилось бы понятным, как держится здание.
Чутье подсказывало Джеку, что он на правильном пути.
И чем больше размышлял он над своей задумкой, тем больше она нравилась ему.
Он попробовал мысленно взглянуть на собор с западной стороны: полуарки,
выстроенные в ряд, будут напоминать птиц, широко раскинувших крылья и готовых в
любой момент взлететь. И не было никакой нужды делать их чересчур массивными.
Главное - точно продумать форму, и они могут получиться легкими и изящными, но
в то же время крепкими, как кости у птицы.
Моя церковь с крылатыми подпорками станет такой легкой, подумалось ему, что
будет парить над землей. Мозг точила неотвязная мысль: неужели у меня получится?
Налетевший вдруг порыв ветра едва не сбросил его с крыши. Джек закачался,
успев лишь подумать о том, что может упасть и разбиться насмерть. Но ему удалось
удержать равновесие и отступить от края крыши. Сердце его бешено колотилось.
Медленно и осторожно он прошел к лестнице и спустился на землю.
Все работы на строительстве церкви в Ширинге полностью прекратились. Приор
Филип поймал себя на мысли, что в душе рад этому. Всякий раз, когда он смотрел на
пустую площадку под будущее здание, он не мог не испытать удовольствие оттого,
что и у его врагов дело не ладилось. До того момента, как Уильям лишился графства и
деньги быстро иссякли, Альфред Строитель успел только снести старое здание и
заложить фундамент под новую церковь. И хотя приор знал, что грешно радоваться
разрушению храма Божьего, он в то же время понимал, что все не случайно:
Всевышний избрал местом для своего дома Кингсбридж, а не Ширинг, и те напасти,
которые преследовали Уильяма, были проявлением божественной воли.
Теперь, когда главная церковь города была снесена, окружной суд заседал в замке.
Филип ехал вверх по склону холма, рядом с ним, не отставая, держался Джонатан.
Юноша стал личным помощником приора после бегства Ремигиуса. Филип тяжело
пережил предательство старого монаха, но сейчас, по прошествии времени, был даже
доволен, что так случилось. С тех пор как он победил Ремигиуса на выборах, тот стал
словно заноза на теле. С его исчезновением жизнь в монастыре стала намного
спокойней.
Милиус недавно стал помощником настоятеля монастыря. Но он одновременно
оставался казначеем, и ему оставили в подчинении трех монахов. А поскольку после
бегства Ремигиуса шпионить, похоже, было некому, никто и не знал, чем Милиус
занимается целыми днями.
Филипу очень нравилось работать вместе с Джонатаном. Он с удовольствием
рассказывал юноше о всех тонкостях управления монастырем, говорил с ним об
устройстве мира, учил, как правильно обходиться с людьми. Окружающие относились
к молодому монаху по-доброму, хотя порой он был слишком ершист, и тогда ему
доставалось. Филип умолял его усвоить, что люди, которые относились к нему
недружелюбно, поступали так из-за своей слабости. А он упорно продолжал назло
отвечать злом, вместо того чтобы снисходительно прощать.
Ум у него был острый, и Филип не раз поражался, как быстро, на лету, он
схватывает сложные вещи. Иногда приор ловил себя на мысли, что, грешным делом,
гордится парнем, ведь тот был так похож на него самого.
Сегодня он взял его с собой, чтобы доказать, как работает окружной суд. Он
собирался просить шерифа отменить приказ Ричарда о закрытии каменоломни для
монастырских нужд. Новый граф, по его понятиям, нарушил закон. Да, земли
возвращались прежним владельцам, но права монастырей оставались
неприкосновенными. Новый закон был принят для того, чтобы герцог Генрих мог
заменить графов Стефана своими людьми и тем самым отблагодарить их за верную
службу. К монастырям этот закон не имел никакого отношения. Филип был уверен,
что спор будет решен в его пользу, но тут появилась небольшая заминка: старый
шериф умер, а о новом назначении должны были объявить как раз сегодня. Никто еще
не знал, кто станет новым шерифом, но у всех на слуху были три-четыре имени
наиболее известных в округе людей: Дэвида Торговца, продавца шелка; Риза
Валлийского, священника, служившего при королевском дворе; Джима Львиное
Сердце, рыцаря, чьи владения начинались сразу за городской стеной, и Хью
Внебрачного, незаконнорожденного сына епископа Солсберийского. Филип возлагал
большие надежды на назначение Риза, поскольку, во-первых, они были родом из
одних мест, а во-вторых, тот всегда с пониманием относился к делам церкви.
Впрочем, он не особенно переживал из-за этого: любой из четверых, как ему казалось,
с удовольствием поможет монастырю.
Они въехали в замок, не очень сильно укрепленный, как показалось Филипу.
Главный же замок графа Ширинга - Ерлскастл стоял довольно далеко отсюда,
поэтому самому городу на протяжении многих лет удавалось оставаться в стороне от
разрушительных битв. Городской же замок был, скорее, деловым центром, где жили
шериф со своими служащими и охраной да стояло несколько тюрем для содержания
преступников. Внутри каменных стен были во множестве разбросаны скромные
деревянные строения. Филип и Джонатан завели на конюшню своих лошадей и вошли
в самое высокое здание, где находился зал суда.
Столы, которые раньше стояли буквой "Т", теперь переставили. Верхняя часть
буквы "Т" осталась, но ее подняли на небольшое возвышение, остальные же столы
расставили вдоль стен зала, чтобы развести подальше спорящие стороны и не вводить
их в искушение вступать в прямые стычки друг с другом.
Зал уже почти заполнился. Епископ Уолеран сидел на возвышении и, судя по
выражению его лица, был чем-то недоволен. К своему удивлению, Филип увидел
рядом с ним Уильяма, который всякий раз, когда в зал входили новые люди,
наклонялся к епископу и уголком рта шептал тому на ухо. "А как этого-то сюда
занесло?" - подумал Филип. Десять месяцев бывший граф безвылазно отсиживался в
своей деревне, и приор, да и многие в округе тешили себя надеждой, что он так и
останется там. Но вот он явился, восседает на скамье, словно ничего не произошло и
словно он по-прежнему граф. Какая подлая и жестокая затея привела его сегодня в зал
суда? Филип почувствовал тревогу.
Они с Джонатаном сели в стороне и с нетерпением ждали начала судебного
разбирательства. Для зала суда обстановка была, пожалуй, слишком оживленной и
деловой, хотя особенно удивляться было нечему: только что закончилась война, самые
богатые люди страны вновь обратили свои помыслы на укрепление собственных
состояний. Земля в этом году щедро ответила на их труды: урожая ждали небывалого.
Цену за шерсть давали хорошую. Даже Филип вновь нанял на строительство собора
всех тех, кого пришлось в свое время распустить. Повсюду люди, пережившие голод,
выглядели сейчас помолодевшими, окрепшими духом и телом, бодрыми, полными
надежд, и здесь, в зале суда в Ширинге, это было заметно по тому, как они кланялись
друг другу, как звучали их голоса; мужчины все были в новых ботинках, женщины -
в модных головных уборах; даже то, что они пришли в этот зал, говорило о многом:
значит, им было что защищать в суде.
Все встали, когда в зал вошел помощник шерифа и с ним граф Ричард. Оба взошли
на подмостки, и помощник начал зачитывать королевский рескрипт о назначении
нового шерифа. Пока он монотонным голосом произносил начальные,
приличествующие такому документу слова, Филип обвел взглядом всех четверых
кандидатов на этот пост. Будущий шериф должен был, по его мнению, обладать
немалым мужеством, чтобы отстаивать закон в присутствии таких влиятельных особ,
как епископ Уолеран, граф Ричард или лорд Уильям. В эту минуту счастливый
избранник наверняка уже знал, что именно его имя прозвучит сейчас в этом зале,
никто никогда не делал из этого секрета. Но лица всех четырех кандидатов были
невозмутимы. Обычно назначенный на пост сразу вставал за спиной помощника
шерифа, когда тот зачитывал рескрипт, но сейчас за ним стояли только Ричард,
Уолеран и Уильям. Страшная мысль мелькнула у Филипа: неужели шерифом будет
Уолеран? Но то, что он услышал, потрясло его, как смертный приговор:
- ... Назначаю шерифом Ширинга слугу моего Уильяма Хамлея и повелеваю всем
оказывать ему всяческое содействие.
Филип взглянул на Джонатана и с трудом выговорил:
- Уильям!..
В зале послышались удивленные, неодобрительные возгласы горожан.
- Как же ему это удалось? - спросил Джонатан.
- Наверняка подкупил кого-то.
- А где же он достал столько денег?
- Думаю, одолжил.
Уильям, широко улыбаясь, прошел к высокому деревянному креслу. Филип
хорошо помнил, каким красивым тот был в молодости. Сейчас ему не было еще
сорока, но выглядел он намного старше: стал грузным, лицо побагровело от обильных
возлиянии, живой блеск глаз и уверенный вид, делавшие его таким привлекательным в
молодые годы, поблекли, взор стал безразличным, отрешенным.
Как только Уильям сел, Филип поднялся со своего места.
Джонатан последовал его примеру.
- Мы уходим? - спросил он.
- Иди за мной, - прошептал ему приор.
Воцарилась полная тишина. Все взгляды были устремлены на них, пока они шли
через весь зал к выходу. Толпа расступилась, освободив им проход. Когда двери за
ними закрылись, по залу прокатился возбужденный гул.
- С Уильямом в кресле шерифа наше дело - совсем безнадежное, - сказал
Джонатан.
- Да уж, хуже некуда. - Филип тяжело вздохнул. - Если бы мы стали сейчас
настаивать, мы бы вообще лишились всех прав.
- Я, ей-богу, как-то не подумал об этом.
Филип мрачно кивнул головой.
- Монастырю теперь правды не добиться. Подумать только: Уильям - шериф,
Уолеран - епископ, а этот зловредный Ричард - граф. Ну и компания! Да они
сделают с нами все, что им взбредет в голову!
Пока помощник конюха седлал их лошадей, Филип сказал:
- Я обращусь с прошением к королю, чтобы он присвоил Кингсбриджу
официальный статус города. Тогда у нас будет свой суд, и мы будем платить налоги
прямо в королевскую казну. Власть шерифа на нас в этом случае распространяться не
будет.
- Раньше ты всегда был против этого, - сказал Джонатан.
- Да, я противился этому, потому что хотел, чтобы центром власти был
монастырь. Но теперь, я думаю, надо пожертвовать властью ради независимости.
Иначе придется подчиняться Уильяму.
- А король Стефан откликнется на наше прошение?
- Может, хотя цена будет дорогой. Ну а если нет, тогда будем надеяться на
герцога.
Они сели на лошадей и, удрученные, поехали через весь город. На выезде из ворот,
чуть в стороне от стены, находилась городская свалка. Несколько дряхлых стариков
рылись в кучах мусора, пытаясь отыскать еду и что-нибудь из одежды. Филип
безучастно смотрел на этих людей, но вдруг глаз его остановился на копавшейся в
груде тряпья фигуре; человек показался ему знакомым. Приор остановил лошадь,
Джонатан тоже натянул поводья.
- Смотри. - Филип кивнул в сторожу свалки.
Джонатан проследил за его взглядом и мгновение спустя спокойно сказал:
- Ремигиус.
Филип молча наблюдал за бывшим монахом. Уолеран и Уильям просто
вышвырнули старика на улицу, когда иссякли деньги на новую церковь. Больше он им
был не нужен. Ремигиус предал Филипа, предал монастырь, наконец, предал
Кингсбридж, стремясь любой ценой получить место настоятеля церкви в Ширинге. И
вот все надежды обратились в пепел.
Приор свернул с дороги и направил коня к свалке, где стоял Ремигиус. Джонатан
держался следом. От земли, словно туман, волнами поднимался тошнотворный запах.
Подъехав поближе и взглянув на монаха, приор едва не вздрогнул от испуга:
Ремигиус был похож на скелет, обтянутый дряблой кожей. Одежда его напоминала
грязные лохмотья, ботинок и вовсе не было. Сейчас ему шел уже шестой десяток, он
всю свою жизнь прожил в монастыре Кингсбриджа, и никто никогда не учил его, как
можно жить без удобств. Филип заметил, как тот вытащил из кучи хлама пару
кожаных ботинок и стал внимательно рассматривать их. На обеих подошвах зияли
огромные дыры, но Ремигиус такими глазами смотрел на них, словно ему удалось
откопать зарытые в землю сокровища. Он уже собрался было примерить их на ногу,
когда вдруг увидел Филипа.
Старик выпрямился. На лице его, как в зеркале, отражалась тяжелая внутренняя
борьба между жгучим стыдом за содеянное и откровенным вызовом приору. Еще
мгновение он смотрел прямо в глаза Филипу, а потом сказал:
- Ну что, радуешься?
- Нет, - мягко ответил приор. Его давний враг являл собой настолько жалкое
зрелище, что он не мог испытывать к нему ничего, кроме сострадания. Он слез с коня
и достал из седельного мешка бутыль с вином. - Просто приехал предложить тебе
немного выпить.
Ремигиус поначалу решил было не принимать ничего от Филипа, но чувство
голода оказалось сильнее его воли. Поколебавшись, он вырвал бутыль из рук приора, с
некоторым подозрением понюхал вино и жадно присосался к горлышку. В мгновение
ока наполовину заполненная бутыль оказалась пустой. Тяжело дыша, он опустил ее и
слегка качнулся.
Филип взял у него из руки бутыль и спрятал ее в мешок.
- Хорошо бы тебе теперь чего-нибудь поесть, - сказал он и достал кусок хлеба.
Ремигиус, уже не раздумывая, взял его и стал торопливо запихивать в рот. Видно
было, что он уже несколько дней ничего не ел, а уж о нормальной еде и вовсе,
наверное, забыл. А ведь он может скоро умереть, подумал Филип, и если не от голода,
то от стыда.
Ремигиус проглотил последние крошки.
- Хочешь вернуться? - спросил его Филип. И услышал, как за спиной глубоко
вздохнул Джонатан. Тот, как и многие в монастыре, мечтал только об одном: никогда
больше не встречаться с предателем. Он, наверное, подумал, что я сошел с ума,
мелькнуло вдруг у приора.
- Вернуться? В качестве кого? Какую должность ты мне предложишь?
Им обоим показалось на миг, что перед ними прежний Ремигиус.
Филип печально покачал головой и сказал:
- Больше никаких постов ты в моем монастыре занимать не будешь. Возвращайся
простым монахом. Проси Господа, чтобы он простил тебе твои грехи, и живи остаток
дней своих в молитвах и раздумьях, готовя душу свою к вознесению на небеса.
Ремигиус откинул назад голову, словно готов был с презрением отказаться от
предложения Филипа, но никакого ответа не последовало. Старик лишь открыл рот и
тут же закрыл его, опустив глаза. Приор спокойно стоял, выжидая, что будет дальше.
Молчание длилось долго. Филип даже затаил дыхание. Когда Ремигиус вновь поднял
голову, лицо его было мокрым от слез.
- Да, пожалуйста... отец, - всхлипывая, сказал он, - я хочу вернуться домой.
Филип почувствовал в груди радостное волнение.
- Тогда вперед, садись на мою лошадь.
Ремигиус был ошеломлен.
- Отец! Что ты делаешь? - не выдержал Джонатан.
Филип повернулся к старику:
- Идем, идем, делай, что я велю.
- Но, отец, а как же ты? - Джонатан не мог поверить в происходящее у него на
глазах.
- Я пойду пешком, - сказал Филип. - Кто-то из нас должен.
- Так пусть Ремигиус и идет! - уже кричал юноша.
- Да нет уж, пусть едет, - ответил приор. - Он сегодня угоден Господу.
- А ты? Разве ты не заслужил сегодня похвалы Господней?
- Иисус говорит, что в раю всегда больше рады одному покаявшемуся грешнику,
чем девяноста девяти правоверным, - ответил Филип. - Разве ты забыл притчу о
блудном сыне? Когда он вернулся домой, отец его заклал упитанного тельца. Ангелы
радуются слезам Ремигиуса. А самое малое, что я могу сейчас сделать для него, - это
отдать ему свою лошадь.
Он взялся за уздечку и повел лошадь через свалку к дороге. Джонатан покорно
следовал за ними, но вдруг остановился, спрыгнул на землю и сказал:
- Отец, пожалуйста, возьми мою лошадь, я пойду пешком.
Филип сурово посмотрел на него:
- Ну-ка садись и перестань спорить, лучше думай над тем, что происходит и
почему.
Джоната
...Закладка в соц.сетях
