Жанр: История
Столпы земли
...будут принимать поздравления и добрые
пожелания от горожан; затем пригласят всех в свой дом и будут угощать и веселить
их; но этот миг будет принадлежать только им. В глазах Джека она читала: ты и я,
вместе, навсегда. И подумала: наконец-то.
Часть VI
1170-1174
Глава 17
Кингсбридж разрастался с каждым годом. Городу уже давно стало тесно в старых
стенах, и за их пределами поднимались все новые и новые дома. Лет пять назад по
решению приходской гильдии построили новую стену. Теперь в ее черте находились и
все ближайшие пригороды. На лугу за рекой, где раньше горожане устраивали гулянья
на праздник урожая или Иванов день, появилась небольшая деревушка, которую
назвали Ньюпорт. Первый день пасхи выдался холодным. Шериф Уильям Хамлей
проследовал через Ньюпорт и по каменному мосту въехал в старую часть
Кингсбриджа, которую стали называть просто старым городом. Сегодня должны были
освящать новый собор. Уильям ненадолго остановился возле внушительного вида
городских ворот и стал подниматься по недавно вымощенной главной улице к
монастырю. Здания по обе стороны были все как один из камня, первые этажи
занимали лавки и магазинчики, выше располагались жилые помещения. Глядя на все
это, шериф с горечью признавал: Кингсбридж стал больше, деловитее и богаче, чем
Ширинг.
Он поднялся до конца улицы и повернул к монастырскому двору. Глазам его
открылось то, что стало причиной взлета Кингсбриджа и упадка Ширинга, - собор.
Зрелище было потрясающее!
Высокий неф поддерживался рядом изящных, словно паривших в небе, опор.
Западную сторону украшали три больших портика, похожие на гигантские врата, а
всю верхнюю часть стены занимали высокие изящные островерхие окна. По обоим
углам высились тонкие башенки. Таким увидел автор свое будущее творение
восемнадцать лет назад, и вот сегодня, воплощенное в камне и стекле, оно поражало
воображение своим великолепием. Ничего подобного в Англии до сих пор не было.
По воскресеньям здесь все еще собирался рынок, и вся площадь перед главным
входом в церковь была заставлена ларьками и палатками. Уильям слез с лошади,
передал поводья Уолтеру и захромал в сторону двери: ему уже было пятьдесят четыре,
он еще больше располнел, его мучили постоянные боли в ногах - следствие тяжелой
подагры. Это и было, наверное, причиной того, что Уильям испытывал постоянное
чувство озлобленности на всех и вся.
Внутри церковь оказалась еще более величественной. Неф получился удивительно
легким, с тонкими изящными колоннами и высокими окнами. Но особенно поразило
Уильяма другое: он давно слышал о цветном стекле, метод изготовления которого
Джек Джексон привез еще из Франции. Он всегда недоумевал, почему все вокруг так
восторгались этой идеей; ему казалось, что рамы с цветными стеклами будут
выглядеть просто как завешанные гобеленами. Теперь он увидел, что это такое.
Солнечный свет, пробиваясь сквозь цветные стекла, яркостью красок создавал
сказочную картину. Люди, заполнившие церковь, задрав головы, с восхищением
смотрели на окна.
На стеклах были сделаны рисунки, изображавшие различные библейские сказания,
картины ада и рая, лики святых, пророков и апостолов, а также некоторых жителей
Кингсбриджа, которые, судя по всему, заплатили зато, чтобы красоваться в окнах
собора: все узнавали пекаря, несущего поднос с караваями хлеба, кожевника с
охапками шкур, каменщика с циркулем и нивелиром. Филип, должно быть, оторвал
жирный кусок за эти портреты на стеклышках, с горечью подумал Уильям.
На пасхальную службу собрался, похоже, весь город. Да к тому же и рынок
частично проник под крышу собора. Уильям с трудом пробирался сквозь плотную
толпу покупателей и продавцов, ему без конца предлагали то холодного пива, то
горячего хлеба, а какая-то девица за три пенса готова была тут же, стоя у стены,
задрать свою юбку. Священники все время пытались запретить торговлю в стенах
храмов, но все их попытки оставались безуспешными.
По пути Уильям рассеянно обменивался приветствиями с самыми влиятельными
людьми в округе. Взор его и мысли были обращены на тянувшуюся под крышей
линию аркад с бесконечной чередой арок и окон, простенков, украшенных лепниной,
и ребер свода, которые, казалось, рвались под облака.
Пол был выложен камнем, колонны покрашены, каждое окно застеклено: одним
словом, собор как бы символизировал богатство Кингсбриджа и его монастыря.
Подсвечники были покрыты золотом, распятия инкрустированы драгоценными
камнями. Горожане тоже старались продемонстрировать свое благосостояние: на
многих были богатые яркие туники с серебряными пряжками и брошами, на пальцах
- золотые кольца. Вдруг взгляд Уильяма остановился на Алине. Сердце, как всегда,
на мгновение замерло, потом часто забилось. Она была по-прежнему красива,
несмотря на то что ей уже было пятьдесят. Ее кудрявые темные волосы были чуть
короче подстрижены, но все так же густы, как во времена молодости. В уголках глаз
появились очень приятные морщинки. Она слегка располнела, хотя по-прежнему
вызывала жгучее желание. На ней была голубая накидка с красной каймой и такого же
цвета кожаные туфли. Вокруг нее толпился народ, и, хотя она не была графиней, а
только сестрой графа - Ричард, похоже, надолго обосновался на земле обетованной,
- все относились к ней как к госпоже. А она чувствовала себя королевой.
При виде ее Уильям почувствовал, как в нем вновь вскипает ненависть. Он разорил
ее отца, обесчестил ее саму, отнял их замок, сжег все ее запасы шерсти, заставил ее
брата покинуть страну, но всякий раз после этих тяжелых ударов она вставала,
поднимаясь все выше и выше к богатству и власти. Только теперь Уильям,
постаревший, страдающий от ожирения и подагры, наконец понял, что всю свою
жизнь он был околдован этой женщиной.
Рядом с Алиной стоял рыжеволосый мужчина, которого Уильям сперва принял за
Джека. Но, присмотревшись повнимательнее, он понял, что это, должно быть, сын
Джека. Одет он был, как рыцарь, на поясе висел меч. Отец стоял чуть поодаль, он был
чуть пониже ростом, на голове ото лба появились залысины. Если Уильяму не
изменяла память, он был лет на пять моложе Алины, но и у него вокруг глаз уже
появились морщинки. Джек оживленно говорил о чем-то с молодой женщиной, судя
по всему - дочерью. Она была очень похожа на Алину, только ее роскошные волосы
были собраны сзади в тугую косу и одежда на ней была совсем простой. Если под этой
землистого цвета туникой скрывается такое же роскошное, как и у матери, тело, то
она явно не хочет, чтобы об этом догадывались, подумал про себя Уильям.
Он вновь почувствовал, как его охватывает злоба при виде этой благополучной,
благородной и счастливой семьи. Все, что имели они, должно было принадлежать ему.
Но надежда отомстить еще жила в нем.
Хор из нескольких сот монахов запел песнь, заглушив все разговоры и крики
торговцев. В церковь во главе процессии вошел приор Филип. Никогда не видел так
много монахов сразу, удивился Уильям. Монастырь тоже рос вместе с городом.
Филипу было уже за шестьдесят, он стал совсем лысым, немного располнел, некогда
худое лицо округлилось. Приор, как показалось Уильяму, был чрезвычайно доволен
собой: еще бы, освящения этого собора он ждал с того самого дня, когда впервые
появился в Кингсбридже - тридцать четыре года назад.
По церкви пронесся шепот, когда в дверях появился епископ Уолеран, облаченный
в яркие одежды.
На его бледном угловатом лице застыло выражение полного безразличия к
происходящему, хотя Уильям знал, что сейчас творилось в душе у епископа. Собор
этот был символом победы Филипа над Уолераном. Уильям ненавидел Филипа, но в
эту минуту ему доставляло истинное наслаждение наблюдать, как надменный епископ
Уолеран испытывает унижение и позор.
Тот теперь был редким гостем в Кингсбридже. В Ширинге наконец построили
новую церковь - с часовней в память о матери Уильяма, - и, хотя она не шла ни в
какое сравнение с этим собором, тем не менее Уолеран избрал ее местом для своей
епархии. Но собор в Кингсбридже, несмотря на все его старания, стал все-таки
кафедральным. Все три десятилетия епископ делал все, чтобы сломить Филипа, но тот
выстоял и одержал победу. Они оба чем-то напоминали своей судьбой Уильяма и
Алину. В обоих случаях слабость и совестливость одержали верх над силой и
жестокостью. Уильяму казалось, он никогда не сможет понять этого.
Сегодня епископ обязан был присутствовать на освящении нового собора, иначе
могло показаться странным, что такое важное духовное лицо не приехало
приветствовать собравшихся на церемонию знаменитых гостей. Прибыли несколько
епископов из соседних епархий, влиятельные аббаты и приоры.
Архиепископ Кентерберийский Томас Бекет не смог почтить своим присутствием
торжественное богослужение: он напрочь рассорился со своим старым другом
королем Генрихом и вынужден был бежать из страны и искать убежища во Франции.
Спор вышел из-за разного толкования многих законов, но главным противоречием
были разные взгляды каждого на то, какой должна быть власть короля: ограниченной
или абсолютной. Примерно об этом же и Уильям не раз спорил с Филипом: Хамлей
считал, что граф мог всегда поступать так, как ему хочется, на то он и граф. Таким же
хозяином в королевстве хотел себя видеть и Генрих. А приор Филип и Томас Бекет оба
склонялись к тому, чтобы власть правителей была ограничена.
Епископ Уолеран был из тех духовных лиц, которые всегда стоят на стороне
правителей. Власть в его понимании для того и давалась, чтобы ею пользоваться.
Поражения, которые он терпел на протяжении трех десятилетии, никак не поколебали
его уверенности в том, что он был и остается проводником Божьей воли на земле, как
не убавили его решимости и дальше исполнять свою святую обязанность. Уильям
чувствовал, что епископ, даже участвуя в освящении собора в Кингсбридже, не
оставляет мысли о том, как бы отравить Филипу торжественный момент.
От долгого стояния у Уильяма разболелись ноги, и он решил немного пройтись. В
Ширинге, когда он бывал в церкви, Уолтер носил за ним стул, чтобы можно было
присесть и дать отдых ноющим ногам, а то и вздремнуть. Здесь же люди шумно
разговаривали друг с другом, живо обсуждали свои дела, заводили знакомства. Уильям
неспешно прохаживался среди собравшихся, заискивающе улыбаясь сильным мира
сего, вызывая робость у тех, кто был слабее его, и внимательно прислушивался к
разговорам. Былого страха в сердцах людей его появление больше не вызывало, но как
шерифа его еще побаивались и к мнению его относились с почтением.
Богослужение, казалось, длилось бесконечно долго. Во время большого перерыва
монахи обошли церковь снаружи, окропив ее стены святой водой. Ближе к окончанию
службы Филип объявил о назначении суприора: им стал брат Джонатан,
монастырский сирота. Ему было уже около тридцати пяти, и он своим необычайно
высоким ростом все больше напоминал Филипу Тома Строителя: того тоже отличал
гигантский рост.
Когда церемония освящения подошла к концу, знатные гости задержались в
южном нефе, и все остальные дружно ждали во дворе их появления. Уильям,
прихрамывая, присоединился к толпе. Были времена, когда он держался на равных с
епископами, а теперь вынужден был отвешивать поклоны рыцарям и искать
знакомства с мелкими землевладельцами. Епископ Уолеран неожиданно отвел его в
сторону и спросил:
- Кто этот новый суприор?
- Монастырский сирота, - ответил Уильям. - Всегда ходил в любимчиках у
Филипа.
- Слишком молод для такого поста.
- Филип был еще моложе, когда стал приором.
Уолеран выглядел задумчивым.
- Монастырский сирота, - проговорил он. - Напомни-ка мне поподробнее.
- Когда Филип приехал в наши края, он привез с собой совсем еще крохотного
ребенка.
Лицо Уолерана прояснилось, он вспомнил:
- Боже милостивый, ну конечно же! Я совсем забыл о ребенке Филипа. Как же
так, у меня это напрочь вылетело из головы.
- Больше тридцати лет все-таки прошло. И потом, какое это может иметь
значение?
Епископ окинул Уильяма своим презрительным взглядом, который всегда был так
ненавистен шерифу и который, казалось, говорил сейчас: "Бык ты безмозглый,
неужели даже такие простые вещи до тебя не доходят?" Уильям почувствовал
ноющую боль в ноге и переступил, чтобы хоть немного унять ее.
- А откуда же взялся этот ребенок? - спросил Уолеран.
Уильям, с трудом проглотив обиду, ответил:
- Если мне не изменяет память, его нашли брошенным неподалеку от старого
лесного монастыря, где раньше жил Филип.
- Так, так, уже лучше. - В голосе Уолерана звучал азарт охотника.
Уильям все еще не понимал хода его мыслей.
- Ну и?.. - угрюмо спросил он.
- А тебе не кажется, что Филип воспитывал ребенка так, как если бы он был его
собственным?
- Похоже.
- А теперь он сделал его су приором.
- До того Джонатана избрали монахи на собрании капитула. Мне кажется, они
его очень уважают.
- Если человек становится суприором в тридцать пять, со временем ему
открывается прямая дорога в приоры.
Уильям не стал повторять своего любимого: "Ну и?.." - а просто ждал, как
несмышленый ученик, что Уолеран все объяснит сам.
- У меня нет сомнении, что Джонатан - кровный сын Филипа, - наконец
произнес епископ.
Уильям расхохотался. Он ожидал от Уолерана какой-нибудь глубокой мысли, а
тот выдал такую чепуху. Всегда мертвенно-бледное лицо епископа слегка покраснело
от такой наглости, чему Уильям очень обрадовался.
- Никто из тех, кто знает Филипа, не поверит в это, - сказал шериф. - Он и
родился-то сухим поленом. Надо же, придумать такое! - И снова рассмеялся.
Епископ слишком уверовал в то, что он самый умный, решил Уильям, но на этот раз
чувство здравое изменило ему.
Взгляд Уолерана был холоден как лед.
- Говорю тебе, что у Филипа была любовница, когда он управлял лесным
монастырем. Потом он стал приором в Кингсбридже и вынужден был оставить
женщину. Она не захотела растить ребенка без отца к просто подбросила его Филипу.
А тот, будучи очень чувствительной натурой, счел себя обязанным позаботиться о
ребенке и выдал его за найденыша.
Уильям замотал головой.
- Невероятно, - бормотал он. - Будь это кто-нибудь другой - поверил бы, но
Филип - никогда!
- Если ребенок брошенный, - настойчиво продолжал Уолеран, - как приор
докажет, где он нашел его?
- Не докажет, - согласился Уильям. Он посмотрел в сторону южного
поперечного нефа, где стояли Филип и Джонатан. Они беседовали с епископом
Херфордским. - Но ведь они даже не похожи.
- Ты тоже не похож на свою мать, - сказал Уолеран. - И слава Богу.
- Ну а какой же прок от всего этого? - сказал Уильям. - Что ты собираешься
предпринять?
- Я обвиню его перед церковным судом, - ответил епископ.
Это было совсем другое дело. Никто из знавших Филипа не поверил бы
обвинениям Уолерана, но судья, впервые попавший в Кингсбридж, мог счесть их
вполне правдоподобными. Уильям с неохотой признал, что затея Уолерана была в
конце концов не такой уж глупой. Как всегда, тот оказался хитрее и проницательнее
его самого. Вид у него сейчас был вызывающе самодовольный, но Уильяма настолько
увлекла мысль о возможном скором крахе Филипа, что он словно не замечал этого.
- Боже праведный, - нетерпеливо сказал он, - ты и вправду думаешь, что из
этого что-то может получиться?
- Все зависит от того, кто будет судьей. Но тут, я полагаю, мне кое-что удастся
предпринять. Интересно...
Уильям посмотрел на Филипа, который стоял в нефе вместе со своим долговязым
протеже и торжествующе улыбался. Через широкие окна на них струился
расцвеченный всеми красками свет, и они были оба похожи на видения из сказочных
снов.
- Прелюбодеяние и кумовство, - ликуя от радости, произнес Уильям. - О Боже.
- Если нам удастся приклеить это Филипу, - с наслаждением сказал Уолеран, -
нашему проклятому приору придет конец.
Ни один здравомыслящий судья, возможно, не признал бы Филипа виновным.
Правда состояла в том, что приору самому никогда не приходилось бороться с
искушением прелюбодеянием. Слушая исповеди, он знал, что некоторые монахи
отчаянно сопротивлялись зову плоти, но он был не такой. Было время, в восемнадцать
лет, когда он мучился от греховных снов, но продолжалось это недолго. На
протяжении почти всей жизни воздержание казалось ему нормальным состоянием. Он
ни разу не вступал в связь с женщиной, а теперь, наверное, был уже и староват для
этого.
Церковь, однако, отнеслась к обвинениям очень серьезно. Филипу предстояло
ответить перед церковным судом. На слушании должен был присутствовать
архиепископ Кентерберийский. Уолеран хотел провести суд в Ширинге, но Филип
всячески противился этому, и успешно, так что решено было собрать заседание суда в
Кингсбридже, который к тому же был теперь кафедральным городом. В доме приора
должен был остановиться архидиакон, и Филип сейчас перевозил оттуда свое
имущество.
Он знал, что никогда не был замешан в прелюбодеянии, из чего следовало, что и в
кумовстве его никак нельзя было обвинить, поскольку человек не может
способствовать продвижению своего сына, если такового у него просто нет.
Тем не менее он часто спрашивал себя: не ошибся ли он, выдвинув Джонатана на
столь важный пост? Возможно, думал он, подобно тому как нечестивые мысли
являются предвестником более тяжелого греха, так и его благосклонность по
отношению к любимому сироте была неосознанным проявлением кумовства. И хотя
монахам следовало отказываться от утех семейной жизни, все-таки Джонатан всегда
был для Филипа как родной сын. Приор сделал его келарем, когда тот был совсем еще
юношей, и вот сейчас выдвинул его в суприоры. "Неужели я сделал это, только чтобы
потешить свою гордыню и для собственного удовольствия?" Вопрос этот не давал
Филипу покоя. Да, так оно и есть, решил он.
Ему всегда доставляло огромное удовольствие наблюдать, как мальчик рос, учить
его уму-разуму, видеть, как тот быстро усваивает все премудрости монастырской
жизни. Но даже если бы Филип не испытывал подобных чувств, все равно Джонатан,
без сомнения, был бы самым способным и самым дельным человеком в монастыре.
Своим умом, благочестием, богатым воображением и совестливостью он снискал себе
всеобщую любовь и уважение. Воспитанный в стенах монастыря, он не знал другой
жизни и никогда не жаждал свободы. Филип и сам вырос в аббатстве. Из нас,
монастырских сирот, получаются самые лучшие монахи, подумалось ему.
Он положил книгу в свою сумку: все-таки Евангелие от Луки - настоящий
кладезь мудрости. К Джонатану он действительно относился как к сыну, но никаких
грехов, заслуживающих осуждения церковным судом, не совершал. Обвинение было
просто нелепым.
К несчастью, оно само по себе грозило неприятностями. Оно подрывало авторитет
приора. Найдутся люди, которые хорошо запомнят обвинение, но забудут вердикт
суда. И когда Филип в очередной раз произнесет: "Заповедью запрещено возжелать
жену ближнего своего", кто-то из прихожан наверняка подумает: "А ведь сам ты в
молодости не отказывал себе в удовольствии".
В комнату, тяжело дыша, ворвался Джонатан. Филип нахмурился. Суприору не
пристало влетать в помещение в таком виде. Он готов был уже пуститься в
наставления о достоинстве служащего храма, когда Джонатан выпалил:
- Архидиакон Питер уже прибыл!
- Хорошо, хорошо, - успокаивающе произнес приор. - Я уже почти собрался.
- И протянул ему сумку. - Отнеси это в общую опочивальню и, прошу, не носись
повсюду сломя голову, монастырь - это обитель покоя и мира.
Джонатан принял и сумку, и упрек приора, но тут же сказал:
- Не нравится мне, как смотрит архидиакон.
- Я уверен: он будет справедливым судьей, а большего нам и не надо, - ответил
Филип.
Дверь снова открылась, и вошел архидиакон. Он был высок и поджар, на вид -
ровесник приора, с редеющими седыми волосами и довольно высокомерным
выражением лица. Филипу показалось, что они раньше встречались. Он протянул для
приветствия руку и сказал:
- Я приор Филип.
- Я знаю тебя, - мрачно ответил архидиакон. - Ты разве меня не помнишь?
Суровый тон гостя заставил Филипа вспомнить. Сердце на мгновение замерло.
Перед ним стоял его заклятый враг.
- Архидиакон Питер, - с трудом произнес приор. - Питер из Уорегама.
- От него никогда не ждали ничего хорошего, - рассказывал Филип Джонатану
спустя некоторое время после того, как они оставили архидиакона, чтобы тот смог
поудобнее устроиться в доме приора. - Вечно жаловался, что мы мало работаем, или
слишком сытно едим, или что службы у нас чересчур короткие. А я, дескать, всему
этому потворствую. Уверен, он сам хотел стать приором. И это было бы для всех
катастрофой. Тогда я поручил ему раздавать милостыню, и ему пришлось проводить
большую часть времени в разъездах. Мне просто нужно было как-то избавиться от
него. Так было лучше для монастыря, да и для него самого, но он, не сомневаюсь, до
сих пор ненавидит меня, хотя прошло уже тридцать пять лет. - Филип вздохнул. -
Еще когда мы ездили с тобой в обитель Святого-Иоанна-что-в-Лесу, я слышал, что он
подался в Кентербери. И вот теперь он будет судить меня.
Они вошли в аркаду монастыря. Погода стояла удивительно мягкая, солнце было
теплым, но не жарким. Пятьдесят мальчиков из трех классов учились читать и писать,
и их приглушенный шепот висел в воздухе. Филип помнил времена, когда в
монастырской школе учились всего пять учеников под руководством дряхлого
наставника. Сколько же ему удалось сделать за эти годы! Построен новый собор;
некогда убогий, вконец разорившийся монастырь превратился в процветающий
деловой и влиятельный центр всей округи; Кингсбридж вырос в настоящий город. В
церкви сейчас более сотни монахов служили литургию. С того места, где он сидел,
Филип мог видеть удивительно красивые разноцветные окна второго яруса. За спиной
у него стояло новое каменное здание библиотеки, где хранились сотни книг по
теологии, астрономии, этике, математике - одним словом, по всем областям знания.
Монастырские земли и угодья, на которых работали умелые и трудолюбивые люди,
кормили не только монахов, но и сотни крестьян. Разве могла какая-то ложь
перечеркнуть все сделанное им? Неужели процветающий и богобоязненный
монастырь будет отдан в чьи-то чужие руки, какой-нибудь пешке епископа Уолерана
вроде архидиакона Болдуина или самоуверенного болвана Питера из Уорегама,
которые в одночасье доведут его до разорения и упадка? Неужто от огромных отар
останется лишь жалкая горсточка облезлых овец, крепкие хозяйства захиреют в
неумелых руках, книги из богатой библиотеки будут пылиться за ненадобностью, а
красивейший собор станет постепенно разрушаться от сырости? Господь помог мне
столького достичь, думал Филип, так неужели он допустит, чтобы все пошло прахом?
- И все-таки, вдруг архидиакон Питер не сочтет тебя виновным? - сказал
Джонатан.
- Да нет, пожалуй, надежды мало, - обреченно ответил Филип.
- Говоря по совести, как он может?
- Мне кажется, он всю свою жизнь копил на меня обиду, и это для него
счастливый случай доказать, что я был грешен, а он всегда оставался праведником.
Уолеран каким-то образом прознал о наших отношениях и постарался сделать так,
чтобы судьей назначили именно Питера.
- Но ведь нет никаких доказательств!
- А они ему и не нужны. Он выслушает обвинение, потом защиту, помолит
Всевышнего о наставлении и объявит свой вердикт.
- Но Бог может дать ему правильный ответ.
- Питер пропустит его мимо ушей. Он никогда не умел слушать.
- И что же будет?
- Я буду смещен, - угрюмо произнес Филип. - Они могут оставить меня здесь
простым монахом, чтобы я остаток дней искупал свой грех, но это маловероятно.
Скорее всего я буду изгнан из ордена, чтобы исключить любое мое влияние на жизнь
монастыря.
- А потом?.. Что дальше?
- Дальше, конечно, должны состояться выборы. И тут, к несчастью, на первый
план выходят интересы высшей политики. Король Генрих, как тебе известно,
разошелся во взглядах с архиепископом Кентерберийским Томасом Бекетом, и тот
вынужден искать убежища во Франции. Половина его архидиаконов присоединились
к нему. Остальные встали на сторону короля против своего архиепископа. Питер,
безусловно, из этой компании. А епископ Уолеран всегда держался короля. Он и
предложит кандидатуру на пост приора, которая устраивала бы кентерберийских
архидиаконов и самого Генриха. Думаю, что местным монахам трудно будет
противостоять ему.
- И кто же может быть этим кандидатом?
- У епископа, не сомневаюсь, есть кто-то на примете. Может быть, это
архидиакон Болдуин. А может быть - и Питер из Уорегама.
- Мы должны что-то предпринять, чтобы помешать этому! - воскликнул
Джонатан.
Филип кивнул.
- Но все складывается против нас. Мы ничего не сможем сделать, чтобы
изменить ситуацию. Единственное...
- Что? - нетерпеливо выпалил Джонатан.
Все казалось настолько безнадежным, что Филип решил не искушать судьбу:
зачем вселять в душу Джонатана напрасные надежды, чтобы тот потом испытывал
горькие разочарования.
- Ничего, - отрезал приор.
- Что ты хотел сказать?
Навязчивые мысли упрямо бились в голове Филипа.
- Если бы удалось неоспоримо доказать мою невиновность, Питер ни за что не
смог бы вынести мне обвинительный вердикт.
- Но что может послужить доказательством?
- Видишь ли, простым отрицанием трудно что-либо доказать. Нам остается
только одно: найти твоего настоящего отца.
Джонатан чуть не подпрыгнул от радости:
- Точно! Ты прав! Мы найдем его!
- Подожди, остынь немного, - сказал Филип. - Я уже как-то пробовал сделать
это. А теперь, по прошествии лет, все будет намного сложнее.
Но Джонатана уже так просто было не остановить.
- Неужели нет никакой зацепки, откуда я мог появиться?
- Боюсь, что нет. - Филип вдруг почувствовал себя виноватым в том, что
разбудил у Джонатана надежды, которые могли оказаться неосуществимыми. И хотя
тот совсем не помнил своих родителей, ему всегда было мучительно больно думать о
том, что они его бросили. Он теперь изо всех сил стремился разгадать эту тайну и
найти доказательства того, что родители, напротив, любили его. Но Филип был попрежнему
уверен, что ничего, кроме разочарования,
...Закладка в соц.сетях
