Жанр: История
Столпы земли
...дренным и непорочным, как завещано нам
апостолом Павлом. Так почему же, как спрашивает его милость епископ, я относился
к этому мальчику, как к собственному сыну?
Филип вновь обвел взглядом собравшихся. Он решил, что единственным выходом
будет говорить только правду, и надеялся, что Бог скажет свое слово достаточно
громко, чтобы преодолеть душевную глухоту Питера.
- Когда мне было шесть лет, - продолжал Филип, - мои родители погибли. Их
убили в Уэльсе воины старого короля Генриха. Меня и моего брата спас аббат из
близлежащего монастыря, и с тех пор мы росли под присмотром монахов. Я был
монастырским сиротой. И я знаю, что это такое. Когда постоянно хочется
материнской ласки, несмотря на заботу и внимание со стороны братьев-монахов. И я
понимал, что Джонатан испытывал те же чувства, поскольку на себе познал то
отчуждение, которое появляется у человека без родительского глаза, когда тебе некого
назвать матерью или отцом. Как и он, я все время стыдился того, что вынужден
доставлять кому-то лишние хлопоты, искать милосердия у чужих мне людей. Я часто
спрашивал себя: за что же я лишен всего того, что даровано другим? Я знал, что по
ночам этот ребенок мечтал о теплой материнской груди и ласковом голосе матери,
которую он никогда не знал, жаждал встретить ту единственную женщину, которая
беззаветно любила бы его.
Архидиакон сидел с каменным выражением на лице. Филип вдруг осознал: перед
ним самый худший из христиан. Он старательно выискивал все дурное в людях,
находил любую возможность, чтобы предать человека опале, не признавал никаких
оправданий и всегда требовал самого сурового наказания за малейшую провинность;
ему не знакомо было христианское сострадание, прощение; он словно насмехался над
великодушными законами Христа. Такими вот были фарисеи, подумал Филип; не
удивительно, что Всевышний предпочитал делить трапезу с хозяевам и трактиров и
грешниками.
И он продолжал говорить, хотя с грустью понимал, что никакие слова не способны
поколебать праведность Питера, которой он прикрывался, как щитом.
- Никто так не заботился бы о мальчике, как я, не считая, конечно, его родителей,
найти которых мы так и не смогли. И на то была ясная Божья воля... - Он замолк. В
церковь только что вошли Джонатан с Джеком. Между ними стояла Эллен.
Она постарела: волосы стали совсем седыми, лицо покрыли глубокие морщины.
Но вошла она, как королева, с высоко поднятой головой, золотистые глаза сияли так,
словно она бросала кому-то вызов. Филип был слишком удивлен, чтобы протестовать.
Высокий суд молчал, когда она вошла в неф и встала прямо против архидиакона
Питера. Голос ее зазвучал в тишине, как из горна, и эхом отозвался в верхнем ярусе
окон собора, построенного ее сыном:
- Клянусь всеми святыми, что Джонатан - сын Тома Строителя, моего умершего
мужа, и его первой жены.
Собравшиеся в зале священники подняли страшный крик. На мгновение все
утонуло в нем. Филип был в полном замешательстве, только широко раскрыл рот и не
сводил глаз с Эллен. Том Строитель? Так Джонатан - сын Тома? Когда он смог
наконец посмотреть на своего воспитанника, то сразу понял: это была сущая правда.
Они были похожи не только ростом, но и лицом. Джонатану не хватало только бороды
- и никаких сомнений не осталось бы.
Первое, что почувствовал Филип, была горечь утраты. До сего дня он был самым
близким человеком Джонатану. Но Том являлся ему родным отцом, и, хотя тот уже
давно умер, неожиданное открытие многое могло изменить. Филип больше не смог бы
втайне считать себя отцом Джонатана, да и тот теперь не будет чувствовать сыновней
привязанности к приору. С этой минуты он будет только сыном Тома. Филип его
потерял.
Он тяжело опустился на скамью. Когда шум понемногу стих, Эллен рассказала,
как Джек в то холодное утро услышал плач и нашел младенца; как они с Томом
прятались в кустах, наблюдая за Филипом и монахами, которые, закончив утренние
работы, возвращались в монастырь и встретили у ворот Франциска с младенцем на
руках и Джонни Восемь Пенсов, пытавшегося кормить ребенка через тряпочку,
смоченную в козьем молоке.
Филип тут же вспомнил, с каким интересом Том слушал его рассказ о найденыше
несколько дней спустя. Ему тогда показалось, что тот так внимателен только из
прирожденного чувства сострадания, но оказалось, что он просто горел желанием
узнать все о своем сыне.
Со временем Тома все больше тянуло к мальчику, особенно когда он впервые
пошел, а потом превратился в озорного непоседу. Никто тогда не обратил на это
особого внимания: весь монастырь относился к Джонатану как к любимому всеми
существу, а поскольку Том все свое время проводил на церковном дворе, его
привязанность к мальчишке стала вполне естественной. Но сейчас, оглядываясь назад,
Филип понимал, что забота, которую Том проявлял о Джонатане, была не совсем
обычной.
Когда Эллен села, приор понял, что его невиновность доказана. Ее откровения
были столь ошеломляющими, что он совсем было забыл, что находится на суде.
Рассказ ее о рождении ребенка, о смерти, об отчаянии и надежде, о старых тайнах и
бесконечной любви неоспоримо свидетельствовал о целомудрии Филипа. Хотя не все
было так просто и безобидно: решался вопрос о будущем монастыря. Но слова Эллен
прозвучали столь убедительно, что о продолжении суда не могло быть и речи. Даже у
Питера не хватило бы духу обвинять Филипа после всего, что здесь прозвучало.
Уолеран снова проиграл.
Однако епископ еще не готов был признать свое поражение. Он ткнул пальцем в
сторону Эллен и спросил:
- Ты говоришь, Том Строитель сказал тебе, что ребенок его?
- Да. - В голосе ее звучала тревога.
- Но двое других людей, которые могли бы подтвердить это, - Альфред и Марта
- не пошли за тобой в монастырь.
- Нет.
- А Том умер. И ты единственная, кто слышал это признание от Тома. Твои
рассказ нельзя проверить.
- Какие же еще нужны доказательства? - с пылом произнесла Эллен. - Джек
видел брошенного ребенка. Франциск подобрал его и отнес в монастырь. Мы с Томом
следили за ним. Сколько же еще свидетелей требуется?
- Я не верю тебе, - сказал Уолеран.
- Не веришь мне? - Филип заметил, как Эллен задрожала от злости. - Ты мне
не веришь? Ты, Уолеран Бигод, который столько раз лжесвидетельствовал?
Филип почувствовал приближение катастрофы. Уолеран побелел от ярости. Что-то
за всем этим еще скрывается, подумал приор. Епископ явно чего-то испугался. Внутри
у него все трепетало от волнения.
Филип посмотрел на Эллен и спросил ее:
- Откуда тебе известно, что епископ замешан в лжесвидетельстве?
- Почти пятьдесят лет назад в этом самом монастыре томился узник по имени
Джек Шербур, - ответила она.
Уолеран прервал ее:
- Суд не интересуют дела давно минувших лет.
- Ну почему же? - сказал Филип. - Обвинения против меня основаны на
мнимом прелюбодеянии, будто имевшем место тридцать пять лет назад. Ты
потребовал, чтобы я доказал свою невиновность. Теперь суд ждет того же от тебя. - И
повернулся к Эллен: - Продолжай.
- Никто не знал, за что его бросили в тюрьму, и меньше всего - он сам; но
пришло время, и его освободили и дали ему украшенную драгоценными камнями
чашу, наверное, в качестве платы за долгие годы несправедливого заточения. Он не
хотел принимать такого подарка: ему она была ни к чему, а продавать на рынке такую
дорогую вещь было просто опасно. И он оставил ее здесь, в Кингсбридже, в старой
церкви. Вскоре он был арестован Уолераном Бигодом - тогда простым деревенским
священником, незаметным, но честолюбивым, - а чаша загадочным образом
оказалась в сумке Джека. Его обвинили в воровстве и судили по показаниям трех
человек: Уолерана Бигода, Перси Хамлея и приора Джеймса из Кингсбриджа. Джек
был повешен.
В зале стояла мертвая тишина. Первым ее нарушил Филип:
- Откуда тебе это известно?
- Я была единственным другом Джеку Шербуру. От него у меня родился сын,
Джек Джексон, мастер-строитель этого собора.
От рева голосов, казалось, дрогнули стены.
Уолеран и Питер одновременно пытались что-то говорить, но их голоса тонули во
всеобщем гуле, поднятом священниками. Они, конечно же, жаждали зрелища,
подумал Филип, но такого вряд ли ожидали.
Постепенно голос Питера стал долетать до остальных:
- Зачем было трем законопослушным гражданам клеветать на невинного
незнакомца?
- Из-за денег, - ответила Эллен. - Уолеран Бигод стал архидиаконом. Перси
получил имение Хамлей и еще несколько деревень. Я не знаю только, что выиграл
приор Джеймс.
- Я могу ответить, - донесся откуда-то новый голос.
Филип, ошеломленный, посмотрел по сторонам: голос принадлежал Ремигиусу.
Старику было уже далеко за семьдесят, он был совсем седой и при разговоре теперь
часто лишь несвязно бормотал что-то. Но в эту минуту, когда он встал, опираясь на
клюку, его глаза блестели, а на лице застыла тревога. Он редко говорил, с тех пор как
вновь вернулся в монастырь после своего падения, и жил тихо и смиренно. Филип с
нетерпением ждал, что же последует дальше. На чью сторону встанет Ремигиус?
Неужели воспользуется последней возможностью нанести своему давнему обидчику
Филипу удар в спину?
- Я могу ответить, что получил в награду приор Джеймс, - сказал Ремигиус. -
Монастырю отошли деревни Нортуорлд, Саутуорлд и Хандредэйкр плюс лес в
Олдине.
Филип был потрясен. Могло ли быть такое, чтобы старый приор дал ложные
показания только из-за того, чтобы получить в свое владение несколько деревень?
- Приор Джеймс всегда был плохим управляющим, - продолжал Ремигиус. -
Монастырь был в большой нужде, и приор подумал, что дополнительный доход
поможет нам выкрутиться. - Старик помолчал и резким тоном сказал: - Ничего
хорошего из этого не вышло, скорее, наоборот. Доходы наши немного увеличились, но
приор Джеймс так и не смог вернуть себе самоуважение.
Слушая Ремигиуса, Филип вспомнил, каким сгорбившимся, словно побитым,
выглядел последние годы старый приор, и он наконец понял причину.
- По чести говоря, - сказал Ремигиус, - Джеймс сам не лжесвидетельствовал.
Он только показал под присягой, что чаша та принадлежала монастырю. Но ему было
известно, что Джек Шербур невиновен, и все же он промолчал. И жалел об этом до
конца дней своих.
Еще бы, подумал Филип; большего греха для монаха не было. Свидетельство
Ремигиуса подтверждало рассказ Эллен и обвиняло Уолерана.
Но старый монах еще не закончил.
- Мало кто из присутствующих здесь сегодня помнит, каким был монастырь
сорок лет назад: захудалый, без гроша в казне, полуразвалившийся, порядка -
никакого. И все потому, что чувство вины довлело над приором. Перед своей смертью
он исповедовался мне в своем грехе. Я хотел... - Ремигиус умолк. Все собравшиеся
напряженно ждали. Старик глубоко вздохнул и подвел черту: - Я хотел занять его
место и попытаться восстановить нанесенный монастырю урон. Но Господь выбрал
для этого другого человека. - Он снова помедлил, на лице были видны явные следы
тяжелой внутренней борьбы, и закончил: - Я хочу сказать: Господь выбрал лучшего.
- И почти упал на скамью.
Филип был изумлен, ошеломлен и вместе с тем благодарен Ремигиусу. Два его
давних врага сегодня спасли Филипа. Когда наконец раскрылись старые тайны, он
вдруг почувствовал, что все время смотрел на жизнь словно одним глазом. Епископ
Уолеран разрывался от ярости. С тех самых дней прошли долгие годы, и он, похоже,
чувствовал себя неуязвимым. Сейчас он что-то шептал на ухо Питеру, а вокруг
бушевало людское море.
Питер вскочил со своего места и крикнул:
- Тишина! - Все затихли. - Заседание суда объявляю закрытым!
- Подождите! - Это был Джек Джексон. - Так не полагается! Я хочу знать
почему.
Не обращая внимания на Джека, Питер прошел к двери, Уолеран двинулся за ним.
Джек догнал их.
- Зачем ты сделал это?! - крикнул он епископу. - Ты солгал под присягой, а
человек погиб. Ты что же, хочешь уйти отсюда без ответа?
Уолеран смотрел прямо перед собой, бледный от страха, губы крепко сжаты, на
лице едва скрываемая ярость. Когда он уже проходил в дверь, Джек бросил ему
вдогонку:
- Ответь мне, ты, лживый, продажный, бессловесный трус! Зачем ты убил моего
отца?
Уолеран вышел из церкви, и дверь за ним с шумом закрылась.
Глава 18
Письмо от короля Генриха пришло, когда монахи были на собрании капитула.
Джек выстроил для него новое здание, которое вмещало сто пятьдесят монахов -
небывалое количество для одного монастыря во всей Англии. Само здание было
круглым, с каменным сводом, ярусы ступенек, на которых сидели монахи,
располагались полукругом. На самом верху, вдоль стен, были места для монастырских
чиновников, а Филип и Джонатан восседали на резных каменных тронах напротив
входа. Молодой монах читал седьмую главу из правил святого Бенедикта: "шестая
степень покорности достигается, когда монах смиряется со всем, что есть презренного
и подлого... " Филип вдруг подумал, что не знает имени этого монаха: неужели я
совсем состарился или монастырь стал слишком большим? "Седьмая степень
покорности достигается, когда человек не просто на словах признает, что он есть
самое низкое и ничтожное существо в сравнении с другими, но и всем сердцем верит в
это". Филип знал, что сам он еще не достиг этой стадии. В свои шестьдесят два года он
многого добился, и добился исключительно благодаря своему мужеству, решимости и
уму; но он все время вынужден был напоминать себе: главной причиной его успеха
было то, что он с радостью принимал Божью помощь, без которой все его усилия
ничего бы не стоили.
Джонатан, сидевший рядом с ним, казалось, не находил себе места и все время
ерзал в кресле. Добродетели послушания и покорности давались ему еще труднее, чем
Филипу. Самонадеянность и заносчивость всегда были пороками хороших правителей.
Джонатан уже давно был готов принять на себя все дела по управлению монастырем,
и он с нетерпением ждал своего часа. От Алины узнал многое о новых методах
возделывания земли и очень спешил испробовать их: пахать на лошадях, засеять
ранние горох и ячмень на части земель еще с осени. Точно как я тридцать пять лет
назад задумал растить овец на шерсть, думал Филип.
Он чувствовал, что пора уступить место приора Джонатану, а самому посвятить
остаток дней молитвам и раздумьям. Как часто ему приходилось давать советы
другим! Но сейчас, когда он был уже достаточно стар, чтобы наконец отойти от дел,
такой исход пугал его. Тело его было еще упругим, как звонкий колокол, а ум быстр и
ясен, как никогда прежде. Жизнь в молитвах и раздумьях довела бы его до
сумасшествия.
И все же Джонатан не станет ждать вечность. Бог наградил его способностями
управлять главным монастырем всей Южной Англии, и он не собирался растрачивать
этот Божий дар. За эти годы он объехал множество аббатств и везде произвел хорошее
впечатление. Однажды, когда умрет какой-нибудь аббат, монахи могут попросить его
принять участие в выборах, и Филипу будет трудно отказать ему в разрешении.
Молодой монах, имени которого приор так и не вспомнил, как раз заканчивал
очередную главу, когда раздался стук в дверь и вошел привратник. Брат Стивен,
монастырский ревизор, сердито посмотрел на него: запрещалось тревожить монахов
во время собрания капитула. Стивен отвечал за порядок и дисциплину и всегда строго
придерживался правил.
Привратник довольно громким шепотом объявил:
- Прибыл посланник от короля!
Филип обратился к Джонатану:
- Займись этим, будь добр.
Посланник настаивал на том, чтобы письмо принял кто-то из первых лиц
монастыря. Джонатан вышел. Монахи чуть слышно перешептывались. Филип твердо
сказал:
- Мы продолжим поминальной книгой.
Начались молитвы по усопшим, а Филип мучился неотвязной мыслью: что за
послание прислал король Генрих II Кингсбриджскому монастырю. Новости, судя по
всему, вряд ли были из приятных. Последние шесть лет король был в ссоре с
Церковью. Спор вышел из-за несогласия по вопросу о правомочности церковного
суда: несговорчивость короля и чрезмерная горячность архиепископа
Кентерберийского Томаса Бекета не позволили им пойти на уступки друг другу, и
разногласия переросли во вражду. Бекет был вынужден отправиться в изгнание.
Как ни печально, англиканская Церковь не встала на его сторону. Многие
епископы, и среди них Уолеран Бигод, поддержали Генриха в надежде завоевать
благосклонность монарха. Но Папа пытался всячески повлиять на короля, чтобы
примирить его с Бекетом. Самым тяжелым результатом этого спора было то, что
стремление Генриха получить поддержку внутри англиканской Церкви давало
жадным до власти епископам вроде Уолерана значительное влияние в церковном суде.
Вот почему послание от короля казалось Филипу угрожающим как никогда.
Джонатан вернулся и вручил приору пергаментный свиток, скрепленный воском и
огромной королевской печатью. Монахи внимательно следили за Филипом. Он решил,
что не стоит, пожалуй, заставлять их думать в эту минуту о молитвах по душам
усопших, когда в руках у него было такое важное послание.
- Хорошо, - сказал он, - мы продолжим позднее. - Сорвав печать, он
развернул свиток, пробежал глазами первые приветственные слова и передал послание
Джонатану. - Зачти нам, пожалуйста.
После подобающих приветствий король писал: "Новым епископом Линкольнским
я назначаю Уолерана Бигода, в настоящее время епископа Кингсбриджского".
Голос Джонатана потонул в хоре голосов. Филип с отвращением покачал головой.
Уолеран потерял всякое доверие в здешних краях после разоблачений на суде, и ему
как епископу пути больше, казалось, не было. Так, значит, он все-таки сумел
уговорить короля сделать его епископом Линкольна - одной из самых богатых
епархий в мире. После Кентербери и Йорка Линкольн был наиболее влиятельной
епархией в королевстве. Оттуда оставался лишь небольшой шажок к сану
архиепископа. Не исключено, что Генрих готовил Уолерана на место Томаса Бекета.
Сама мысль о том, что его заклятый враг может стать архиепископом
Кентерберийским, главой англиканской Церкви, была Филипу настолько
отвратительна, что ему стало не по себе.
Когда монахи наконец успокоились, Джонатан дочитал фразу до конца:
- ... И я рекомендовал декану и капитулу Линкольна избрать его.
Ну что ж, подумал Филип, это легче сказать, чем сделать. Королевская
рекомендация была равносильна приказу, хотя и не всегда: если собрание капитула
Линкольна выступит против Уолерана или у них появится своя кандидатура, король
может столкнуться с трудностями. Не исключено, что ему удастся в конце концов
добиться своего, но пока его решение было далеко не окончательным.
А Джонатан тем временем продолжал:
- Приказываю вам, капитулу Кингсбриджского монастыря, провести выборы
нового епископа Кингсбриджа; и рекомендую избрать на этот пост слугу моего
Питера из Уорегама, архидиакона Кентерберийского.
Шквал протестующих голосов поднялся в зале собраний капитула. Филип
похолодел от ужаса. Подумать только, этот надменный, обидчивый, самоуверенный
архидиакон Питер был выбран королем на место епископа Кингсбриджа! Он ведь
ничем не лучше Уолерана! И хотя оба были набожны и богобоязненны, они слишком
уверовали в собственную непогрешимость, выдавая свои желания за Божью волю, и
добивались цели, не останавливаясь перед жестокостью. Если Питер станет
епископом, Филипу придется всю оставшуюся жизнь в качестве приора бороться за
соблюдение законности и приличий в округе, где будет править железной рукой такой
бессердечный человек. А если к тому же Уолеран займет место архиепископа, то
никаких надежд и вовсе не останется.
Филип рисовал в своем воображении страшные времена, которые ожидали их. Это
будет еще хуже, чем в годы гражданской войны, думал он, когда графы, подобные
Уильяму, творили все, что им вздумается, а надменные священники не обращали
никакого внимания на нужды людей; монастырь совсем зачахнет и станет лишь
бледным напоминанием о былом величии. От этих мыслей злость вскипела в нем.
И он был не один, кто возмутился решением короля. Ревизор Стивен вскочил со
своего места, раскрасневшийся от негодования, и выкрикнул что было мочи:
- Не бывать этому! - Это было против приказа Филипа говорить в здании
капитула тихо и рассудительно.
Монахи одобрительными возгласами поддержали его, но тут Джонатан, показав
еще раз всем свою мудрость, задал решающий вопрос:
- А что мы можем сделать?
- Надо ответить отказом на пожелание короля! - сказал повар Бернард, который
с каждым годом становился все толще и толще.
Несколько голосов поддержали его.
- Мы напишем королю, что изберем того, кто нас больше устраивает! - сказал
Стивен. И робко добавил: - С Божьей помощью, разумеется.
- Я не согласен, что нам следует с порога отвергать решение короля, - вступил
Джонатан. - Чем упорнее мы будем в своем неповиновении Генриху, тем больший
гнев вызовем на наши головы.
- Джонатан прав, - поддержал его Филип. - Человек, который проигрывает
битву своему королю, может рассчитывать на снисхождение; тот же, кто одерживает
победу, чаще всего обречен.
- Но ты же просто сдаешься! - взорвался Стивен.
У Филипа в душе тоже бушевали страсти, но ему приходилось соблюдать внешнее
спокойствие.
- Стивен, держи себя в руках, прошу тебя, - сказал он. - Мы, конечно же,
должны всеми силами бороться против этого назначения. Но делать это следует умно
и осторожно, избегая открытого столкновения.
- Так что же нам делать? - спросил Стивен.
- Пока не знаю, - ответил приор. Поначалу он чувствовал себя подавленным, но
сейчас решимость вновь просыпалась в нем. Эту битву он вел год от года всю свою
жизнь. Начиналась она здесь, в монастыре, когда он одолел коварного Ремигиуса;
потом перекинулась на всю округу, и ему пришлось противостоять Уильяму Хамлею и
Уолерану Бигоду; и вот теперь предстояло вести борьбу по всей стране. Он бросал
вызов самому королю Англии.
- Думаю, мне надо отправиться во Францию, - сказал Филип. - Повидаться с
архиепископом Томасом Бекетом.
В самые тяжелые времена Филипу всегда удавалось найти выход из трудного
положения. Всякий раз, когда его монастырю или его городу угрожала смертельная
опасность, он умудрялся придумать не только как защититься, но и как нанести
ответный удар. Не всегда, правда, он был уверен в успехе, но не было случая, чтобы он
растерялся и не знал, как поступить. Сейчас, похоже, настал именно такой момент.
Он все еще пребывал в растерянности, когда ступил на землю городка Сене, к юговостоку
от Парижа, во Французском королевстве.
Местный собор был одним из самых крупных, которые ему приходилось видеть на
своем веку. Неф в поперечнике был никак не меньше пятидесяти футов. В отличие от
собора Кингсбриджа, этот был не таким светлым, но внутреннее пространство его
поражало глаз.
Путешествуя по Франции первый раз в своей жизни, Филип словно открывал для
себя, какое разнообразие царило в архитектуре церквей; он понимал, как все это
отразилось на ощущениях и замыслах Джека, откуда у того появилось сразу так много
новых идей. Особенно остро он почувствовал это, когда посетил знаменитый собор в
Сен-Дени. Попали ему на глаза и две церкви с парящими, как у Кингсбриджского
собора, опорами: наверное, местные мастера столкнулись с теми же трудностями, что
и Джек, и нашли похожее решение.
Филип не мог не засвидетельствовать свое почтение архиепископу Сенса Уильяму
Белые Руки, талантливому молодому священнику, который доводился племянником
последнему королю, Стефану. Архиепископ пригласил Филипа отобедать с ним. Тот
был чрезвычайно польщен, но от предложения вынужден был отказаться: ему не
терпелось после столь долгого пути повидаться с Томасом Бекетом. Приняв участие в
мессе, Филип покинул город и отправился вверх по течению реки Йонны.
Путешествовал он налегке, что было не совсем привычно для приора одного из
богатейших монастырей Англии; сопровождали его только два воина для охраны,
молодой монах по имени Майкл Бристольский - в качестве помощника, да была у
него вьючная лошадь, на которой он вез священные книги, переписанные и
разрисованные в монастырской скриптории Кингсбриджа для подарков аббатам и
епископам, принимавшим его по пути. Книги были очень дорогими и никак не
вязались со скромной свитой, сопровождавшей Филипа. И поступил он так
намеренно: ему хотелось, чтобы люди испытывали уважение не к приору, а к
монастырю.
Неподалеку от северных ворот Сенса, на залитом солнцем лугу, взору его
открылось старинное аббатство Сен-Коломб, где последние три года жил архиепископ
Томас. Один из приближенных Томаса тепло приветствовал его, велел слугам
позаботиться о лошадях, распорядился насчет багажа и проводил Филипа в дом для
гостей, где сейчас жил архиепископ. Приор вдруг подумал о том, что изгнанники с
таким удовольствием принимают гостей с родины не только из чувства ностальгии, но
и потому, что им необходима была помощь и поддержка соотечественников.
Филипа и его помощника накормили, угостили вином и представили ближайшему
окружению архиепископа. Все они были священники - молодые и, как показалось
приору, достаточно умные. Вскоре Майкл уже горячо спорил с одним из них о
пресуществлении. Филип отпил немного вина и молча слушал их разговор. Один из
священников, видно не выдержав, спросил:
- А что ты думаешь об этом, отец Филип? Мы еще не слышали твоего слова.
Филип улыбнулся:
- Сложные теологические споры менее всего занимают меня в данную минуту.
- Почему же?
- Потому что они найдут свое разрешение в будущем, а пока их можно отложить
до лучших времен.
- Хорошо сказано! - послышался чей-то голос. Филип поднял глаза и увидел
вошедшего архиепископа Кентерберийского Томаса.
Он был высок, сухощав и очень симпатичен; его высокий лоб, ясные глаза, чистая
кожа и темная шапка волос притягивали к себе. Томас был лет на десять моложе
Филипа. Несмотря на все несчастья, свалившиеся на его голову, виду него был живой
и бодрый. Приор сразу отметил, что архиепископ был очень привлекательным
мужчиной; может быть, этим и объяснялся его стремительный взлет.
Филип преклонил колено и поцеловал ему руку.
- Очень рад п
...Закладка в соц.сетях
