Жанр: История
ЖИТИЕ ПРОТОПОПА АВВАКУМА, ИМ самим написанное, и другие его сочи
...нам на него, владыку. Яко лев рычи, живучи, обли
чая их многообразную
прелесть.
А учителя твоего, Григорья*, что не слышать? Жив ли он, беднинькой? А девок тех,
свет, учи, Марью да , Окулину*, а сам у братей учися. Не гнушайся их, что оне
некогда смалодушничали, на висилицу Христа ради не пошли*: уж то моего ради
согрешения попущено изнеможение. Что же делать? И Петр апостол некогда так
сделал*, слез ради прощен бысть. А он так же богу кающихся прощает и припадающих
к нему приемлет. Разговаривай братии: не сетуйте-де о падении своем выше меры,
— простит вас. Да и батюшко-де по воле божий вас прощает и разрешает, дает
прощение в сии век и в будущий
. Впредь не падайте, стойте; задняя забывающе, на
предняя простирающеся, живите. Един бог без греха и без изврат, а человечество
немощно, падает, яко глина, и востает, яко ангел. Се тому не работает греху, но
присносущному богу Христу, сыну божию, свету, со отцем и со святым духом, ныне и
присно и во веки веком.
Бог простит всех смалодушствующих и паки возвращайся на первое достояние! Аминь,
аминь!
ПИСЬМА И ПОСЛАНИЯ БОЯРЫНЕ Ф. П. МОРОЗОВОЙ
1 ^
Прежде сих грамоток* за четыре месяца понудил мя дух святый сыну нашему о Христе
написати благословение к брачному совокуплению: в нощи сжалися дух мой о нем, и
возгореся душа моя, да благословен будет к женитве. И стрельцу у бердыша в
топорище велел ящичек сделать, и заклеил своима бедныма ру-кама то посланейце в
бердыш, и дал с себя ему шубу и денег близко полтины, и поклонился ему низко, да
отнесет богом храним до рук сына моего, света; а ящичек стрельцу делал старец
Епифаний; а посланейце я никому не показал, писал ево и без твоево прошения: у
меня он благословен буди богом.
Да пишешь ты ко мне в сих грамотках на Федора, сына моего духовнаго, чтоб мне
ему запретити от святых тайн по твоему велению, и ты, бытто патриарх,
указываешь мне, как вас, детей духовных, управляти ко царству небесному. Ох,
увы, горе! бедная, бедная моя духовная власть! Уж мне баба указывает, как мне
пасти Христово стадо! Сама вся в грязи, а иных очищает; сама слепа, а зрячим
путь указывает! Образумься! Веть ты не ведаешь, что клусишь! Я веть знаю, что
меж вами с Феодором сделалось.
Писал тебе преж сего* в грамотке: пора прощатца — петь худо будет, та язва будет
на тебе, которую ты Фео-дору смышляешь. Никак не по человеку стану судить. Хотя
мне 1000 литр злата давай, не обольстишь, не блю-дись, яко и Епифания Евдоксия*.
Дочь ты мне духовная— не уйдешь у меня ни на небо, ни в безну. Тяжело тебе от
меня будет. Да уж приходит к тому. Чем боло плакать, что нас не слушала, делала
по своему хоте" нию — и привел боло диявол на совершенное падение. Да еще надежа
моя, упование мое, пресвятая богородица заступила от диавольскаго осквернения и
не дала дияволу осквернить душу мою бедную, но союз той злый расторгла и
разлучила вас, окаянных, к богу и человеком поганую вашу любовь разорвала*, да в
совершенное осквернение не впадете! Глупая, безумная, безобразная, выколи
глазища те свои челноком, что и Мастридия*. Оно лутче со единем оком внити в
живот, нежели две оце имуще ввержену быти в геену. Да не носи себе треухов тех,
сделай шапку, чтоб и рожу ту всю закрыла, а то беда на меня твои треухи те.
Ну, дружец мой, не сердитуй жо! Правду тебе говорю. Кто ково любит, тот о том
печется и о нем промышляет пред богом и человеки. А вы мне все больны: и ты и
Федор. Не кручинься на Марковну*; она ничево сего не знает; простая баба, право.
Господь грядет грешники мучити, праведники же спасти*. Плачемся и воздыхаем, и
приимем чювство онаго дне, в онь же безвестная и тайная открывый человеком
отдаст по достоянию. Страшен судия приидет, и кто против станет его? Не обленися
потрудитися в нынешнем веце, предварим, и восплачемся прежде суда онаго, егда
небеса погибнут, и звезды спадут, и вся земля поколеблется, да милостива обрящем
тогда бога нашего.
' '.....--• ' '
• • 155
Свет моя, государыня! Люблю я правило нощное и старое пение. А буде обленишься
на нощное правило, тот день окаянной плоти и есть не давай. Не игрушка душа, что
плотским покоем ея подавлять! Да переставай ты и медок попивать. Нам иногда
случается и воды в честь, да живем же. Али ты нас тем лутчи, что боярыня? Да
единако нам бог распростре небо, еще же луна и солнце всем сияет равно, такожде
земля, и воды, и вся прозябающая по повелению владычню служат тебе не больши, и
мне не меньши. А честь прелетает. Един честен,— тот, кто ночью востает на
молитву, да медок перестанет, в квас примешивая, пить.
Еще ли, государыня, браниться?
Мне мнится, обленилася ты на ночную молитву. Того ради тебе так говорю с
веселием — Евангелие воспоминаю: егда поносят вам и изженут вы, возрадуй-теся в
тот день и взыграйте, се бо мзда ваша многа на небесах
*. Аще и радостию тебе
глаголю, не радуйся о глаголех сих. Дние наши не радости, но плача суть.
Воспомяни: егда ты родилася, не взыграла, но заплакала, от утробы исшед материи.
И всякой младенец тако творит, прознаменуя плачевное сие житие, яко дние плача
суть, а не праздника. Якоже мне, грешнику, на земли и праздника несть, развее
святым и праведным, кои веселятся законы божиими и заповедьми его соблю-дающе.
Тако и ты, государыня, плачи суетнаго жития своего и грехов своих, понеже
призвал тя бог в домовое строение и рассуждение; но и возвеселися, егда, в нощи
востав, совершиши 300 поклонов в седьм сот молитв веселием и радости духовныя. И
меня, грешнаго, помяни тут, надежда моя, к богу, и жену мою и дети мои.
Еще же реку ти: егда молишися, вниди в клеть свою, затвори двери своя*, сиречь
все помыслы злыя отринь и единому богу гори душею; воздохни со восклицанием и
рцы:
господи, согрешила, окаянная, прости! Несмь достойна нарещися дщерь твоя,
сотвори мя, яко едину от наемниц твоих!
* Еще же глаголю: аще и все добродетели
сотворишь, рцы души своей:
ничтоже благо сотворих, ниже начах добро творити.
.
Нощию воста-вай,— не людем себя приказуи будить, но сама воспря-ни от сна без
лености,— и припади, и поклонися сотвор-шему тя. А к вечеру меру помни сидеть,
поклоны: егда метание на колену твориши, тогда главу свою впрямь
держи; егда же великий прилучится, тогда главою до земли. А нощию триста метаний
на колену твори. Егда совершиши сто молитв стоя, тогда
Слава
и
Ныне
,
Аллилуйя
, и тут три поклоны великия бывают. Тако ж и на
Достойне
всегда
поклон великий. На святую Пасху и во всю пятьдесятницу и нощию — в пояс. И
промеж Рожества и Крещения — в пояс. И во всякую суботу, и неделю, и в праздники
— в пояс. Разве в Великую суботу, против Великаго дни — то метание на колену.
Блюдися, ты, государыня, лестьцов — чернцов, и попов, и черниц, еже бы не
развратили душю твою, и всех злых человек уклоняйся, а с добрыми беседуй. Не
презирай живова мертвеца.
ПИСЬМО БОЯРЫНЕ Ф. П. МОРОЗОВОЙ И КНЯГИНЕ Е. П. УРУСОВОЙ
Увы, измолче гортань мой, исчезосте очи мои! Благоволи, господи, избавити мя.
Господи, помощи ми потщися! Скоро да предварят на щедроты твоя, господи, яко
обнищахом зело. Помоги нам, боже, спасителю наш!*
Свет моя, еще ли ты дышишь? Друг мой сердечной, еще ли дышишь, или сожгли, или
удавили тебя?
Не вем и не слышу; не ведаю — жива, не ведаю — скончали! Чадо церковное, чадо
мое драгое, Феодосья Прокопьевна! Провещай мне, старцу грешну, един глагол: жива
ли ты?
Увы, Феодосья! Увы, Евдокея! Два супруга нераспряженная, две ластовицы
сладгоглаголивыя, две мас-лицы и два свещника, пред богом на земли стояще!
Воистинну подобии есте Еноху и Илии*. Женскую немощь отложше, мужескую мудрость
восприявше, дия-вола победиша и мучителей посрамиша, вопиюще и гла-голюще:
приидите, телеса наша мечи ссецыте и огнем [ сожгите, мы бо, радуяся, идем к
жениху своему Христу
.,
О, светила великия, солнца и луна руския земли,' Феодосия и Евдокея, и чада
ваша, яко звезды сияющыя пред господем богом! О, две зари, освещающия весь мир
на поднебесней! Воистинну красота есте церкви и сияние присносущныя славы
господни по благодати! Вы забрала церковная и стражи дома гоподня, возбраняете
волком вход во святая. Вы два пастыря, пасете, овчее стадо Христово на
пажетех духовных, ограждаю-, ще всех молитвами своими от волков губящих. Вы
руководство заблуждшим в райския двери и вшедшим — древа животнаго наслаждение!
Вы похвала мучеником и радость праведным и святителем веселие! Вы ангелом
собеседницы и всем святым сопричастницы и преподобным украшение! Вы и моей
дряхлости жезл, и подпора, и крепость, и утверждение! И что много говорю?— всем
вся бысте ко исправлению и утверждение во Христа Исуса.
Как вас нареку? Вертоград едемский именую и Ноев славный ковчег, спасший мир от
потопления! Древле говаривал и ныне то же говорю: киот священия, скрижали
завета, жезл Ааронов прозябший*, два херувима одушевленная! Не ведаю, как
назвать! Язык мой короток, не досяжает вашея доброты и красоты; ум мой не обымет
подвига вашего и страдания. Подумаю, да лише руками возмахну! Как так,
государыни, изволили с та-кия высокий степени ступить и в бесчестия вринутися?
Воистинну подобии сыну божию: от небес ступил, в нищету нашу облечеся и волею
пострадал. Тому ж и здесь прилично о вас мне рассудить.
Недивно, яко 20 лет и единое лето мучат мя: на се бо зван есмь, да отрясу бремя
греховное; а се человек нищей, непородней и неразумной, от человек беззаступной,
одеяния и злата и сребра не имею, священническа рода, протопоп чином,
скорбей и печателей преисполнен пред господем богом. Но чюдно о вашей честности
помыслить: род ваш,— Борис Иванович Морозов* сему царю был дядька, и пестун, и
кормилец, болел об нем и скорбел паче души своей, день и нощь покоя не имуще; он
сопротив тово племянника ево роднаго, Ивана Глебовича Морозова, опалою и гневом
смерти напрасной предал,— твоего сына и моего света.
Увы, чадо драгое! Увы, мой свете, утроба наша возлюбленная— твой сын плотской, а
мой духовной! Яко трава посечена бысть, яко лоза виноградная с плодом, к земле
приклонился и отъиде в вечная блаженства со ангелы ликовствовати и с лики
праведных предстоит святей троицы. Уже к тому не печется о суетной
многострастной плоти, и тебе уже неково четками стегать и не на ково поглядеть,
как на лошадки поедет, и по головки неково погладить,— помнишь ли, как бывало?
Миленькой мой государь! В последнее увидился с ним, егда причастил ево. Да
пускай, богу надобно так! И ты небольно о нем кручинься. Хорошо, право, Христос
изволил. Явно разумеем, яко царствию небесному достоин. Хотя бы и всех нас
побрал, гораздо бы изрядно! С Феодором там себе у Христа ликовствуют,— сподобил
их бог! А мы еще не вемы, как до берега доберемся.
Поминаешь ли Феодора? Не сердитуеши ли на него? Поминай-су бога для, не
сердитуй! Он не больно пред вами виноват был,— обо всем мне пред смертию,
покойник, писал: стала-де ты скупа быть, не стала милостыни творить и им-де на
дорогу ничево не дала, и с Москвы от твоей изгони съехал, и кое-што сказывал. Да
уже бог вас простит! Нечево старова поминать: меня не слушала, как я говорил, а
после пеняешь мне. Да што на тебя и дивить! У бабы волосы долги, а ум короток.
Ну, прости ж меня, а тебя бог простит во всем, Мучьтеся за Христа хорошенько, не
оглядывайтеся назад. Спаси бог, денег ты жене моей и кое-что послала. Да мужик
ничево не отдал, ни полушки, перед ним! Пускай ево! Не до денег нам ныне. У тебя
и больши нашева заводов было, да отняли же. Да добро так! Благодарите же бога,
миленькие светы мои, не тужите о безделицах века сего.
Ну, и тово полно — побоярила: надобе попасть в не" бесное боярство.
Мир вам, Евдокеи и Феодоре, и всем благословения. Заплатите же сему за труды
принесшему.
"Многогрешный инок Епифаний, пустынник чест-иыя обители соловецкия, в темницы,
яко во гробе, сидя, бога моля, благословения преписал. О, светы мои, новые
исповедницы Христовы! Потерпим мало, да великая восприимем"8.
Херувимом подобящеся, отроцы в пещи ликовство-ваху, вопиюще:
благословен еси,
боже, яко истинною и судом навел еси сый вся грех ради наших, препетый и
препрославленный во веки вся
*.
Молитвами святых отец наших, господи Исусе Хри-• сте, сыне божий, помилуй нас.
Аминь.
Херувимы многоочития, серафими шестокрильнии, воеводы огнепальныя, воинство
небесных сил, тричислен-ная единица трисоставнаго божества, раби вернии: Феодора
в Евдокее, Евдокея в Феодоре и Мария в Феодоре и Евдокее! Чюдной состав — по
образу свя-тыя троицы, яко вселенстии учителие: Василий, и Григорий, Иоанн
Златоустый!* Феодора — огненный ум Афанасия Александрскаго*, православия насаждь
учения, злославия терние иссекла еси, умножила семя веры одождением духа.
Преподобная, по троицы поборница великая, княгиня Евдокея Прокопьевна, свет
трисиян-ный, вселивыйся в душу твою, сосуд избран показа тя, треблаженная,
светло проповеда троицу пресущную и безначальную. Лоза преподобия и стебль9
страдания, цвет священия и плод богоданен, верным присноцвету-щая даровася, но
яко мучеником сликовна, Мария Ге-расимовна, со страждущими с тобою взываше:
ты
еси, Христе, мучеником светлое радование
. Старец, раб вашего преподобия,
поклоняюся главою грешною за посещение, яко простросте беседу довольную и
напоили мя водою животекущею. Зело, зело углубили кладезь учения своего о
господе, а ужа моя кратка, досягнути немощно, присенно и прикровенно во ином
месте течения воды.
Понуждаете мя молитися, чтобы дал бог терпение и любовь и покорение, безлобие и
воздержание, безгневие и терпение, и послушание. И я о сем в души своей
колеблюся: нет ли в вас между собою ропоту?— бою-ся и трепещу навета дияволя.
Евдокея Прокопьевна! Худо, свет моя, неблагодарение. Мария Герасимовна! Чево у
вас не бывало преже сего, ныне ли чести искать пли о нужной пищи ропотить? В
мимошедшее времена и рабичища слаще тово ели у вас, чем вы ныне питае-теся; а в
пустошном сем только ропот и бессоветие.
9 В рукописи: святитель; исправлено по списку начала XIX в. ГПБ АН УССР,
собр. митр. Макария, № 58, л. 94.
Увы мне, грешному! Ей, слезам достойно есть: у меня здесь диявол от десных ссору
положил,— в догматах считалися, да и разбилися. Молодой щенонок, Федор дьякон,
сын духовной мне, учал блудить над старыми книгами и о святей троице предкнулся,
и о Христове во ад сошествии, и о иных, догматствуя по-никониянски, нелепотно. В
книге моей написано и послано к вам* о господе. Аз же, не утерпев безумию его, и
елышати не мог хулы на господа бога моего, отрезал его от себя и положил под
клятвою, не ради внешних досад к ним,— никакого же,— но ради бесстудства его на
бога и хулы на старых книг. Буди он проклят, враг божий!
А у вас, светы мои, какое догматство между собою? Женской быт одно говори:
как
в старопечатных книгах напечатано, так я держу и верую, с тем и умираю
. Да
молитву Исусову грызи, да и все тут. А о пищи и питии, и о чести века сего что
ропотать? Бросили вы сие, плюньте уже на все! Неудачно ведь говорю. Аль то и нет
у вас тово, милостию Христа, бога моего, и заступлением пречистыя владычицы
нашея, богородицы, помощницы нашея, света?
А ты, друг мой головной, пожалуй, господа ради, на себе притирай. Ты уже
мертвец, отреклася всего, а оне еще, горемыки, имут сердца своя к супружеству и
ко птенцам. Можно нам знать, яко скорбь их томит. Я и мужик, а всяко живет. У
меня в домишку девка-раби-чища ребенка родила. Иныя говорят: Прокопей, сын мой,
привалял, а Прокопей божится и запирается. Ну, что говорить, в летах недивно и
ему привалять! Да сие мне скорбно, яко покаяния не могу получить. В ыную пору
совесть рассвирепеет, хощу анафеме предать и молить владыку, да послет беса и
умучит его, яко древ-ле в Коринфах соблудившаго с мачехою*. И паки по-сужю, как
бы самому в напасть не впасть; аще только не он, так горе мне будет тогда:
мученика казни предам.
Увы, Феодора Прокопьевна, мати моя! Утеснися душа моя отвсюду грех ради моих.
Молися, молися, крепко молися господа ради о мне! А я уже и не знаю, как живу в
горести ума моего; не помню иное в печалях, как день, как нощь преходят меня.
Ох, ох, ох души, отвюду утеснившеся моей! Евдокея да Марья оханье прислали ко
мне*, а у меня и своего много! Глядел, глядел в ваше рукописание, огорчилася
утроба моя, я
ударился о землю:
владыко! Соблюди,— реку,— их во имя твое, и меня, грешнаго,
за молитв их спаси! Кому помощи, аще не ты?
А ты говоришь иную суторщину:
взойду ль-де я тебе на ум-от когда? Болыио-де ты меня забыл
. Я тебя избранил в
те поры,— прости бога ради! Вот, реку, она во сне брусит, и слушать нечево!
Разве, реку, сама забываешь меня? А что, петь, о Иване том больно сокрушаешься?*
Главы, главы не сохранил!
Полно-су плюскать тово Христа для! Главы не
сохранил! Как пороссудить тово дело твое, ино ужас возьмет. Как то, надежа-свет,
Христос изволил! То бы по-твоему добро, как бы на лошадях тех без тебя ездить
стал, да баб тех воровать? Привели бы оне на вся, ругаяся тебе,— и Христа бы
отрекся, как и оне ж! А то дорогое дело — по-новому-су ребенка причастили!
Великая беда, куды! Он и не знает, ни ведает в печалех в то время, что над ним
кудесили, блядины оне дети, и со всем умыслом своим. У спаса-света правда будет
на суде. Только бы он ево, надежа-свет, не возлюбил, и он бы ево в такую нужную
пору не взял к себе. Я благодарю бога о нем,— причастил я ево, помню, довлеет
ему сие во веки веком, не истлела в нем благодать! Я на твое плюсканье не гляжю:
тебе бы таки всяк исповедник! Ох, матка божия, не по Федосьину хотению делается!
Плачь-ко ты о себе больше, а о нем, слава Христу, и без твоих возгрей! А што?
Горе уже от безумия твоего стало мне! Есть о нем плачющих тех. Иной и один
воздохнет, ино адом потрясет; хотя бы и впрямь осужден был, ино выпустят. А то
за что ево осудить? В муках скончался робя. Григорей о Трояне, о мучители,
помолился, ино отдали*. Сказал же ему Христос:
опять-де не моли мне о таковых,
не стужай
, а однако-таки отдал милостивый бог. А Иван не мучитель был, сам,
покойник, мучился и света не видал вся дни живота своего. Да собаки опоганили
при смерти, так у матушки и брюхо заболело:
охти мне, сына опоганили! Во ад
угодил!
Не угодил, не суетися! Для тебя так попущено, чтобы ты не вознеслась.
Блюдися себевозно-шения тово, инока-схимница! Дорога ты, что в черницы те
попала, грязь худая? А хто ты? Не Феодосья ли девица преподобнамученица?* Еще не
дошла до тое версты! Ну, полно браниться. Прости, согрешил. Не кручинься о
Иване, так и бранить не стану, 162
На тебя глядя, и Евдокея кручинится о своих робя-тах. Да молоть ли правда?
Евдокее той, миленькой, тяшко: то-су и есть мужеское и девическое дело, чтобы в
грехи не ввалились без приятеля. А батюшко* по-за воронами охоч, знаю я ево, да
что же делать? Прокопь-евна, миленькая, положим упование на Христа и пречистую
богородицу, света. Она детей наших не покинет, Евдокея Прокопьевна! Авось бы ты
умерла, ведь бы им жить же без тебя? Ну, да станем Христу докучать: он управит
их к себе, создатель наш,
Марья Герасимовна! Не пререкуйте же вы пред старицею тою с Евдокеею тою:"она
ведь ангельский чин содержит, а вы веть простые бабы, грех вам пред нею
пререковать. Да, чаю, то у вас и нет тово о Христе, надеюся на господа, яко даст
вам бог терпения и дол-годушство, и кротость, и повиновение, и любовь. А что,
петь, ты о Акинфее печалуешься? Вели ему пострищися, да и ты постригися, да
прямою дорогою ко Христу тому побредите неоглядкою, а затем — как вас Христос
на-ставит. Мир ему и благословение, свету моему Ивано
вичю, и всем
благословение, любящим вас. Евдокея Прокопьевна! Чаю, уже великоньки детушки те
у тебя, светы мои! Да что же делать? Не больно кручинься 6 них: бог о всяком
человеке промышляет.
Ну, простите же, светы мои, сердечныя друзья, про
стите, государыни мои,
простите же-су бога для!
Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас!
Мати честная и преподобная Феодора! Прости мя, грешнаго, елика согреших словом и
делом, и помышлением! Прости же оскорбил тебя, прости, государыня моя! Ну,
прости же, старица! Тово для не кручинься о \ Иване: еще и не так стану бранить,
будет не перестанешь сетовать. Чем было тем не велеть сетовать, а она сама
кручинится!
А Меланью* ту твою веть я знаю, что она доброй человек, да пускай не розвешивает
ушей, стадо то Христово крепко пасет, как побраню. Ведь я не сердит на нея,—
чаю, знаешь ты меня. Оне мне и малины прислали, радеют, миленькие. А сне, петьсу,
своих тех как покинуть! Надобе друг друга журить, как бы лут-чи. Я браню ея,
а она благословения просит. Видишь ли, совесть та в ней хороша какова? Полно уже
мне ея искушать. Попроси у ней мне благословения: проща-ется-де пред тобою! Да
вели ей ко мне отписнуть рукою
своею что-нибудь. Ну, прости же и ты меня и со-лися бога для о мне. Я веть
надеюся на молитвы те ваши. Посем мир вам и благословение, и по поклонцу рядом
всем. И Устине-старице с побратимом мир и благословение. Терпите, светы мои, о
Христе. "Много-грешный инок Епифаний, милости у Христа бога прося, а ваши святыя
молитвы в помощь себе призывая, благословение вам Христово приписал.
Не забывайте нас, светы, новые исповедницы, во святых своих молитвах."10.
ПИСЬМА И ПОСЛАНИЯ СИМЕОНУ
Ну, Симеонушко, вот тебе вести. Однако ты приказываешь:
батюшко, отпиши чтонибудь!
Я ведь не богослов, что на ум напало, я тебе то и говорю. Горазд я, Симеон, есть
да спать, а как ветхая та испражнять? Покой большой у меня и у старца ми-лостию
божию, где пьем и ядим, тут, прости бога ради, и лайно испражняем, да складше на
лопату, да и в окошко. Хотя воевода тут приходит*, да нам даром. Мне видится, и
у царя Алексея Михайловича нет такова покоя.
Еретики, собаки! Как то их диявол научил: жива человека закопай в землю! Хлебом
кормят, а срать не пускают!
Как то бедная боярыня мучится с сестрами? Так же веть нешто! О миленькая моя, не
твое бы дело то! Ездила, ездила в коретах, да и в свинарник попала, друг мой
милой! Кормят, кормят, да в лоб палкою, да и на огонь жарить. А что ты,
Прокопьевна, не боисся ли смерти то? Небось, голупка, плюнь на них, мужествуй
крепко о Христе Исусе! Сладка веть смерть та за Христа-света. Я бы умер, да и
опять бы ожил, да и паки бы умер по Христе, бозе нашем. Сладок веть Исус-от, В
каноне пишет:
Исусе сладкий, Исусе пресладкий, Исусе многомилостиве[й]
, да и
много тово.
Исусе пресладкий
,
Исусе сладкий
, а нет тово, чтоб горь10
Слова в скобках — копия приписки Епифания.
164
кий. Ну, государыня, пойди же ты со сладким Исусом в огонь, подле нево и тебе
сладко будет. Да помнишь ли три отроки в пещи огненней в Вавилоне? Навходо-носор
глядит — ано сын божий четвертой с ними! В пещи гуляют отроки, сам-четверт с
богом*. Небось, не покинет и вас сын божий. Дерзайте, всенадежным упованием таки
размахав, да и в пламя! На-вось, диявол, еже мое тело, до души моей дела тебе
нет! Аш есмь раба бога живаго и сына его единороднаго, света, его же положи
наследника всем, им же и веки сотвори; иже сый сияние славы отча и образ
ипостаси его, нося же всяческая глаголом силы своея, собою очищение сотворив
грехов наших, cede одесную престола величе-ствия на высоких, толико лучши быв
ангел, елико пре-славнее их наследствова имя*. И паки пойте, в пещь идуще, огнем
горяще: благословен ecu, господи, боже отец наших, хвально и прославлено имя
твое во веки*, и прочая до конца.
Ну, голупки, там три отроки, а здесь вас трое же и весь собор православных с
вами же. Там не предстоя-щу пророку Даниилу со отроки в пещи, но духом купно с
ними. Тако и я: аще и отдален от вас, но с вами горю купно о Христе Исусе,
господе нашем.
Рабом нашим божиим всем пожженным вечная память трижды, большая.
Бог вас благословит, всех чтущих и послушающих. Писано моею рукою грешною,
сколько бог дал, лутче тово не умею. Глуп ведь я гораздо, так, человеченко ни к
чему не годно, ворчю от болезни сердца своего. А бор всех нас правит о Христе
Исусе.
Чадо богоприимче!* Разумееши ли кончину арапа онаго, иже по вселенной и всеа
руския державы летал, яко жюк мотыльный из говна прилетел и паки в кал залетел,—
Паисей Александрейский епископ? Распял-де ево Измаил на кресте*, еже есть
турской. Я помыслил: ано достойно и праведно. Помнишь, во Апокалеп-сисе пишет:
аще кто в пленение ведет, в пленение да идет, и аще кто мечем убиет, подобает
ему оружием убиенну быти
*. Распяли оне Христа в руской земле, мздою исполнь
десницы своя, правильне варвар над ними творит! Яко Теверий древле Пилата и
Каияфу*,
первых распинателей, а нынешних других — Салтан Магметович.
Подай господи! Подай господи! Не смейся враг, новой жидовин, распенше Христа!
Еще надеюся Тита вто-раго Иуспияновича на весь новый Перосалим, идеже течет
Истра река, и с приго[ро]дком, в нем же Неглин-на течет*. Чаю, подвигнет бог
того же турка на отмщение кровей мученических. Пускай любодеицу* ту потрясет,
хмель-ет выгонит из блядки! Пьяна кровьми святых, на красном звере ездит,
рассвирепев, имущи чашу злату в руце своей, полну мерзости, и скверн любодеяния
ея*, сиречь из трех перстов подносит хотящим прянова пьянова пития и без ума
всех творит, испивших иш кукиша десныя руки. Ей, бога свидетеля сему поставляю,
всяк, крестивыйся трема персты, изумлен бывает. Аще некогда и пятию персты
начнет зна-меноватися, а без покаяния чистаго не может на первое достояние
приитти. Тяжела-су просыпка та пившему чашу сию, треперстную блядь! А к тому еще
малакса на чело поп наложит*, так и вовсе спи, не просняся и до суднаго дни!
Малаксу тово знаешь ли ты, Семион? А то кар
...Закладка в соц.сетях
