Жанр: История
ЖИТИЕ ПРОТОПОПА АВВАКУМА, ИМ самим написанное, и другие его сочи
...никово не пустил,— один он, Струна, в церкве вертится, что бес. И я, покиня
вечерню, с Антоном посадил ево среди церкви на полу и за церковной мятеж
постегал ево ременем нарочито-таки; а прочий, человек с дватцеть, вси побегоша,
гоними духом святым. И покаяние от Струны прияв, паки отпустил ево к себе.
Сродницы же Струнины, попы и чернцы, весь возмутили град, да како меня погубят.
И в полунощи привезли сани ко двору моему, ломилися в ызбу, хотя
12 Эта фраза в редакции В: Архиепископ Симеон Сибирской — тогда добр был, а ныне
учинился отступник — устроил меня в Тобольске к месту (л. 28). .- - •-..•,-
меня взять и в воду свести. И божиим страхом отгнанн быша и побегоша вспять*.
Мучился я с месяц, от них бегаючи втай; иное в церкве начюю, иное к воеводе*
уйду13; а иное в тюрьму просился,— ино не пустят. Провожал меня много Матфей
Ломков, иже и Митрофан именуем в чернцах,— опосле на Москве у Павла митрополита
ризничим был, в соборной церкви с дьяконом Афонасьем меня стриг*. Тогда добр
был, а ныне дьявол ево поглотил. Потом приехал архиепископ с Москвы и правильною
виною ево, Струну, на чепь посадил за сие: некий человек с дочерью кровосмешение
сотворил, а он, Струна, полтину взяв и не наказав, мужика отпустил. И владыка
ево сковать приказал и мое дело тут же помянул*. Он же, Струна, ушел к воеводам
в приказ и сказал
слово и дело государево
на меня*. Воеводы отдали ево сыну
боярскому лутчему, Петру Бекетову, за пристав*. Увы, погибель на двор Петру
пришла. Еще же и душе моей горе тут есть. Подумав архиепископ со мною, по
правилам за вину кровосмешения стал Струну проклинать в неделю православия в
церкве большой. Той же Бекетов Петр, пришед в церковь, браня архиепископа и
меня, и в той час из церкви пошед, взбесился, ко двору своему идучи, и умре
горькою смертию зле. И мы со владыкою приказали тело ево среди улицы собакам
бросить, да ж гражданя оплачют согрешение его. А сами три дня прилежне стужали
божеству, да же в день века отпустится ему. Жалея Струны, такову себе пагубу
приял. И по трех днех владыко и мы сами честне тело его погребли. Полно тово
плачевнова дела говорить.
Посем указ пришел: велено меня из Тобольска на Лену вести за сие, что браню от
писания и укоряю ересь Никонову*. В та же времена пришла ко мне с Москвы
грамотка. Два брата жили у царицы в Верху*, а оба умерли в мор и с женами и с
детьми: и многий друзья и сродники померли. Излиял бог на царство фиял гнева
своего!* Да не узнались горюны однако,— церковью мятут. Говорил тогда и сказывал
Неронов царю три пагубы за церковной раскол: мор, меч, разделение*; то
13 После этих слов в редакции В: Княиня меня в сундук посылала:
я-де, батюшко,
нат тобой сяду, как-де придут тебя искать к нам
. И воевода от них, мятежников,
боялся, лишо плачет, на меня глядя (л, 28 об.— 29).
и сбылось во дни наша ныне. Но милостив господь: наказав, покаяния ради и
помилует нас, прогнав болезни душ наших и телес, и тишину подаст. Уповаю и
надеюсь на Христа: ожидаю милосердия его и чаю воскресения мертвым.
Таже сел опять на корабль свой, еже и показан ми,
что выше сего рекох,— поехал на Лену*. А как приехал
в Енисейской*, другой указ пришел: велено в Дауры
вести — дватцеть тысящ и больши будет от Москвы*.
- И отдали меня Афонасью Пашкову в полк,— людей с
ним было 6 сот человек; и грех ради моих суров чело-•
век: беспрестанно людей жжет, и мучит, и бьет*. И я
-'.•• 'ево много уговаривал, да и сам в руки попал. А с Моск-f
вы от Никона приказано ему мучить меня.
Егда поехали из Енисейска*, как будем в Большой Тунгуске-реке*, в воду загрузило
бурею дощеник мой совсем: налился среди реки полон воды, и парус изорвало,— одны
полубы над водою, а то все в воду ушло. Жена моя на полубы из воды робят кое-как
вытаскала, простоволоса ходя*. А я, на небо глядя, кричю:
господи, спаси!
господи, помози!
И божиею волею прибило к берегу нас. Много о том говорить! На
другом дощени-ке двух человек сорвало, и утонули в воде. Посем, оп-равяся на
берегу, и опять поехали впредь.
Егда приехали на Шаманской порог*, навстречю приплыли люди иные к нам, а с ними
две вдовы — одна лет в 60, а другая и больши, пловут пострищись в монастырь. А
он, Пашков, стал их ворочать и хочет замуж о[т]дать. И я ему стал говорить:
по
правилам не подобает таковых замуж давать
. И чем бы ему, послушав меня, и вдов
отпустить, а он вздумал мучить меня, осердясь. На другом, Долгом пороге* стал
меня из дощени-ка выбивать:
для-де тебя дощеник худо идет! еретик-де ты! подиде
по горам, а с казаками не ходи!
О, горе стало! Горы высокия, дебри
непроходимый, утес каменной, яко стена стоит, и поглядеть — заломя голову! В
горах тех обретаются змеи великие; в них же витают гуси и утицы — перие красное,
вороны черные, а галки серые; в тех же горах орлы, и соколы, и кречаты, и курята
индейские, и бабы, и лебеди, и иные дикие — многое множество, птицы разные. На
тех же горах гуляют звери многие дикие: козы и олени, изубри и лоси, и кабаны,
волки, бараны дикие — во очию нашу, а взять нельзя! На те горы выбивал меня
Пашков, со зверьми,
и со змиями, и со птицами витать*. И аз ему малое пи-санейце написал, сице
начало:
человече! убойся бога, седящаго на херувимех и призирающаго в без[д]ны,
его же трепещут небесныя силы и вся тварь со человека, один ты презираешь и
неудобство показуешь
,— и прочая: там многонько писано: и послал к нему*. А се
бегут человек с пятьдесят: взяли мой дощеник и помчали к нему,— версты три от
него стоял. Я казакам каши ^наварил да кормлю их: и оне, бедные, и едят и
дрожат, "-а иные, глядя, плачют на меня, жалеют по мне. Прй-* вели дощеник;
взяли меня палачи, привели перед него. Он со шпагою стоит и дрожит: начал мне
говорить:
поп ли ты или роспоп?
; и аз отвещал:
аз есмь Аввакум протопоп;
говори: что тебе дело до меня?
Он же рыкнул, яко дикий зверь, и ударил меня по
щоке, таже по другой, и паки в голову, и сбил меня с ног, и, чекан ухватя,
лежачева по спине ударил трижды и, разболок-ши, по той же спине семьдесят два
удара кнутом. А я говорю:
господи Исусе Христе, сыне божий, помогай мне!
Да то
ж, да то ж беспрестанно говорю. Так горько ему, что не говорю:
пощади!
Ко
всякому удару , молитву говорил, да осреди побои вскричал я к нему:
полно бить
тово!
Так он велел перестать. И я промо-лыл ему:
за что ты меня бьешь? ведаешь
ли?
И он паки велел бить по бокам. Опустили14. Я задрожал, да и упал. И он
велел меня в казенной дощеник оттащить: сковали руки и ноги и на беть кинули.
Осень была, дождь на меня шел, всю нощь под капелию лежал. Как били, так не
больно было с молитвою тою; а лежа, на ум взбрело:
за что ты, сыне божий,
попустил меня ему таково больно убить тому? Я веть за вдовы твои стал! Кто даст
судию между мною и тобою? Когда воровал, и ты меня так не оскорблял, а ныне не
вем, что согрешил!
Бытто доброй человек — другой фарисей с говен-ною рожею,— со
владыкою судитца захотел! Аще Иев и говорил так*, да он праведен, непорочен, а
се и писания не разумел, вне закона, во стране варварстей, от твари бога познал.
А я первое — грешен, второе — на законе почиваю и писанием отвсюду подкрепляем,
яко многими скорбьми подобает нам внити во царство небесное*, а на такое безумие
пришел! Увы мне! Как до14
Перед
опустили
Епифанием вместо точки вставлено
и
. В редакции
В:
Спустилш
(л. 34).
щеник-от в воду ту не погряз со мною? Стало у меня в те поры кости те щемить и
жилы те тянуть, и сердце зашлось, да и умирать стал. Воды мне в рот плеснули,
так вздохнул да покаялся пред владыкою, и господь-свет милостив: не поминает
наших беззакониих первых покаяния ради; и опять не стало ништо болеть.
Наутро кинули меня в лотку и напредь повезли. Егда приехали к порогу, к самому
большему, Падуну,— река о том месте шириною с версту, три залавка чрез всю реку
зело круты, не воротами што попловет, ино в щепы изломает*,— меня привезли под
порог. Сверху дождь и снег, а на мне на плеча накинуто кафтанишко просто; льет
вода по брюху и по спине,— нужно было гораздо. Из лотки вытаща, по каменью
скована окол порога тащили. Грустко гораздо, на душе добро, не пеняю уж на бога
вдругорят. На ум пришли речи, пророком и апостолом реченныя:
сыне, не
пренемогай наказанием господним, ниже ослабей, от него обличаем. Его же любит
бог, того наказует; биет же всякаго сына, его же приемлет. Аще наказание
терпите, тогда яко сыном обретается вам бог. Аще ли без наказания приобщается
ему, то выблядки, а не сынове есте
*. И сими речьми тешил себя.
Посем привезли в Брацкой острог* и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до
Филипова поста* в студеной башне; там зима в те поры живет, да бог грел и без
платья. Что собачка, в соломке лежу15: коли накормят, коли нет16. Мышей много
было, я их скуфьею бил,— и батошка не дадут дурачки! Все на брюхе лежал: спина
гнила. Блох да вшей было много. Хотел на Пашкова кричать:
прости!
— да сила
божия возбранила,— веле15
После этих слов в редакции В: ...на брюхе: на спине той
нельзя было (л. 36 об.).
: 16 После этих слов в редакции В: Есть-тово после побои тех хочется, да веть-су
неволя то есть: как пожалуют — дадут. Да бесчинники ругались надо мною: иногда
одново хлебца дадут, а иногда ветчинки одное не вареной, иногда масла коровья
без хлеба же. Я-таки, что собака, так и ем. Не умывался веть, да и кланятися не
смог, лише на крест Христов погляжу, да по-молитвую. Караульщики по пяти человек
одаль стоят. Щелка на стене была,— собачка ко мне по вся дни приходила, да
поглядит на меня: яко Лазаря во гною у вратех богатаго, пси облизаху гной его*,
отраду ему чинили, так и я со своею собачкою поговаривал; а человецы далече
окрест меня ходят и поглядеть на тюрьму не смеют (л. 36 об.—37).
но терпеть. Перевел меня в теплую избу, и я тут с аманатами и с собаками жил
скован зиму всю. А жена с детьми верст с дватцеть была сослана от меня. Баба ей
Ксенья мучила зиму ту всю,— лаяла да укоряла. Сын Иван — невелик был —прибрел ко
мне побывать после Христова рождества, и Пашков велел кинуть в студе-: ную
тюрьму, где я сидел: начевал милой и земерз было ; тут. И на утро опять велел к
матери протолкать. Я ево и не видал. Приволокся к матери,— руки и ноги ознобил.;
На весну паки поехали впредь. Запасу небольшое место осталось, а первой
разграблен весь: и книги, я одежда иная отнята была, а иное и осталось. На Байкалове
море паки тонул. По Хилке* по реке заставил меня лямку тянуть: зело нужен
ход ею был,— и поесть было неколи, нежели спать. Лето целое мучилися. От водяные
тяготы люди изгибали, и у меня ноги и живот синь был. Два лета в водах бродили,
а зимами чрез волоки волочилися. На том же Хилке в третьее тонул. Барку от
берегу оторвало водою,— людские стоят, а мою ухватило, да и понесло! Жена и дети
остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком помчало. Вода быстрая,
переворачивает барку вверх боками и дном; а я на ней ползаю, а сам кричю:
владычице, помози! упование, не утопи!
Иное ноги в воде, а иное выползу
наверх. Несло с версту и больши; да люди переняли. Все розмыло до крохи! Да што
петь делать, коли Хри-стос и пречистая богородица изволили так? Я, вышед из
воды, смеюсь; а люди те охают, платье мое по кустам развешивая, шубы отласные и
тафтяные, и кое-какие безделицы тое много еще было в чемоданах да в сумах; все с
тех мест перегнило — наги стали. А Пашков меня же хочет опять бить:
ты-де над
собою делаешь за no-смех!
И я паки свету-богородице докучать:
владычице, уйми
дурака тово!
Так она, надежа, уняла: стал по мне тужить.
Потом доехали до Иргеня-озера*; волок тут,—стали зимою волочитца. Моих
роботников отнял, а иным у меня нанята не велит. А дети маленьки были, едоков
много, а работать некому:- один бедной горемыка-протопоп нарту сделал и зиму всю
волочился за волок17.
Весною на плотах по Ингоде-реке* поплыли на низ. Четвертое лето от Тобольска
плаванию моему. Лес гнали хоромной и городовой. Стало нечева есть; люди учали с
голоду мереть и от работныя водяныя бродни. Река мелкая, плоты тяжелые, приставы
немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие —
огонь да встряска, люди голодные: лишо станут мучить — ано и умрет!18 Ох,
времени тому! Не знаю, как ум у него отступился! У протопопицы моей однарятка
московская была, не сгнила,— по-русскому рублев в полтретьяцеть* и больши
потамошнему. Дал нам четыре мешка ржи за нея, и мы год-другой тяну-лися, на
Нерче-реке* живучи, с травою перебиваю-чися. Все люди с голоду поморил, никуды
не отпускал промышлять,— осталось небольшое место; по степям скитающеся и по
полям, траву и корение копали, а мы — с ними же; а зимою — сосну; а иное
кобылятины бог даст, и кости находили от волков пораженных зверей, и что волк не
доест, мы то доедим. А иные и самых озяблых ели волков, и лисиц, и что получит —
всякую скверну. Кобыла жеребенка родит, а голодные втай и жеребенка и место
скверное кобылье съедят. А Пашков, сведав, и кнутом до смерти забьет. И кобыла
умерла,— все извод взял, понеже не по чину жеребенка тово вытащили из нея: лишо
голову появил, а оне и выдернули, да и почали кровь скверную есть. Ох, времени
тому! И у меня два сына маленьких умерли в нуждах тех*, а с прочими, скитающеся
по горам и по острому каме17
После этих слов в редакции В: У людей и собаки в подпряшках, а у меня не
было; одинова лишо двух сынов,— ыаленьки еще были, Иван и Прокопей,—тащили со
мною, что
80
кобельки, за волок нарту. Волок — верст со сто: насилу, бедные, и перебрели. А
протопопица муку и младенца за плечами на себе тащила; а дочь Огрофена брела,
брела, да на нарту и взвалилась, и братья ея со мною помаленьку тащили. И смех и
горе, как по-мяцутся дние оны: робята-те изнемогут и на снег повалятся, а мать
по кусочку пряничка им даст, и оне, съедши, опять лямку потянут; и кое-как
перебилися волок, да под сосною и жить стали, что Авраам у дуба Мамврийска*. Не
пустил нас и в засеку Пашков сперва, дондеже натешился, и мы неделю-другую
мерзли под сосною с робяты одны, кроме людей, на бору, и потом в засеку пустил и
указал мне место. Так мы с робяты огородились, балаганец сделав, огонь курили и
как до воды домаялись... (л. 39 — 39 об.).
18 После этих слов в редакции В: ...и без битья насилу человек дышит. С весны по
одному мешку солоду дано на десеть человек на все лето, да петь работай, никуды
на промысел не ходи. И вербы, бедной, в кашу ущипать сбродит — и за то палкою по
лбу: не ходи, мужик, умри на работе! Шесть сот человек было, всех так-то
перестроил (л. 40 — 40 об.).
нию, наги и боси, травою и корением перебивающеся, кое-как мучилися. И сам я,
грешной, волею и неволею причастен кобыльим и мертвечьим звериным и птичьим
мясам. Увы грешной душе! Кто даст главе моей воду и источник слез*, да оке
оплачю бедную душу свою, юже зле погубих житейскими сластьми?* Но помогала нам
по Христе боляроня, воеводская сноха, Евдокея Кири-ловна, да жена ево,
Афонасьева, Фекла Симеоновна: оне нам от смерти голодной тайно давали отраду,
без ведома ево,— иногда пришлют кусок мясца, иногда колобок, иногда мучки и
овсеца, колько сойдется, четверть пуда и гривенку-другую, а иногда и полпудика
накопит и передаст, а иногда у куров корму из корыта нагребет*. Дочь моя, бедная
горемыка Огрофена, бродила втай к ней под окно. И горе, и смех!— иногда ребенка
погонят от окна без ведома бояронина, а иногда и многонько притащит. Тогда
невелика была; а ныне уж ей 27 годов,— девицею, бедная моя, на Мезени, с
меньшими сестрами перебиваяся кое-как, плачючи живут. А мать и братья в земле
закопаны сидят*. Да што же делать? пускай, горькие, мучатся все ради Христа!
Быть тому так за божиею помощию. На том положено, ино мучит-ца19 веры ради
Христовы. Любил, протопоп, со славными знатца, люби же и терпеть, горемыка, до
конца. Писано:
не начный блажен, но скончавый
*. Полно тово; на первое
возвратимся.
Было в Даурской земле нужды великие годов с шесть и с семь, а во иные годы
отрадило. А он, Афона-сей, наветуя мне, беспрестанно смерти мне искал. В той же
нужде прислал ко мне от себя две вдовы,— сенныя ево любимые были,—Марья да
Софья, одержимы духом нечистым. Ворожа и колдуя много над ними, и видит, лко
ничто же успевает, но паче молва бывает*,— зело жестоко их бес мучит, бьются и
кричат; призвал меня и поклонился мне, говорит:
пожалуй, возьми их ты и попекися
об них, бога моля; послушает тебя бог
. И я ему отвещал:
господине! выше
меры прошение; но за молитв святых отец наших вся возможна суть богу
. Взял их,
бедных. Простите! Во искусе то на Руси быва-Л0)—человека три-четыре бешаных
приведших бывало в дому моем, и за молитв святых отец, отхождаху от них беси,
действом и повелением бога живаго и господа
19 В автографе
ино мучитца
повторяется дважды.
нашего Исуса Христа, сына божия-света. Слезами и водою покроплю и маслом помажу,
молебная певше во имя Христово, и сила божия отгоняше от человек бесы, и здрави
бываху, не по достоинству моему,— ни никако же,— но по вере приходящих. Древле
благодать дейст-вовавше ослом при Валааме, и при Улияне мученике — рысью, и при
Сисинии — оленем: говорили человеческим гласом*. Бог идеже хощет, побеждается
естества чин*. Чти житие Феодора Едесскаго, тамо обрящеши: и блудница мертваго
воскресила*. В Кормчей* писано: не всех дух святый рукополагает, но всеми, кроме
еретика, действует.
Таже привели ко мне баб бешаных: я, по обычаю, сам постился и им не давал есть,
молебствовал, и маслом мазал, и, как знаю, действовал; и бабы о Христе цело-умны
и здравы стали. Я их исповедал и причастил. Живут у меня и молятся богу; любят
меня и домой не идут. Сведал он, что мне учинилися дочери духовные, осердился на
меня опять пущи старова,— хотел меня в огне жжечь:
ты-де выведываешь мое
тайны!
А как петь-су .причастить, не исповедав? А не причастив бешанова, ино
беса совершенно не отгонишь. Бог-от веть не мужик: батога не боится; боится он
креста Христова, да воды святыя, да священнаго масла, а совершенно бежит от тела
Христова. Я, кроме сих тайн, врачевать не умею. В нашей православной вере без
исповеди не причащают; в римской вере творят так,—не брегут о исповеди; а нам,
православие блюдущим, так не подобает, но на всяко время покаяние искати. Аще
священника, нужды ради, не получишь, и ты своему брату искусному возвести
согрешение свое, и бог простит тя, покаяние твое видев, и тогда с правильном
причащайся святых тайн. Держи при себе запасный агнец. Аще в пути или на
промыслу, или всяко прилучится, кроме церкви, воздохня пред владыкою и, по
вышереченному, ко брату испове-дався, с чистою совестию причастися святыни: так
хорошо будет! По посте и по правиле пред образом Христовым на коробочку постели
платочик и свечку зажги, и и сусудце водицы маленько, да на ложечку почерпни и
часть тела Христова с молитвою в воду на лошку положи и кадилом вся покади,
поплакав, глаголи:
верую, господи, и исповедаю, яко ты еси Христос сын бога
живаго, пришедый в мир грешники спасти, от них же первый есмь аз. Верую, яко
воистинну се есть самое пречистое
тело твое, и се есть самая честная кровь твоя. Его же ради молю ти ся,
помилуй мя и прости ми и ослаби ми согрешения моя, вольная и невольная, яже
словом, яже делом, яже ведением и неведением, яже разумом и мыслиго, и сподоби
мя неосужденно причаститися пречистых ти таинств во оставление грехов и в жизнь
вечную, яко благословен еси во веки. Аминь
. Потом, падше на землю пред образом,
прощение проговори и, восстав, образы поцелуй и, прекрестясь, с молитвою
причастися и водицею запей и паки богу помолись. Ну, слава Христу! Хотя и умрешь
после тово, ино хорош. Полно про то говорить. И сами знаете, что доброе добро.
Стану опять про баб говорить.
Взял Пашков бедных вдов от меня; бранит меня вместо благодарения. Он чаял:
Христос просто положит; ано пущи и старова стали беситца. Запер их в пустую
избу, ино никому приступу нет к ним; призвал к ним Чернова попа, и оне ево
дровами бросают,— и поволокся прочь. Я дома плачю, а делать не ведаю что.
Приступить ко двору не смею: больно сердит на меня. Тайно послал к ним воды
святыя, велел их умыть и напоить, и им, бедным, легче стало. Прибрели сами ко
мне тайно, и я помазал их во имя Христово маслом, так опять, дал бог, стали
здоровы и опять домой пошли; да по ночам ко мне прибегали тайно молитца богу.
Изрядные детки стали, играть перестали и правильна держатца20. На Москве с
бояронею в Вознесенском монастыре вселились*. Слава о них богу!
Таже с Нерчи-реки паки назад возвратилися к Русе*. Пять недель по льду голому
ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дал две клячки, а сам и
протопопица брели пеши, убивающеся о лед. Страна варварская, иноземцы немирные;
отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми итти не поспеем, голодные и томные
люди. Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится,—' кольско гораздо! В
ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек на нея набрел, тут же и
повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит:
матушка-государыня,
прости!
А протопопица кричит:
что ты, батько, меня задавил?
Я пришол,— на
меня, бедная, пеняет, говоря:
долго ли муки сея, про-
После держатца
Епифанием вписано: стали
.
топоп, будет?
И я говорю:
Марковна, до самыя до смерти!
Она же вздохни,
отвещала:
добро, Петрович, ино еще побредем
.
Курочка у нас чернёнька была; по два яичка на день приносила робяти на пищу,
божиим повелением нужде нашей помогая; бог так строил. На нарте везучи, в то
время удавили по грехом, И нынеча мне жаль курочки той, как на разум приидет, Ни
курочка, ни что чюдо была: во весь год по два яичка на день давала; сто Рублев
при ней — плюново дело, железо! А та птичка одушевлен[н]а, божие творение, нас
кормила, а сама с нами кашку сосновую из котла тут же клевала, или и рыбки
прилучится, и рыбку клевала; а нам против тово по два яичка на день давала.
Слава богу, вся строившему благая! А не просто нам она и досталася. У боя-рони*
куры все переслепли и мереть стали; так она, собравше в короб, ко мне их
прислала, чтоб-де батько пожаловал — помолился о курах. И я-су подумал:
кормилица то есть наша, детки у нея, надобно ей курки. Молебен пел, воду святил,
куров кропил и кадил; потом в лес сбродил, корыто им сделал, из чево есть, и
водою покропил, да к ней и отслал. Куры божиим мановением исцелели и исправилися
по вере ея. От тово-то племянн и наша курочка была. Да полно тово говорить! У
Христа не сегодня так повелось. Еще Козьма и Дамиян человеком и скотом
благоденствовали и целили о Христе. Богу вся надобно: и скотинка, и птичка во
славу его, пречистаго владыки, еще же и человека ради.
Таже приволоклись паки на Иргень-озеро. Бояроня пожаловала,— прислала сковородку
пшеницы, и мы кутьи наелись. Кормилица моя была Евдокея Кириловна, а и с нею
дьявол ссорил, сице: сын у нея был Симеон — там родился, я молитву давал и
крестил, на всяк день присылала ко мне на благословение, и я, крестом благословя
и водою покропя, поцеловав ево, и паки отпущу; дитя наше здраво и хорошо.
Не прилучилося меня дома; занемог младенец. Смалодушничав, она, осердясь на
меня, послала робенка к шептуну-мужику. Я, сведаз, осердился ж на нея, и меж
нами пря велика стала быть. Младенец пущи занемог; рука правая и нога засохли,
что батошки. В зазор пришла; не ведает, что делать, а бог пущи угнетает.
Робеночек на кончину пришел. Пестуны, ко мне приходя, плачют; а я говорю:
коли
баба лиха, живи же себе одна!
А ожидаю покаяния
ея. Вижу, яко ожесточил диявол сердце ея; припал ко владыке, чтоб образумил
ея. Господь же, премилости-вый бог, умяхчил ниву сердца ея: прислала на утро
сына среднева Ивана ко мне,— со слезами просит прощения матери своей, ходя и
кланяяся около печи моей. А я лежу под берестом наг на печи, а протопопица в
печи, а дети кое-где: в дождь прилучилось, одежды не стало, а зимовье каплет,—
всяко мотаемся. И я, смиряя, приказываю ей:
вели матери прощения просить у
Орефы-колдуна
. Потом и больнова принесли, велела перед меня положить; и все
плачют и кланяются. Я-су встал, добыл в грязи патрахель и масло священное нашол.
Помоля бога и покадя, младенца помазал маслом и крестом благословил.
Робенок, дал бог, и опять здоров стал,— с рукою и с ногою. Водою святою ево
напоил и к матери послал. Виждь, слышателю, покаяние матерне колику силу
сотвори: душу свою изврачевала и сына исцелила! Чему быть?— не сегодня кающихся
есть бог! На утро прислала нам рыбы да пирогов, а нам то, голодным, иадобе. И с
тех мест помирилися. Выехав из Даур, умерла, миленькая, на Москве; я и погребал
в Вознесенском монастыре. Сведал то и сам Пашков про младенца,—она ему сказала.
Потом я к нему пришел. И он, поклоняся низенько мне, а сам говорит:
спаси бог!
отечески творишь — не помнишь на-шева зла
. И в то время пищи довольно прислал.
А опосле тово вскоре хотел меня пытать; слушай, за что. Отпускал он сына своево
Еремея в Мунгальское царство* воевать,— казаков с ним 72 человека да ино-земцов
20 человек,— и заставил иноземца шаманить, сиречь гадать: удаст ли ся им и с
победою ли будут домой? Волхв же той мужик, близ моемого зимовья, привел барана
живова в вечер и учал над ним волхвовать, вертя ево много, и голову прочь
отвертел и прочь отбросил. И начал скакать, и плясать, и бесов призывать и,
много кричав, о землю ударилс
...Закладка в соц.сетях
