Жанр: История
ЖИТИЕ ПРОТОПОПА АВВАКУМА, ИМ самим написанное, и другие его сочи
...я, и пена изо рта пошла. Беси давили ево, а он
спрашивал их:
удастся ли поход?
И беси сказали:
с победою великою и с
богатством большим будете назад
. И воеводы ради, и все люди радуяся говорят:
богаты приедем!
Ох, душе моей тогда горько и ныне не сладко! Пастырь худой
погубил своя овцы, от горести забыл реченное во Евангелии, егда Зеведеевичи на
поселян жестоких советовали:
„господи, хощеши ли, речеве, да огнь снидет с
небесе и потребит
их, яко же и Илия сотвори". Обращь же ся Исус и рече им: не веста, коего
духа еста вы; сын бо человеческий не прииде душ человеческих погубити, но
спасти
. И идоша во ину весь
*. А я, окаянной, сделал не так. Во хлевине своей
кричал с воплем ко господу:
послушай мене, боже! послушай мене, царю небесный,
свет, послушай меня! да не возвратится вспять ни един от них, и гроб им там
устроиши всем! приложи им зла, господи, приложи*, и погибель им наведи, да не
сбудется пророчество дьявольское!
И много тово было говорено. И втайне о том же
бога молил. Сказали ему, что я так молюсь, и он лишо излаял меня. Потом отпустил
с войским сына своего. Ночью поехали по звездам. В то время жаль мне их: видит
душа моя, что им побитым быть, а сам-таки на них погибели молю. Иные, приходя,
прощаются ко мне; а я им говорю:
погибнете там!
Как поехали, лошади под ними
взоржали вдруг, и коровы тут взревели, и овцы и козы заблеяли, и собаки взвыли,
и сами иноземцы, что собаки, завыли; ужас на всех напал. Еремей весть со слезами
ко мне прислал: чтоб батюшко-государь помолился за меня. И мне ево стало жаль. А
се друг мне тайной был и страдал за меня. Как меня кнутом отец ево бил, и стал
разговаривать отцу, так со шпагою погнался за ним. А как приехали после меня на
другой порог, на Падун, 40 доще-ников все прошли в ворота, а ево, Афонасьев,
доще-ник,— снасть добрая была, и казаки все шесть сот промышляли о нем, а не
могли взвести,— взяла силу вода, паче же рещи — бог наказал! Стащило всех в воду
людей, а дощеник на камень бросила вода; чрез ево льется, а в нево не идет.
Чюдо, как то бог безумных тех учит! Он сам на берегу, бояроня в дощенике. И
Еремей стал говорить:
батюшко, за грех наказует бог! напрасно ты протопопа тово
кнутом тем избил; пора покаятца, государь!
Он же рыкнул на него, яко зверь, и
Еремей, к сосне отклонясь, прижав руки, стал, а сам, стоя,
господи помилуй!
говорит. Пашков же, ухватя у малова колешчатую пищаль,— никогда не лжет,—
приложася на сына, курок спустил, и божиею волею осеклася пищаль. Он же, поправя
порох, опять спустил, и паки осеклась пищаль. Он же и в третьи так же сотворил;
пищаль и в третьим осеклася же. Он ее на землю и бросил. Малой, подняв, на
сторону спустил — так и выстрелила! А дощеник единаче на камени под водою лежит.
Сел Пашков на стул, шпагою подперся, задумався и плакать стал, а сам говорит:
согрешил, окаянной, пролил кровь неповинну*, напрасно протопопа бил; за то меня
наказует бог!
Чюдно, чюдно! по писанию: яко косен бог во гнев, а скор на
послушание*,— дощеник сам, покаяния ради, сплыл с камени и стал носом против
воды; потянули, он и взбежал на тихое место тотчас. Тогда Пашков, призвав сына к
себе, промолыл ему:
прости, барте, Еремей, правду ты говоришь!
Он же,
прискоча, пад, поклонився отцу и рече:
бог тебя, государя, простит! я пред
богом и пред тобою виноват!
И взяв отца под руку, и повел. Гораздо Еремей
разумен и добр человек: уж у него и своя седа борода, а гораздо почитает отца и
боится его. Да по писанию и надобе так: бог любит тех детей, которые почитают
отцов. Виждь, слышателю, не страдал ли нас ради Еремей, паче же ради Христа и
правды его? А мне сказывал кормщик ево, Афонасьева, дощеника,— тут был,— Григорей
Тельной. Па первое возвратимся.
Отнеле же отошли, поехали на войну. Жаль стало Еремея мне: стал владыке
докучать, чтоб ево пощадил. Ждали их с войны,— не бывали на срок. А в те поры
Пашков меня и к себе не пускал. Во един от дней учредил застенок и огнь росклал
— хочет меня пытать. Я ко исходу душевному и молитвы проговорил; ведаю ево
стряпанье,— после огня тово мало у него живут. А сам жду по себя и, сидя, жене
плачющей и детям говорю:
воля господня да будет! Аще живем, господеви живем;
аще умираем, господеви умираем
*. А се и бегут по меня два палача. Чюдно дело
господне и неизреченны судьбы владычни! Еремей ранен сам-друг дорошкою мимо избы
и двора моево едет, и палачей вскликал и воротил с собою. Он же, Пашков, оставя
застенок, к сыну своему пришел, яко пьяной с кручины. И Еремей, поклоняся со
отцем, вся ему подробну возвещает: как войско у него побили все без остатку, и
как ево увел иноземец от мун-гальских людей по пустым местам, и как по каменным
горам в лесу, не ядше, блудил седмь дней,— одну съел •белку,— и как моим образом
человек ему во сне явился и, благословя ево, указал дорогу, в которую страну
;ехать; он же, вскоча, обрадовался и на путь выбрел. Егда он отцу россказывает,
а я пришел в то время по-клонитися им. Пашков же, возвед очи свои на меня,—
слово в слово что медведь морской белой, жива бы меня
проглотил, да господь не выдаст!— вздохня, говорит:
так-то ты делаешь? Людей
тех погубил столько!
А Еремей мне говорит:
батюшко, поди, государь, домой!
молчи для Христа!
Я и пошел21, Десять лет он; меня мучил* или я ево — не знаю;
бог разберет в день, века,
[ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РУСЬ]
Перемена ему пришла, и мне грамота: велено ехать на Русь. Он поехал, а меня не
взял; умышлял во уме своем:
хотя-де один и поедет, и ево-де убьют иноземцы
22.
Он в дощениках со оружием и с людьми плыл, а слышал я —едучи, от иноземцев
дрожали и боялись. А я, месяц спустя после ево, набрав старых, и больных, и
раненых, кои там негодны, человек с десяток, да я с женою и с детьми —
семнатцеть нас человек, в лотку седше, уповая на Христа и крест поставя на носу,
поехали*, амо же бог наставит, ничево не бояся23. Книгу Кормчию дал прикащику, и
он мне мужика кормщика дал. Да друга моего выкупил, Василия, которой там
21 После этих слов в редакции Б: ничево не говоря,— Христом запечатлел уста
моя Еремей! (л. 39).
22 Вместо:
хотя-де один и поедет, и ево-де убьют иноземцы*— в редакции
В: умышлял во уме, чаял, меня без него и не вынесет бог. А се и сам я
убоялся с ним плыть; на поезде говорил: здесь-де земля не взяла, на
дороге-де вода у меня приберет
. Среди моря бы велел с судна
пехнуть, а сказал бы, бытто сам ввалился; того ради и сам я с ним не порадел
(л. 52 об.).
23 После этих слов в редакции В: А во иную-су пору и боялись, человецы бо
есмы; да где жо стало детца, однако смерть! Бывало то и на Павла
апостола; сам о себе свидетельствует сине: внутрь убо страх, а вне убо
боязнь
; а в ыном месте: уже бо-де не надеяхомся и живи бытн, но
господь избавил мя есть и избавляет
*. Так-то и наша бедность: аще не господь
помогал бы, вмале вселися бы во ад душа моя. И Давид глаголет: яко аще не бы
господь в нас, внегда востати человеком на ны. убо живы пожерли быша нас
*,
но господь всяко избавил мя есть и до ныне избавляет; мотаюсь, яко
плевел посреде пшеницы, посреде добрых людей, а инде-су посреде волков, яко
овечка, или посреде псов яко заяц, всяко перебиваесься о Христе Исусе.
Но грызутся еретики, что собаки, а без божьи воли проглотить не могут.
Да воля господня — что бог даст, то и будет. Без смерти и мы не будем; надобно
бы что доброе то сделать и с чем бы появиться пред владыку, а то умрем всяко.
Полно о сем (л. 52 об.—53 об.).
при Пашкове на людей ябедничал и крови проливал и моей головы искал; в ыную
пору, бивше меня, на кол было посадил, да еще бог сохранил! А после Пашкова
хотели ево казаки до смерти убить. И я, выпрося у них Христа ради, а прикащику
выкуп дав, на Русь ево вывез, от смерти к животу,— пускай ево, беднова!—либо
покаятся о гресех своих. Да и другова такова же увез замотая. Сего не хотели мне
выдать; и он ушел в лес от смерти и, дождався меня на пути, плачючи, кинулся мне
в карбас. Ано за ним погоня! Деть стало негде. Я-су,— простите!—своровал: яко
Раав блудная во Ерихоне Исуса Наввина людей, спрятал ево*, положа на дно в
судне, и постелею накинул, и велел протопопице и дочери лечи на нево. Везде
искали, а жены моей с места не тронули,— лишо говорят: матушка, опочивай ты, и
так ты, государыня, горя натерпелась!
А я,— простите бога ради,— лгал в те поры
и сказывал: нет ево у меня!
— не хотя ево на смерть выдать. Поискав, да и
поехали ни с чем; а я ево на Русь вывез. Старец да я раб Христов, простите же
меня, что я лгал тогда. Каково вам кажется? не велико ли мое согрешение? При
Рааве блуднице, она, кажется, так же сделала, да писание ея похваляет за то. И
вы, бога ради, порассудите: буде грехотворно я учинил, и вы меня простите; а
буде церковному преданию не противно, ино и так ладно. Вот вам и место оставил:
припишите своею рукою мне, и жене моей, и дочери или прощение или епитимию,
понеже мы за одно воровали — от смерти человека ухоронили, ища ево покаяния к
богу. Судите же так, чтоб нас Христос не стал судить на страшном суде сего дела.
Припиши же что-нибудь, старец.
"СБог да простит тя и благословит в сем веце и в будущем, и подружию твою
Анастасию, и дщерь вашу, и весь дом ваш. Добро сотворили есте и праведно. Ам
инь. "24
Добро, старец, спаси бог на милостыни! Полно тово25.
24 Приписка Епифания.
25 В редакции Б вместо слов: Да друга моего выкупил... полно
тово.— Да друга своего ябедника вывес, которой моея головы там
искал научением сатаны. Хотели ево после Пашкова войским убить; так я его
отпросил у них; пожаловали, отдали мне, и я ево, кормя, вывес на Русь. Не
слаще и он мне, Василей, Пашкова там был; в иную пору, бьючи меня, на
рожен было посадил; да бог ево простит! Надобе Евангелие помнить
реченное: любите враги ваша и благотворите
* и прочая. Я бы и
Прикащик же мучки гривенок с тритцеть дал, да коровку, да овечок пять-шесть,
мясцо иссуша; и тем лето питалися, пловучи. Доброй прикащик человек, дочь у меня
Ксенью крестил. Еще при Пашкове родилась, да Пашков не дал мне мира и масла, так
не крещена долго была,— после ево крестил. Я сам жене своей и молитву говорил и
детей крестил с кумом — с прикащиком, да дочь моя большая — кума, а я у них поп.
Тем же обрас-цом и Афанасия сына крестил и, обедню служа на Мезени, причастил. И
детей своих исповедывал и причащал сам же, кроме жены своея; есть о том в
правилех,— велено так делать. А что запрещение то отступническое*, и то я о
Христе под ноги кладу, а клятвою тою,— дурно молыть!— гузно тру. Меня
благословляют московские святители Петр, и Алексей, и Иона, и Филипп*,— я по их
книгам верую богу моему чистою совестию и служу; а отступников отрицаюся и
клену,— враги оне божий, не боюсь я их, со Христом живучи! Хотя на меня каменья
накладут, я со отеческим преданием и под ка-меньем лежу, не токмо под шпынскою
воровскую нико-ниянскую клятвою их. А што много говорить? Плюнуть на действо то
и службу ту их, да и на книги те их ново-изданныя,— так и ладно будет! Станем -
сворить, како угодити Христу и пречистой богородице, а про воровство их полно
говорить. Простите, барте, никонияне, что избранил вас; живите, как хочете.
Стану опять про свое горе говорить, как вы меня жалуете-подчиваете: 20 лет тому
уж прошло; еще бы хотя столько же бог пособил помучитца от вас, ино бы и было с
меня, о господе бозе и спасе нашем Исусе Христе! А затем сколько Христос даст,
только и жить. Полно тово,— и так далеко забрел. На первое возвратимся.
Поехали из Даур, стало пищи скудать и с братнею бога помолили, и Христос нам дал
изубря, большова зверя,— тем и до Байкалова моря доплыли. У моря русских людей
наехала станица соболиная, рыбу промышляет; рады, миленькие, нам, и с карбасом
нас, с моря ухватя, далеко на гору несли Терентьюшко с товарищи;
Никона отступника простил, как бы он покаялся о блудни своей ко Христу; ино лиха
не та птица: залетела в пыстыя дебри не-проходимыя, возвратитися не хощет;
питается червьми и змиями и на селах рожцы ядше со свиниями, а ко отцу
возвратитися не хощет и не уйдет от руки господни. Пущай его еще поиграет! Полно
тово (л. 40 — 40 об.). -•-• ;
плачют, миленькие, глядя на нас, а мы на них. Надавали пищи сколько нам надобно:
осетроф с сорок свежих перед меня привезли, а сами говорят:
вот, батюшко, на
твою часть бог в запоре нам дал,— возьми себе всю!
Я, поклонись им и рыбу
благословя, опять им велел взять:
на што мне столько?
Погостя у них, и с нужду
запасцу взяв, лотку починя и парус скропав, чрез море пошли. Погода окинула на
море, и мы гребми перегреблись*: не больно о том месте широко,— или со сто, или
с осьмьдесят верст. Егда к берегу пристали, востала буря ветренная, и на берегу
насилу место обрели от волн. Около ево горы высокие, утесы каменные и зело
высоки,— двадцеть тысящ верст и больши волочился, а не видал таких нигде.
Наверху их полатки и повалуши, врата и столпы, ограда каменная и дворы,— все
бого-деланно. Лук на них ростет и чеснок,— больши рома-новскаго* луковицы, и
слаток зело. Там же ростут и конопли богорасленныя, а во дворах тразы красныя —
и цветны и благовонны гораздо. Птиц зело много, гусей и лебедей,— по морю, яко
снег, плавают. Рыба в нем — осетры и таймени, стерледи и омули, и сиги, и прочих
родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великия в нем*: во окиане-море
большом, живучи на Мезени, таких не видал. А рыбы зело густо в нем: осетры и
таймени жирны гораздо,— нельзя жарить на сковороде: жир все будет. А все то у
Христа тово, света, наделано для человеков, чтоб, упокояся, хвалу богу воздавал.
А человек, суете которой уподобится, дние его, яко сень, преходят*; скачет, яко
козел; раздувается, яко пузырь; гневается, яко рысь; съесть хощет, яко змия;
ржет, зря па чюжую красоту, яко жребя; лукавует, яко бес*; на-сыщаяся довольно,
без правила спит; бога не молит; отлагает покаяние на старость и потом исчезает,
и не вем, камо отходит: или во свет, или во тьму,— день судный коегождо явит.
Простите мя, аз согрешил паче всех человек.
Таже в русские грады приплыл и уразумел о церкви, яко ничто ж успевает, но паче
молва бывает*. Опеча-ляся, сидя, рассуждаю: что сотворю? проповедаю ли слово
божие или скроюся где? Понеже жена и дети связали меня. И виде меня печальна,
протопопица моя приступи ко мне со опрятством и рече ми:
что, господине,
опечалился еси?
Аз же ей подробну известих:
жена, что сотворю? зима
еретическая на дворе; гово-
• -.
рит[ь] ли мне или молчать? — связали вы меня!
Она же мне говорит:
господи
помилуй! что ты, Петрович, говоришь? Слыхала я,— ты же читал,— апостольскую
речьз „привязался еси жене, не ищи разрешения; егде отреши-шися, тогда не ищи
жены"*. Аз тя и с детьми благословляю: дерзай проповедати слово божие попрежнему,
а о нас не тужи; дондеже бог изволит, живем вместе; а егда разлучат,
тогда нас в молитвах своих не забывай; силен Христос и нас не покинуть! Поди,
поди в церковь, Петрович,— обличай блудню еретическую!
Я-су ей за то челом и,
отрясше от себя печальную слепоту, начах по-прежнему слово божие проповедати и
учити по градом и везде, еще же и ересь никония[н]скую со дерзновением обличал.
В Енисейске зимовал и паки, лето плывше, в Тобольске зимовал. И до Москвы едучи,
по всем городам и по селам, во церквах и на торгах кричал, проповедая слово
божие, и уча, и обличая безбожную лесть. Таже приехал к Москве. Три годы ехал из
Даур*, а туды волокся пять лет против воды; на восток все везли, промежду
иноземских орд и жилищ. Много про то говорить! Бывал и в ыноземских руках. На
Оби, великой реке, предо мною 20 человек погубили християн, а надо мною думав,
да и отпустили совсем. Паки на Иртише-реке собрание их стоит: ждут березовских
наших с дощеником и побить. А я, не ведаючи, и приехал к ним и, приехав, к
берегу пристал: оне с луками и обскочили нас. Я-су, вышед, обниматца с ними, што
с чернцами, а сам говорю:
Христос со мною, а с вами той же!
И оне до меня и
добры стали и жены своя к жене моей привели. Жена мод также с ними лицемеритца,
как в мире лесть совершается; и бабы удобрилися. И мы то уже знаем: как бабы
бывают добры, так и все о Христе бывает добро. Спрятали мужики луки и стрелы
своя, торговать со мною стали,— медведей я у них накупил,— да и отпустили меня.
Приехав в Тоболеск, сказываю; ино люди дивятся тому, понеже всю Сибирь башкирцы
с татарами воевали тогда. А я, не разбираючи, уповая на Христа, ехал посреде их.
Приехал на Верхотурье,— Иван Богданович Камынин*, друг мой, дивится же мне:
как
ты, протопоп, проехал?
А я говорю:
Христос меня пронес, и пречистая богородица
провела; я не боюсь никово; одново боюсь Христа
.
[
МОСКОВСКОЕ БЫТИЕ
] ': " v ^
Таже к Москве приехал, и, яко ангела божия, прияша мя государь и бояря,— все мне
ради. К Федору Ртищеву зашел*: он сам из полатки выскочил ко мне, благословился
от меня, и учали говорить много-много,— три дни и три ночи домой меня не
отпустил и потом царю обо мне известил. Государь меня тотчас к руке поставить
велел и слова милостивые говорил:
здорово ли-де, протопоп, живешь? еще-де
видатца бог велел!
И я сопро-тив руку ево поцеловав и пожал, а сам говорю:
жиз
господь, и жива душа моя, царь-государь; а впредь что изволит бог!
Он же,
миленькой, вздохнул, да и пошел, куды надобе ему. И иное кое-что было, да што
много говорить? Прошло уже то! Велел меня поставить на монастырском подворье в
Кремли и, в походы мимо двора моево ходя, кланялся часто со мною низенько-таки,
а сам говорит:
благослови-де меня и помолися о мне!
И шапку в ыную пору,
мурманку, снимаючи с головы, уронил, едучи верхом. А из кореты высунется,
бывало, ко мне. Таже и все бояря после ево челом да челом:
протопоп, благослови
и молися о нас!
Как-су мне царя тово и бояр тех не жалеть? Жаль, о-су! видишь,
каковы были добры! Да и ныне оне не лихи до меня; дьявол лих до меня, а человеки
все до меня добры. Давали мне место, где бы я захотел, и в духовники звали, чтоб
я с ними соединился в вере; аз же вся сия яко уметы вменил, да Христа
приобрящу*, и смерть поминая, яко вся сия мимо идет.
А се мне в Тобольске в тонце сне страшно возвещено (
блюдися, от меня да не
полма растесан будеши
)26. Я вскочил и пал пред иконою во ужасе велице, а сам
говорю:
господи, не стану ходить, где по-новому поют, боже мой!
Был я у
завтрени в соборной церкви на царевнины имянины,— шаловал с ними в церкве той
при воеводах; да с приезду смотрил у них просвиромисания дважды или трожды, в
олтаре у жертвеника стоя, а сам им ругался; а как привык ходить, так и ругатца
не стал,— что жалом, духом антихристовым и ужалило было. Так меня Христос-свет
попужал и рече ми:
по толиком страдании погибнуть хощешь? блюдися, да не
26 Возвещение
в автографе заключено в скобки (квадратные)— оно
повторено ниже, где смысл его поясняется Аввакумом.
полма рассеку тя!
* Я и к обедне не пошел и обедать ко князю пришел и вся
подробну им возвестил. Боярин, миленькой, князь Иван Андреевич Хилков, плакать
стал. И мне, окаянному, много столько божия благодеяния забыть?27*
Егда в Даурах я был, на рыбной промысл к детям по льду зимою по озеру бежал на
базлуках; там снегу не живет, морозы велики живут, и льды толсты намерзают,—
блиско человека толщины; пить мне захотелось и, гораздо от жажды томим, итти не
могу; среди озера стало: воды добыть нельзя, озеро верст с восьмь; стал, на небо
взирая, говорить:
господи, источивый из каме-ни в пустыни людям воду, жаждущему
Израилю, тогда и днесь ты ecu!* напой меня, ими же веси судьбами, владыко, боже
мой!
Ох, горе! не знаю, как молыть; простите, господа ради! Кто есмь аз? умерый
пес!—• Затрещал лед предо мною и расступился, чрез все озеро сюду и сюду и паки
снидеся: гора великая льду стала, и, дондеже уряжение бысть, аз стах на обычном
месте* и, на восток зря, поклонихся дважды или трижды, призывая имя господне
краткими глаголы из глубины сердца. Оставил мне бог пролубку маленьку, и я,
падше, насытился. И плачю и радуюся, благодаря бога. Потом и пролубка
содвинулася и я, встав, поклоняся господеви, паки побежал по льду куды мне
надобе, к детям. Да и в прочие времена в волоките моей так часто у меня бывало.
Идучи, или нарту волоку, или рыбу промышляю, или в лесе дрова секу, или ино что
творю, а сам и правило в те поры говорю, вечерню, и завтреню, или часы — што
прилучится. А буде в людях бывает неизворотно, и станем на стану, а не по мне
товарищи, правила моево не любят, а идучи мне нельзя было исполнить, и я,
27 Этот абзац в редакции В читается так: А се мне в Тобольске в тонце сне
страшно возвещено было. Ходил в церковь большую и смотрил в олтаре у них
действа, как просвиры вынимают: что тараканы просвиру исщиплют. И я им говорил
от писания и ругался их безделью. А егда привык ходить, так и говорить перестал:
что жалом ужалило, молчать было захотел. В царевнины имянины, от завтрени
пришед, взвалился. Так мне сказано: жаль-де и ты по толиких бедах и напастех
соединяесься с ними? блюдися, да не полма растесан будешь! Я вскочил во ужасе
велице и пал пред иконою, говорю:
господи, не стану ходить, где по-новому
поют!
Да и не пошел к обедне к той церкве. Ко иным ходил церквам, где
православное пение, и народы учил, обличая их злобесовное и прелестное
мудрование (л. 57—57 об.).
отступя людей под гору или в лес, коротенько сделаю — побьюся головою о землю, а
иное и заплачется, да так и обедаю. А буде жо по мне люди, и я, на сошке
складеи-ки поставя, правнльца поговорю; иные со мною молятся, а иные кашку
варят. А в санях едучи, в воскресныя дни на подворьях всю церковную службу пою,
а в рядовыя дни, в санях едучи, пою; а бывало, и в воскресныя дни, едучи, пою.
Егда гораздо неизворотно, и я хотя немнош-ко, а таки поворчю. Яко же тело алчуще
желает ясти и жаждуще желает пити, тако и душа, отче мой Епифа-ний, брашна
духовнаго желает; не глад хлеба, ни жажда воды погубляет человека; но глад
великий человеку — бога не моля, жити*.
Бывало, отче, в Даурской земле,— аще не поскучите послушать с рабом тем
Христовым, аз, грешный, и то возвещу вам,— от немощи и от глада великаго изнемог
в правиле своем, всего мало стало, только павечерниш-ные псалмы, да полунощницу,
да час первой, а болыпи тово ннчево не стало; так, что скотинка, волочюсь; о
правиле том тужу, а принять ево не могу; а се уже и ослабел. И некогда ходил в
лес по дрова, а без меня жена моя и дети, сидя на земле у огня, дочь с матерью—
обе плачют. Огрофена, бедная моя горемыка, еще тогда была невелика. Я пришел из
лесу — зело ро-бенок рыдает; связавшуся языку ево, ничево не промо-лыт, мичит к
матери, сидя; мать, на нея глядя, плачет. И я отдохнул и с молитвою приступил к
робяти, рекл:
о имели господни повелеваю ти: говори со мною! о чем плачешь?
Она же, вскоча и поклоняся, ясно загозори-ла:
не знаю, кто, батюшко-государь,
во мне сидя, светленек, за язык-от меня держал и с матушкою не дал говорить; я
тово для плакала, а мне он говорит: „скажи отцу, чтобы он правило по-прежиему
правил, так на Русь опять все выедете; а буде правила не станет править, о нем
же он и сам помышляет, то здесь все умрете, и он с вами же умрет"
. Да и иное
кое-что ей сказано в те поры было: как указ по нас будет и сколько друзей первых
на Руси заедем*,— все так и сбылося. И велено мне Пашкову говорить, чтоб и он
вечерни и завтрени пел, так бог вёдро даст, и хлеб родится, а то были дожди
беспрестанно; ячменцу было сеено небольшое место — за день или за два до Петрова
дни,— тотчас вырос, да и сгнил было от дождев. Я ему про вечерни и завтрени
сказал, и он и стал так делать; бог
ведро дал, и хлеб тотчас поспел. Чюдо-таки! Сеен позд[н]о, а поспел рано. Да и
паки, бедной, коварничать стал о божием деле. На другой год насеел было и много,
да дождь необычен излияся, и вода из реки выступила и потопила ниву, да и все
розмыло, и жилища наши розмыла. А до тово николи тут вода не бывала, и иноземцы
дивятся. Виждь: как поруга дело божие и пошел страною, так и бог к нему странным
гневом! Стал смеятца первому тому извещению напоследок: ро-бенок-де есть хотел,
так плакал! А я-су с тех мест за правило свое схватился, да и по ся мест тянусь
помаленьку. Полно о том беседовать, на первое возвратимся. Нам надобе вся сия
помнить и не забывать, всякое божие дело не класть в небрежение и просто и не
менять на прелесть сего суетнаго века.
Паки реку московское бытие. Видят оне, что я не соединяюся с ними; приказал
государь уговаривать меня Родиону Стрешневу, чтоб я молчал*. И я потешил ево:
царь-то есть от бога учинен, а се добренек до меня,— чаял, либо помаленьку
исправится. А се посулили мне Снмеонова дни сесть на Печатном дворе книги
править*, и я рад сильно, мне то надобно лутче и духов* ничества. Пожаловал, ко
мне прислал десеть рублев денег, царица десеть рублев же денег, Лукьян духовник*
десеть рублев же, Родион Стрешнем десеть рублев же, а дружище наше старое Феодор
Ртищев, тот и шестьдесят рублев казначею своему велел в шапку мне сунуть; а про
иных печева и сказывать: всяк та* щит да несет всячиною! У света моей, у Федосьи
Про-копьевны Морозовы, не выходя, жил во дворе, пон
...Закладка в соц.сетях
