Жанр: Фантастика
Ола
...а
не выводят. В Касе, в подвале даже, каждый день во двор выгоняют - проветриться. Одни
проветриваются, другие дерьмо с пола соскребают. Дальше - дверь. В Касе двери
железные, но не такие. "Глазок", понятно, но тут еще и окошко, через которое мне жратву
подавали. Это-то зачем? Или думают - сбегу?
Ковырнул я пальцем дверь железную, головой покачал. Сбежать-то можно, бегал, но
только не из селды.
Значит?
Бухнулся я обратно на лежак, ладонями башку обхватил.
Думай, Начо!
Слыхал я, конечно, о селдах особых, для висельников которые. Но только нет таких у
нас в Севилье, и в Бургосе нет, и в Сарагосе...
И, наконец, дырка. Небольшая - но и не маленькая, в ладонь. В полу дырка, у стены
самой. Так что и с полом все не так. Это где же тюрьмы дырявые строят?
Не утерпел - взглянул. Насквозь дырка. А из дырки - сумрак серый.
Ой, интересно!
Приложил я ладонь ко рту, хотел "ау!" закричать.
Не закричал - успеется.
А может, и закричал бы - хуже не станет, да словно горло мне сдавили. Будто дон Хуан
де Фонсека опять меня к потолку самому вздернул.
Не в Касе я, не в тюрьме севильской. А если не там...
И вот тогда мне и вправду на стенку полезть захотелось. И не потому, что непонятно.
Понял - потому что. Все понял!
- Ты ли Игнасио Гевара, прозываемый Бланко, равно как Астурийцем?
Хоть и темно - полторы свечи сальные чадят, а сразу я узнал его. И по голосу, и
вообще. Тут же и узнал, как в подвал меня притащили. Большой подвал, темный - а уж
сырой!
...И ведь кто притащил? Не альгвазилы, не Эрмандада даже. Крепкие такие парни в
ризах зеленых.
Фратины!
- Я и есть, - кивнул. - Так что будем знакомы, фра Луне!
Думал - удивится. Ан нет - только в ответ покивал, словно и ждал такого.
А я тем временем осматриваться начал. Привычка! В ад попаду - тут же в котел нос
суну да под сковороду загляну. Но только смотреть почти что и нечего оказалось в
подвале этом. Ну, стол, длинный такой, на столе
вроде как скатерка, на скатерке - распятие и бумаги кипа целая, перо опять же,
чернильница. Табуреты - на одном фра Луне восседает (и вправду жердь, в полтора браса
росту, не меньше), два пустые еще.
Мне табурета не полагалось. Стой, мол, столбом, Начо, мозоли оттаптывай.
...И ни дыбы, ни всего прочего. И на том спасибо!
- Ведомо тебе должно быть, Гевара, что привлечен ты к дознанию Святейшим
Трибуналом города Севильи...
Вблизи его, фра Луне, и вовсе слушать противно было. Не голос - блеяние с треском
пополам. Да я и не слушал почти. И так ясно - Супрема. Загребли тебя фратины поганые,
Бланко! Дождалась свинья Мартинова дня!
- А посему ответствуй сперва: родом откуда, родителей каких, какого прихода?
На такую лабуду и отвечать не хотелось. Но - ответил, все одно разницы никакой.
...Вынырнул из темноты хмырь горбатый в окулярах, на табурет с краешку присел,
пером по бумаге застрочил.
- А когда исповедовался ты в последний раз, Гевара? Не удержался я - хмыкнул. Ай,
славный вопрос!
- Да вчера, в Башне Золотой, фра Луне! Думал - переспросит, дознаваться станет. Не
стал.
- А что ты, Гевара, можешь рассказать о проступках своих, Церкви нашей
Католической враждебных?
Еще краше вопрос, еще вкуснее. Видать, и вправду решил меня дон Фонсека по всем
камешкам ребрами протащить - до самого Кемадеро. Чтобы прочувствовал я, мерзавец,
каково это - помирать. Плаха да веревка - дело быстрое.
Правда, фра Луне?
- Слышал ли ты мой вопрос, Гевара?.. Молчать? А, собственно, зачем?
- Да все, что угодно, могу рассказать. Вам с какой стороны интересно?
Зашуршали бумаги. Вынул фра Луне пару листков из кипы, носом уткнулся. Вздохнул -
горестно так.
- Жалко мне тебя, сын мой! Ведомо Трибуналу, что согрешил ты из-за своей
доверчивости, ибо больший грех не на тебе, а на соучастниках твоих. Но и они в
преступлениях своих покаялись, не утаили. Да только боюсь, оговорили злодеи эти тебя,
Гевара. Ох, оговорили, напраслину взвалили! Посему расскажи сам, как все случилось,
ведь не замышлял ты зла, лишь в заблуждение введен был.
Даже голос изменился у него, у жерди этой. Замяукал, что твой кот на Масленицу,
ласково так, сочувственно. И - снова в бумагу уставился. Не иначе - грехи мои в памяти
освежить.
...А может, нашли уже сеньора лисенсиата? Нашли, на дыбу вздернули?
Вздохнул я горестно, потупился:
- Грешен, отче! И не оговорили меня - правду сказали. Велик мой грех против Церкви
нашей...
Вытянул шею фра Луне - ну, точно змеюка болотная! Вытянул, напрягся весь.
- Кайся, сын мой! Кайся!
- Попользовал я монахиню, невесту Христову, - было дело. Хоть и по согласию, а
нехорошо все же. И не один раз попользовал - дважды. Уж больно хороша оказалась!
Аж над столом жердь эту вознесло - к потолку самому.
- Правда?
- Правда, фра Луне! На поварне монастырской это сталось. Наклонилась она над
столом - репу почистить, а я, грешный, сзади подкрался. Подкрался - да пристроился. Она
репу чистит, а я...
Сглотнул фра Луне - громко так.
- Кайся, сын мой, кайся. Не пропускай ничего! Да с подробностями со всеми...
А сам ладонь к уху приложил - чтобы слово мимо не пролетело. Приложил - вперед
подался. Заскрипело перо - вот и горбун при деле.
...Неужто тут и вправду такие дурни? Ой, не верю!
- А еще обыграл я монаха некоего в зернь костями подпиленными, свинцом залитыми.
"Двенадцать" у меня выпало, а у него "три" только. Без ризы монах остался, без пояса
даже.
- Кайся, кайся, сын мой...
Да только надоело мне уже. Вроде в игру какую играем. Дурацкую игру! Потому как
все одно - убьют!
- Только, фра Луне, это и не грехи вовсе. Иным грешен. Видел я, как два негодяя
добрых христиан жечь да резать призывали. Надо было их самих - к ногтю, а вот не
решился. В Касалья-де-ла-Сьерре это сталось.
- Кай... Обрезало!
Если ходишь ты по краю,
Если лезвие кинжала
Вместо камня под ногами,
Когда пляшешь под веревкой,
Прежде чем сплясать в петельке,
То узнать, конечно, хочешь,
Какова у Смерти морда,
Что там ждет тебя за краем?
А увидел - тошно стало:
Ни котлов, ни сковородок,
Смерть - монах с поганой рожей,
Ад - допросная в подвале.
А в аду том скучно, скучно,
А в аду том мерзко, мерзко!
Хоть бы дьявола какого
Да чуток разнообразья.
А подумаешь - все верно,
Потому в аду и тошно,
Чтобы даже Кемадеро
Показалось карнавалом!
Впрочем, со скукой прошибся я слегка. Вначале и вправду - хоть по стенкам, бегай.
Притащили обратно в селду, засовом лязгнули - и спокойной ночи, Бланко!
...Или подсказал кто им, фратинам этим, что невмочь мне запертым сидеть (да еще
одному!) - хуже пытки всякой? Или сами догадались? Душно мне, тесно, еще чуть-чуть -
на костер проситься стану.
Так на лежаке до рассвета серого и просидел. Залез с ногами, колени обхватил - и
обмер вроде. Не думалось ни о чем, не вспоминалось. Хотел Инессу себе представить - не
смог. Даже забыл, на что салад у рыцаря моего калечного походит. Черно перед глазами,
пусто.
Ну, почему сразу не убили? Сразу - оно легко даже. Раз - и нету!
А потому и не убили. И не убьют - погодят. Падре Рикардо три месяца в подвале
солили, прежде чем на дрова и на мокрую солому поставили. Ему еще повезло, другие по
три года смерти ждали. А кто и по пять!
...Тут и ждали. Понял я, куда раба божьего законопатили! Старое аббатство, возле Касы
севильской. Потому и колокол от Святого Клементия слышно. Раньше тут братьяминориты
жили, а потом переселили их куда подальше, а дом Супреме отдали - под
тюрьму. Удобно - обе тюрьмы рядом совсем, через забор. И забор я этот видел - высокий,
в три роста моих.
Понял - и еще хуже стало. Не убежать отсюда, это уж точно! Разве что Дона Саладо
позвать, чтобы между кирпичиков провел.
В общем, не обрадовался я, как серость предрассветная из-за решеток поползла. Это на
воле новому дню радуешься.
И тут - как завизжало!
Вскочил, оглянулся...
Визжит!
Мерзко так, противно. Вроде режут поросенка, а дорезать не могут.
Фу-ты!
...Одно хорошо - скука кончилась. Так что прошибся я слегка со скукой.
Визжит!
Заткнул я уши, семерых бесов помянул - да и пошел разбираться. К дыре, что на полу.
Оттуда и визг, само собой. Не поросенок, конечно. Мучают - но не его. То ли виуэлу
сильничают, то ли псалтерию последние струны обрывают .
- Эй ты, перестань надсаживаться!
...Нет, не псалтерий, у того звук другой. И не виуэла - поменьше. Вроде трумшайта,
которым мы в тумане сигналы подаем, ежели в море заплутаем.
Но не в такую же рань!
Взвизгнуло - умолкло.
- Хочешь - и тебя надсажу. На иглу сапожную! Ого!
Веселый такой голос, злой. И молодой - моих лет парень, видать.
- А ты лезь сюда, - хмыкнул я. - Разберемся!
А кто - не видать. Насквозь дыра, да перекрытия больно толстые.
...Ой, не случайно тут дырку эту оставили!
Поросенок на самом деле мандуррией оказался. Видел я такую - струны в шесть рядов,
двойные. Здорово визжит! А парня Хосе звали. Хосе-сапожник, потому и об игле
вспомнил.
...Фамилию не назвал, только имя. И правильно, конечно. Я тоже лишь по имени
представился.
- Давно тут?
Оказалось - давно, три месяца уже. Тогда понятно! Чтобы с тоски не околеть в этих
стенах, на барабане заиграешь.
И ведь не запрещают! С чего бы это?
- Пытали?
Равнодушно так спросил Хосе-сапожник, словно о погоде. Передернуло меня даже.
Не пытали еще. Ни меня, ни его.
- А защитник у тебя есть? Ты, Начо, защитника проси, обязаны они. А денег нет -
бесплатно дадут. Может, и не выручит, зато мозги им всем заморочит, подольше
проживешь.
...И на том спасибо!
- А зачем тут жить? - не сдержался я. - У тебя хоть мандуррия есть, не так тошно.
Засмеялся Хосе-сапожник, недобро так.
- А я очной ставки жду. Чтобы свели меня с гадом этим, Бенито Гарсией. Сведут - а я
ему иголочкой да в сердце. Вот тогда и помирать можно будет. Не так обидно! Он,
сволочь, не только меня сдал. Всех братьев забрали, отца... Брат Хуан пытки не вытерпел -
помер.
...И снова - вроде как имена знакомые. Слышал ведь! То ли в Севилье, то ли в дороге
где.
- Он ведь, Гарсия, всех с собой потянуть решил, падлюка! Вот я его шилом и
оприходую!.. А ты, Начо, главное, слабины не давай. Они тут хитрые, прямо ничего не
спрашивают, ждут, чтобы ты сам со страху на себя клепать стал.
Ну, это я, положим, и сам понял...
- И врать любят, будто оговорили тебя, будто все им известно. И еще могут - приведут к
тебе дружка твоего, заставят гадости про тебя говорить прямо в глаза. А ты озлиться - и на
него всякое вешать станешь. Это-то им, гадам, и нужно. Один - просто еретик, а ежели
двое - заговор уже, понял? И учти, по правилам их поганым тебя только единожды пытать
смогут. Стерпишь, смолчишь - отстанут, ежели выживешь, конечно. Ладно, Начо, бывай
пока!
Подождал я, покуда из дыры вновь визг раздался, подумал. На лежак сел - снова мозгой
крутить начал...
Неспроста дырка - ясно. И что слушают нас - тоже ясно. Слушают - да ждут, пока не
проговорится кто.
Вроде бы - глупо, не детишки мы с Хосе этим, понимаем. А с другой стороны - как
сказать! С тоски не только струны мучить начнешь - волком завоешь. Вот и слушать
станут - о чем вой пойдет. Неглуп Хосе-сапожник, но все равно - разговорился. А ведь он
меня и не знает совсем.
Всю семью у парня взяли - вот ведь сволочи! Хорошо хоть я - сирота круглая.
...А Дон Саладо? А Инесса? А толстячок?
Двинул я себя в челюсть, крепко так. А вдруг искусники здешние мысли читают?
Пытать-то один раз позволено, да раз этот всяким бывает!
Воют струны, словно бесы.
Бес-сапожник их терзает,
Беса-Начо злит и мучит.
Ад вокруг, да вот загадка -
Бесам я в аду том сдался?
Чтоб убить, не надо ада,
Значит, жизнь - не смерть - нужна им?
Думал - все. Не все, выходит!
Отплясал - не наплясался,
И опять плясать заставят
По пути на Кемадеро?
Подарил меня Фонсека
Прямо бесову кагалу.
Королевский был лазутчик,
Стал шпионом Сатаны!
ХОРНАДА XXXII
О том, как в гости меня приглашали да за язык ловили
- Заходи, заходи, парень. Гостем будешь, поболтаем, посмеемся!
Вот уж не думал, что в гости позовут. Как потащили коридором, решил, что опять - в
подвал к фра Луне. А оказалось - совсем не к нему.
Но тоже - в подвал.
- Недавно, значит, у нас? Вот и славно, поглядишь, повеселишься. Хорошо тут у меня,
все, что бывали, очень довольными остались!
Веселый дядька! Ну точно - повар. Толстый, на брюхе вислом - передник кожаный,
ручищи - с меня толщиной каждая - волосом густым обросли. Рыжим.
А на башке - ни волоска. Убежали от дядьки.
- Ну, гляди!
А подвальчик немаленький. И светло - факелы трещат, смолой на пол капают.
...Как в том подземелье, куда меня его булькающее сиятельство приглашал.
- Ну как тебе? Чистота, чистота-то какая, цени! Сам каждый день мою-вытираю, чтобы
и пылиночки не было. Иначе гости обидеться могут.
Кивнул я, соглашаясь. Чистота - первое дело, особливо на кухне.
...Даже если кухня эта - адова!
А дядька-повар меня уже за руку тащит. Видать, не терпится ему работой похвалиться.
- Значит, так, парень, слушай. Приемов всяких у меня хватает - с полтора десятка будет.
А инструменту, понятно, меньше, потому как каждый - по-всякому полезен. Вот, к
примеру, дыба...
Подвел он меня поближе, головой покачал, языком прицокнул:
- А хороша, правда? Всего-то и делов - два бревна да третье сверху. А пользы - навалом!
Первое дело - виска. Простая - без всего. Можно за руки, можно и за ноги...
Разгорячился, пятнами пошел. Любит свое дело, повар адский!
...Думал я, не сразу до этого дойдет. Зря думал, выходит! С утра и повели - на кухню
эту.
- Ну, простая виска - это для детей больше. Для девиц опять же. Вот вчера одну
подвесили - любо-дорого! Обгадилась, правда, бедная, да как без этого? Для того и вода у
меня, и тряпка. А чтобы не воняло, я соль ароматическую покупаю, из самого Орана
привозят!..
Кивнул я, соглашаясь, - сам возил. Обрадовался дядька пониманию моему, вновь
заулыбался.
- А с тобой, парень, простая виска и не годится. Крученый ты, вижу. Потому с другого
начнем. Ручки назад - и повыше. А к ногам...
Пощупал он мою руку, подумал, губами толстыми пожевал.
- Три арробы для начала хватит - к ногам чтобы. Но ты не думай, это только сперва.
Вон, гляди!
Дернул лапищей, словно фокусник уличный. Слетело покрывало с лавки.
- Это плеть-трехвостка, а это - кнут. Кожа какая, видал? Из Памшюны привезли, там у
них кожа особая. А это плеть верблюжья. Не пробовал? Ох, хороша! Ну, ничего, скоро
узнаешь...
Вздохнул дядька - с сожалением немалым. Не придется, видать, сегодня за плеть
взяться. Даже посочувствовал я ему!
- А это - кобылка. Верхом ездить любишь? Вот и покатаешься. Я как раз ремешки
новые поставил, свеженькие!
Хлопнула лапища по коже, погладила ремни сыромятные:
- А для кобылки я самую сладость припас. Гляди - жаровня и тазик. Увидел? А вот и
горшок! Думаешь, что там? Угадай, парень, попробуй!
А сам улыбается, щурится даже. Загадал загадку, подивил гостя.
- Жир там! Жир бараний - для пяточек твоих. Жиром смазать - а опосля огоньком. Ну,
доброе дело! На днях грешник один - ох, упорный, ох, злонамеренный! - а все одно
оценил, понравилось. Спрашиваешь, тазик зачем? Так ведь жир на пол капает, к
подошвам прилипает. Вот я тазик и подставлю. Чистота - первое дело!
Обнял меня дядька, по спине похлопал - от полноты чувств, видать. Рванулся я из
лапищ его рыжих, да куда там!
- Ну, вот! Значит, чего мы с тобой поглядели? Виселку поглядели, кобылку. А вот и
душилка, гаррота называется. Ее я, признаться, не очень люблю, потому как гадят сильно.
И тазик не помогает. Сердиться грех, конечно, - обгадишься, когда за горло подвешивают!
Потому и душилка. Ненадолго подвешивают, на чуток самый, но мысли проясняет, нечего
сказать. Потому и братья наши, допросчики, душилку эту ценят.
Повертел меня повар, дал гарротой полюбоваться. Даже петлю на шею накинул - для
впечатления полного.
- А это, парень, гордость моя самая. Две недели сколачивал, после неделю еще
отлаживал. Трое мне помогали - таких, как ты. Первый сразу помер, бедолага, потому как
веревочкой сильно перетянули. Остальные ничего - довольны до сих пор.
И снова - зашумело полотно серое. А под полотном...
- Лесенка-чудесенка называется. Ох, и славная! Гляди: привязываем, руки-ноги
затягиваем. Сюда ручку, сюда ножку...
Дернулся я, вырвался все же. Захохотал дядька - до слез.
- Нравится, вижу. И мне нравится, и всем нравится! Отсмеялся, слезы передником
промокнул:
- А как растянем тебя на лесенке, то в рот что вставляем? Правильно, воронку. Не
бойся, чистая, каждый раз промываю. Не водой - винишком, чтобы во рту приятно было.
А в воронку - кипяток. Здесь и греем, вон, очаг в углу. Это для девиц - самая сладость.
Закатил глаза повар, языком по губам провел, вспоминая.
- Иная ножкой топает, глазенками сверкает. Не скажу, мол, не покаюсь, отца-мать не
выдам. А ведрышко-другое плеснешь через воронку прямиком в нутро - ух, сразу добреет!
Потому и называется - воронка Святой Маргариты. Добрая она была, сеньора Маргарита!
Ты, парень, извини, что я все про девиц говорю. Люблю я их, особливо у кого кожа
приятная. А для тебя другое найдется, "бостезо" называется. Гляди - вроде кляпа. Здорово
придумано! Так - дышишь, а так - совсем наоборот.
Прикрыл я глаза, губу закусил. Да только от дядьки не спрячешься. Вновь обнял, в угол
потащил:
- А вот это - на сладенькое самое. Да ты глаза открой, парень, иначе не увидеть тебе.
Жалко такое пропускать-то! Сапожок называется. Да не простой - о девяти клиньях. И
чем хорош - для всякой ножки подходит. Иной раз такая лапища, ровно у медведя. А
ничего, обуваем! Эге, да тебе никак водички выпить пора?
...Лилась вода по подбородку, по шее, на рубаху капала-в рот не попадала. А дядька
рядом стоял, кивал сочувственно.
- Ты, главное, парень, дураков не слушай. Много их здесь, потому как место такое.
Ведь чего дурак думает? Думает, что сюда, в гости ко мне, только один раз приходят.
Покатался на кобылке, сапожок примерил - и дуй обратно...
Кивнул я - верно. И это верно, и то, что слушают нас, как мы с Хосе-сапожником лясы
точим - тоже правильно.
- А соль ведь в чем? А в том, что дважды нельзя, зато можно прерваться. Повисишь -
прервемся, пяточки погреешь - опять прервемся. Одного старикана так целый месяц здесь
продержали. Жаль, помер! Да ты не бойся, помереть тебе не дадим. Молодой ты, парень,
сильный. А у нас и лекарь есть, и зелья всякие, и травы. А как же без этого? Ведь не звери
мы, совсем даже наоборот. Да ты не падай, еще успеешь! Или, может, сразу руки тебе
привязать да подтянуть? Ну-ну, шучу я, веселый я человек, добрый. И еще скажу - с
допросчиком не ругайся. Не любят они этого, страх, не любят. Шепнут мне, вот тогда он и
начнется - страх-то самый!..
...Зря я, выходит, над фра Луне шутки строил!
Все-таки не упал - своими ногами по коридору пошел. А по бокам - парни в зеленом.
Смеются, рожи корчат.
Не иначе тоже веселые попались!
- Итак, сын мой, что ты можешь рассказать о проступках своих, Церкви нашей
Католической враждебных?
Все такой же он, фра Луне. И голос, и рожа. Даже вопрос сходен. Только теперь совсем
иначе я этот вопрос услышал.
А горбун в окулярах уже наготове - с перышком. Открыл рот, на меня воззрился.
Вздохнул я, выдохнуть попытался.
Застрял воздух в горле...
- Я... Я никогда не исповедовал никакой иной веры, кроме христианской, отче!
Кивнул фра Луне - охотно так.
- Конечно, конечно, сын мой. Называешь ты свою веру христианской, ибо нашу
почитаешь ложной и еретической. Верно ведь?
Закусил я губу, понять пытаясь. Да что тут понимать? Сначала напугали, теперь за язык
поймать пытаются. Вон, горбун пишет, ни слова не пропускает!
- ...Но я спрашиваю тебя, Гевара, исповедуешь ли ты что-либо противное тому, чему
учит Римская Церковь?
Спросил - ждет. И горбун ждет - с пером поднятым.
- Верую в то, во что верует Римская Церковь, - выдохнул я.
- Конечно, конечно! - подхватила жердь. - Наверно, в Риме есть у тебя, Гевара,
единомышленники, себя Римской Церковью называющие...
Не ошибся я - игра. Да только не такая, как мне вчера думалось.
- Я верю в то, во что веруют все добрые католики, отче, - и вы в том числе...
А как еще сказать? "Credo" прочесть? А ежели собьюсь, ошибусь хоть в слове одном?
Покачал головой фра Луне - серьезно так.
- Сын мой! Ежели называешь ты добрыми католиками учителей своих, еретиков
злокозненных, то я вам всем в том не сообщник. Скажи лучше, веришь ли, что на престоле
в алтаре находится тело Господа нашего Иисуса Христа? И что тело сие - истинное тело
Господа, родившегося от Девы, распятого за нас при Понтии Пилате, воскресшего,
восшедшего на Небеса?
Знать бы! В последний раз мне эти премудрости падре Рикардо объяснить пытался.
Давно дело было.
- А вы сами в это верите, отче?
Думал - не ответит. Но нет - снова закивал:
- Конечно, конечно, сын мой. Верую - всем сердцем верую!
Перевел я дух, на миг самый малый глаза закрыл:
- Я тоже верую, отче!
- Нет, нет! - замахала руками жердь. - Ты, Гевара, веришь в то, что я верю в истинность
всего сказанного. Я верю - не ты! А сам? Веришь ли? Готов ли поклясться на Евангелии,
присягу дать от всего сердца?
А сам рукою по скатерке шарит - Евангелие ищет. Ох, и не понравилось мне это!
- Если я должен дать присягу, отче, то я готов... Покачал головою фра Луне -
укоризненно, грустно.
- Я же не спрашиваю тебя, Гевара, должен ли ты клясться. Я спрашиваю, хочешь ли? И
учти, сын мой: и тысяча присяг не спасет тебя от костра, если появятся свидетельства
против тебя. Только совесть свою осквернишь - а от смерти лютой не избавишься. Но если
ты, сын мой, просто сознаешься в заблуждениях своих, то отнесутся к тебе со
снисхождением христианским...
Хороша в аду потеха -
Как ни скажешь, все виновен.
Поклянешься - Кемадеро,
А не станешь, тоже спалят.
Не по правилам играют,
Только за руку не схватишь,
Потому как за плечами
Дядька с плетью и воронкой.
Лучше помер бы ты, Начо,
Посреди морской пучины,
Чтобы чайки проводили,
Волны чтобы отшумели,
Чтоб не кляп - вода морская
Рот орущий захлестнула.
Только выбрать не придется,
Выбор сделан без тебя!
Долго я ждал, пока струны завоют, - с самой темноты.
И даже не скажешь, отчего. Казалось, стань возле дырки, позови Хосе-сапожника. Или
прямо с лежака окликни - все равно услышит, ежели голоса не пожалеть. Да только
молчал я - ждал. Вроде как примета какая - заиграет сапожник на мандуррии своей
дурацкой, значит, жив буду.
Глупость, конечно, страшная. Да только умность всякую с меня требовать - пустое
дело, особливо после всего. Слыхал я о героях, что на дыбе песенки пели да на "лестницечудеснице"
посмеивались. Так с них пусть и спрашивают, ежели и вправду такие
имеются. А я - тварь живая, не каменная. Как представлю дядьку-повара веселого, что к
пяткам моим подбирается или в глотку "бостезо" вставляет, - так и всякого разумения
лишаюсь.
И ведь понятно вроде. Умные они здесь, все рассчитали. Сперва - напугать, после - в
изумление полное привести, чтобы наплел на себя с три короба. А наплетешь - тут тебе и
амен полный, потому как откажешься - значит, обратно "впадешь" - в ересь в смысле.
Впадешь и прямиком на дрова сырые выпадешь - уже на Кемадеро.
Значит, и тут, в аду этом, молчать следует - как и на допросе всяком. В Эрмандаде
тоже пугать любят. В ухо двинут, сапогом в живот врежут - и колись, раб божий. А
стерпишь, смолчишь - авось и пронесет. Так что правила простые, дурачку ясно - пока
дурачка этого на дыбе не вздернут.
А все-таки прошиблись фратины мерзкие! Самую малость - но прошиблись. Сразу
меня колоть следовало, тепленького. А раз не раскололи, на потом оставили, в разум
прийти дали...
Ведь чего мы боимся? Неизвестности, понятно. А когда всюду ясность полная, то и
мыслишки шевелиться начинают. А человек - скотина хитрая, особливо когда дело до
шкуры доходит.
В общем, когда завыли среди ночи струны двойные, даже приободрился я. Жив
сапожник! Значит, и я жив буду.
Долго я эту мандуррию слушал, не мешал. Пусть играет, все лучше, чем тишина
могильная. Наконец вроде как исчерпался сапожник - или струнам решил отдых сделать.
А я уже наготове - у дыры самой.
- Живой, Хосе?
- Живой, Начо!
И ведь ясно, что не поговоришь толком - слушают, сволочи, а все одно - легче как
будто.
- Не пытали, Начо? Ха-а-ароший вопрос!
- Пугали только. А тебя?
- Завтра будут. Так что конец мне, парень. Понял? Сжалось сердце. И что ответишь?
Чтобы не мучился - сразу признавался, ведь все одно - помирать?
...А не для этого ли дырку пробивали? Чтобы мы вроде как страхом смертным
делились?
- Чего молчишь, сосед?
А чего я молчу? Того и молчу - чтобы душу не травить, ни ему, ни опять же себе.
Да только, видать, совсем сапожника допекло.
- Как думаешь, Начо, живым выйдешь - или как? Почесал я затылок, подумал...
- Или как, Хосе.
- Жаль... Я, понимаешь, тоже. Да все одно, Начо, вдруг повезет тебе? Сказать я
должен...
И тут очнулся я словно. Сказать? Так ведь для таких слов дырку и пробивали!
- Молчи лучше, Хосе. Уши тут всюду!
Смех - злой такой, сильный. Видать, не трус он, сапожник!
- Знаю! И гады эти знают. А все одно - слушай. Потому как ежели не из них ты, Начо,
запомни. Выживешь - расскажешь, а нет - злее будешь, понял?
Поглядел я на дверь железную, послушал. Тихо, словно бы и нет никого. Неужто все
равно им, зелененьким? Или в том и задумка, чтобы не мешать?
- Хосе Франко меня зовут. Из Ла-Гвардии родом - и я, и отец, и братья. Бенито Гарсия,
сволочь поганая, нас всех выдал. Не захотел один помирать, за собою потащил...
Кивнул я - говорил он уже, Хосе-сапожник, про Гарсию этого. Про него говорил, а вот
фамилию не называл - свою.
Хосе Франко - ой, знакомое что-то!
"Слыхали вы уже, добрые севильянцы, что исхищен был ребенок безвинный,
родителей всеми почитаемых чадо единственное. А имя ему было Хуан Мартиньес,
исхитили же его иудеи тайные, в личинах христианских ходящие: Альфонсо Франко,
марран, и сын его Хуан Франко, марран же..."
Даже похолодел я, такое вспомнив. Ведь кто об эт
...Закладка в соц.сетях
