Жанр: Фантастика
Ола
...ла иудеев, а также выкрестов, тайно
Закон Моисеев чтущих, потому как лучше части народа погибнуть, чем народу всему.
Гибель же праведников иудейских жертвой Богу станет и в скорости возвышению
иудеев послужит, кастильцы же, руки кровью невинных запятнавшие, всеконечно
пропадут..."
Схватился я за голову - бедная моя голова! Чего же это творится?
- Так... Так вы будете читать, сеньо-ор Гевара?
Еще и хмырь этот! Не иначе из угла выбрался.
- Буду, - вздохнул я. - Убедили!
Скверный почерк - не пробиться,
Как тюремные решетки,
А за ними - смерть и муки,
Чернокнижие и подлость.
Эх, сиятельство Кордова,
Вот где встретиться пришлось нам -
Не у вас, средь мандаринов,
А в Святейшем Трибунале!
Жаль, вы только на бумаге,
Жаль, не ваши пятки жарят,
И не донье Беатрисе
Кипяток вливают в чрево,
Чтоб обгадилась сеньора!
Только что ж это выходит?
Вы мне - враг, Супреме - тоже,
Кто же друг тогда твой, Начо?
Вот уж кого не думал увидеть вскорости, так это фра Луне. Живого, ухмыляющегося.
- Надумал ли, сын мой? Станешь ли каяться? Словно и не было ничего! И горбун тут
же, и бумаги на скатерке разложены.
...А у меня перед глазами - тоже бумаги. Те, что прочитать довелось. Жаль, в башке
утрясти все не дали - сразу в подвал знакомый притащили. К жерди этой.
- Кайся, сын мой. Кайся! Повергни грехи свои к подножию Церкви нашей!
Не кричит, не скрипит - мурлыкает. Мурлыкает - улыбается.
- А чтобы тебе, Гевара, проще каяться было, покажу я кое-что. Узнаешь ли печать эту?
Подошел я поближе, взглянул. Знакомая печать, верно. Ее Высочества печать. И
грамотка на бумаге приметной - при дворе на подобной пишут. Показывал мне падре
Хуан хартии такие - и не одну даже.
Подмигнула жердь, языком прицокнула:
- А не прочитать ли тебе, сын мой? "Известно всем, что разбойник морской Игнасио
Гевара, прозываемый также Бланко и Астурийцем, гнусные преступления свершил,
именно же: разбой морской, властям королевским сопротивление, товаров
противозаконный ввоз в Кастилию, равно как в Арагон. Недавно же совершил он гнусное
убиение подданной нашей Костансы-цыганки, прозываемой Валенсийка..."
Замолчал фра Луне, на меня покосился. Понял ли, мол, Начо?
А чего же не понять? Вот и чернокосая им сгодилась.
...А ведь подумать ежели - жалко девку все же!
- "Пуще же всего виновен означенный Гевара в измене державной. И вины его эти
твердо доведены свидетельствами многими. А посему приговорить означенного Гевару..."
И снова не спешит жердь, на меня смотрит. Угадай, мол, означенный Гевара, к чему?
Сцепил я зубы, усмехнулся. И в самом деле, к чему? Не к церковному же покаянию.
...И не к плахе даже. Четвертованием пахнет.
- "А посему приговорить означенного Гевару к колесованию..."
Не угадал, выходит!
- "...конечности же и голову отсечь, после чего с надписями подобающими на
позорище всеобщее выставить. Голову - у ворот Хересских, руку левую - у ворот
Трианских..."
Ох, и обидно же мне стало! Не за конечности мои бедные - за фра Луне. Он-то чему
радуется? Неужели падре Хуан де Фонсека слабину дал? Или скрыли от сеньора
архидьякона, чего я тут наговорил?
- Так что вместе нам, сын мой, страдать придется! Ах, вот оно что!
Не выдержал я - расхохотался. Не ошибся, значит! Покачал головой фра Луне -
укоризненно этак:
- Нехорошо, Гевара, ой, нехорошо! Да только за меня Церковь заступится, Трибунал
Священный, смекаешь? Клириков за измену не казнят, за ересь только. Ну, отправят меня
в монастырь дальний, ну, запрут на год, много - на два, чтоб не разболтал кому по
глупости тайны эти. А ты?
Тут мне смеяться и расхотелось. А ведь и вправду! Вот сволочи неприкасаемые!
Но ведь чего интересно? Вчера до смерти перепугался он, фра Луне, а сегодня розой
майской цветет. Не иначе успокоил кто!
...Цветет-то он цветет, но только голос подрагивает. Чуток самый - но заметно. Видать,
не все так просто. Не простили, видать, пообещали только.
Неужто поверил, жердь глупая?
- А ты, Гевара? Чему радуешься? Час-другой на колесе-и свободен? Э-э, нет, не
выпустим мы тебя отсюда! Еретик ты, сын мой, зломерзкий еретик. Так что готовься
каяться, Гевара! А не захочешь - поможем...
Отсмеялась жердь - прямо в глаза мне поглядела. Плохо так!
- Не ты, сын мой, меня за собой потащишь - я тебя поволоку. По кочкам да по
камешкам!..
Повернулся он к горбуну, а тот уже наготове - бумаженцию держит.
Ох, и тошно мне уже от хартий этих!
- Хулил ты, Гевара, Трибунал Священный, нас, служителей скромных божьих, словами
непотребными именовал. Грех это, сын мой! За иудеев да марранов-выкрестов заступался
- и это грех. На учителя своего лжесвященника Рикардо Переса не донес...
Сцепил я зубы, отвернулся. Раскопали! Все раскопали, гады! Даже падре Рикардо в
могиле его неведомой не забыли.
- А вот и посвежее грехи. Спознался ты, Гевара, с суккубом мерзким, что обличье
некой сеньоры принял, и говорил с ним, и общался всяко...
Эх, и взяло тут меня зло! Взяло - к роже этой гнусной кинуло.
- Я общался? Я?! Да она же сама, маркиза де Кордова...
Осекся - понял. Да только поздно - оскалил фра Луне зубы, горбуну кивнул:
- Признался! Пишите, брат, пишите, не отвертится грешник. А ты кайся, Гевара, хуже
не станет. Значит, не с одним суккубом знался, а? Я ведь не об ее сиятельстве говорил.
Побывал ты со знакомцем твоим, что именует себя Доном Саладо, в замке колдовском,
Анкорой называемом. И общался там с душами проклятыми, неупокоенными. После чего
вызвал ты способом зломерзким колдовским суккуба, обличье сеньориты Инессы
Новерадо принявшего, что в года давние жизни себя лишила...
И снова - будто не со мною это. Будто не мне об Инессе жердь эта вещает.
Кто же разболтал, а? То ли священник лысый, то ли парни в Сааре. Значит, теперь и до
идальго моего калечного доберутся!
...Выходит, нет никакого замка? Не отстраивали его родичи старого дона Хорхе, не
уезжал сеньор Новерадо из Вальядолида...
Закрыл я глаза. Нет, ерунда, опять ловят. Сперва на словах, теперь - на грехах.
Не верить! Ничему в стенах этих проклятых верить нельзя!
...Но ведь о маркизе де Кордова я, выходит, как поверил? А как не поверить было?
- И вручил оный суккуб тебе, Гевара, амулет сатанинский - платок с узлами, что все
грехи смертные воедино связывает... Достаньте!
А фратины в ризах зеленых уже на подхвате. Схватили за плечи, рубаху рванули.
...А я о булавке с камешками синими подумал. Не знают, выходит?
- Вот, святой отец!
Открыл я глаза. На черной скатерти лежит платок...
- Ага!
Переглянулись жердь с горбуном, наклонился фра Луне, пальцем длинным шелк
ковырнул.
- А узлы где, Гевара? Узлы, спрашиваю, где?
И уже не радость в его голосе - страх. А мне хоть на миг, но легче стало. Успел!
- Узлы где? Где?! Развязал? Да ты же... Ты!.. Дернулась его рука, знамение крестное
творя. Отшатнулась жердь, побледнела:
- Сатана... Сатана! Vade retro! Vade retro! Уведите его, уведите!
И снова тьма черная в углу - подступает, ползет. Ближе, ближе... Вот-вот схватит, вотвот
в горло вцепится.
Понял я наконец, отчего не спешат тут, в Супреме, отчего подумать дают. Не та мука,
что тебя мучают, а та, что сам себя терзаешь. От страха - к надежде, от надежды - опять к
ужасу смертному. Да не просто так, а чтобы с толку сбить, чтобы с копыт сковырнулся.
Вроде как в яме по кругу водят, только с каждым разом круг все меньше, яма все глубже...
И ведь вправду - не понять ничего. Могут убить - и не убивают. Пытать хотят, на дыбу
вздергивать - и не трогают.
Или потомить решили, муки предсмертной похлебать вволю? А для чего тогда про
иудеев читать давали? И про маркиза этого проклятого? Или у них тут левая рука не
ведает, чего правая творит?
...Не удержался - снова на тень взглянул. Вроде там же она - а вроде и нет. На палец, на
ноготок - но ближе подползла.
Покачал я головой, усмехнулся горько. Как же, не знают руки эти! Все знают, потому
как голова имеется. А в голове той задумка созрела. Про меня, про Начо Белого. Потому и
пугают, потому и бумаги читать дают. Чтобы доспел, значит.
...Не ошибся я! Ползет тень, близко уже совсем. Вот-вот вынырнет Он, Тот, что к
таким, как я, приходит...
И чего же со мною сотворить хотят? И колесования им мало, и пытки. Оговорил чтоб
кого? Предал?
Или еще того хуже?
То ли шорох прошуршал, то ли дверь заскрипела...
Загустела тень, сомкнулась,
Ростом выросла, шагнула.
Вздрогнул я, ледышкой замер.
Вон Он, здесь! Пришел за мною!
Постояла тень у двери,
Молча голову склонила,
Повернулась - смотрит вроде,
Тьма сквозь тьму глядит на Бланко
Вновь шагнула, подождала.
(А на сердце - ужас смертный.)
А потом заговорила -
Тихим голосом, спокойным,
Словно льдом по льду скользнула:
"Здравствуй, брат! Устал я нынче,
Да и ты устал, наверно.
Ну так что же? Потолкуем?"
ХОРНАДА XXXV
О том, как Дон Саладо и сеньор лисенсиат в плавание собирались
Заломили руки, вцепились в подбородок, между зубов - клинок холодный.
- Или сам выпье-ешь, Гевара? А то ошибемся - лишку-у плеснем!
Закрыл я глаза, зажмурился. Снова открыл - на рожи их мерзкие взглянул.
Скалятся рожи. Ну, точно - сицилийцы. И говор похож. Так что не зря я Сицилию эту
терпеть ненавижу.
- Идите к бесу, - выдохнул. - Сам выпью! Отпустили, к столу подвели. А на столе -
чарка глиняная.
- Пей!
Выдохнул я, Деву Святую помянул. Защити, Милосердная! Ведь видишь Ты все, все Ты
знаешь!.. Глотнул, ничего не чувствуя. Снова глотнул...
- До дна! До дна, еретик. Вот та-а-а-ак! Ну, на здоровьице!
Поставил я чарку, к себе прислушался. Вроде ничего, словно винца легкого выпил.
...Это пока ничего! А рожи все скалятся, хихикают. Весело им!
- А теперь гуляй, Гевара-а! Где хочешь - там и гуляй. К дружкам зайди - попрощайся,
может, и не увидитесь уже-е, разве что на Кемадеро. Да только помни - до заката тебе
время. Вернешься - противоядие-е дадим...
Вздохнул я, сам себя ощутить пытаясь. Вот придумали, сволочи!
- Опоздаешь - кровью обделаешься, а после и вовсе-е - сдохнешь. Понял? Яд хороший,
верный, и не знает его никто, кроме нас, так что к лекарям и не заглядыва-ай - не
помогут!
Кивнул я - и это ясно. Стреножили раба божьего, лучше пут всяких. Одно непонятно -
зачем. Так не спрашивать же!
- Ну, чего стоишь? Пошел!
Скривил я губы - улыбнулся вроде бы, значит.
- Дагу отдайте! Без нее - не пойду. Переглянулись.
Отдали.
А по Севилье народ ходит. Ходит, бегает, кричит - и молчит тоже. Живой народ,
завидно даже. Мертвый, впрочем, тоже имеется - хотя бы на кладбище монастырском,
совсем рядом, за забором серым. А я - ни то ни се. Среднее что-то, почти как
прокаженный, только без балахона и погремушки.
Поглядел я на небо, от жары белое, на мостовую каменную поглядел. Никак и вправду
попрощаться отпустили-с миром божьим да со светом белым? Добрые они фратины,
которые из Супремы!
А тут и колокол ударил - тот, что у Клементия Святого. Ударил - меня разбудил словно.
Вытер я пот со лба, огляделся.
...Монастырь слева, Барабан-площадь справа, впереди мост, тот, что на Тринадцати
Лодках. А может, и вправду туда - да головкой прямиком в Гвадалквивир? Чего до вечера
ждать?
Улыбнулся - на этот раз по-настоящему почти. Врете, гады, не дождетесь!
Повернулся я спиной к Альменильо-валу, повязку на башке поправил, дагу у пупка
поудобнее пристроил.
Гуляй, пикаро! Куда глаза глядят да куда ноги несут. В брюхе яд плещется, за спиной
костер соломой мокрой дымит.
Хорошо!
- И вправду хорошо, Начо, что встретились мы с тобою, - озабоченно молвил Дон
Саладо. - Ибо много о чем поговорить следует, поелику в жизни нашей, чую, перемены
грядут.
- Это уж точно, - согласился я. - Грядут.
Там же я его и нашел, рыцаря моего калечного, - на чердаке-донжоне. Долго думал,
заходить ли в гости, а потом рукой махнул: зайду! Все равно уже знают о Доне Саладо,
уже и в хартии свои проклятые прописали.
Так хоть поговорим напоследок.
- Вернулся я, Начо, из поездки некой, - продолжал рыцарь. - И хоть недальней она
была, однако же небесполезной.
Оказывается, все эти дни, пока меня, раба божьего, в Супреме солили, Дон Саладо в
нетях пребывал. Даже не понял, бедняга, что эскудеро его верного черти куда-то унесли.
Да так оно и лучше, ежели подумать.
- А сам ты, Начо, здоров ли?
Эх, задумался! Задумался и не приметил даже, что Дон Саладо меня через окуляры
рассматривать изволит. Да внимательно так.
- Здоров я, рыцарь, - вздохнул. - С чего мне хворать-то?
...А в животе вроде как шумит что-то. То ли булькает, то ли шипит даже.
Покачал головой доблестный идальго - не просто, с сомнением немалым. Видать, и
вправду укатало меня за эти деньки. Да и сам он переменился. Это я вначале, от радости,
не заметил, почитай, ничего, а теперь, как вгляделся...
Борода, конечно, прежняя - все та же мочалка, хоть и расчесанная. А вот все другое...
Вместо салада дурацкого - шляпа круглая с полями узкими, штаны широкие (у идальго!
широкие!), на костлявых плечах - рубаха белая с открытым воротом. А ко всему еще -
левантийский кинжал-страдиот у пряжки. Знакомый наряд!
- Помилуйте, рыцарь! Уж не моряком ли вы стать решили?
Улыбнулся Дон Саладо, палец худой к потолку черепичному воздел:
- Именно так, Начо. А посему продал я, как и советовал ты, доспех свой, именуемый
бригантиной, и обзавелся платьем этим, куда более подходящим. Был же я в славном
городе Палосе...
Только сглотнул я, такое услыхав. Что это с рыцарем моим? Или василиск некий в
Палосе объявился?
- Как же, Начо? - в свой черед поразился славный идальго. - Разве не хотели мы с тобой
нанять корабль добрый да отправиться за море-океан...
Господь-Вседержитель, Дева Пречистая, Михаил Архангел!
- Скажешь ты мне, конечно, Начо, что немало еще чудищ и мерзких злодеев на земле
нашей Кастилии. Однако же замечу тебе по секрету: измельчали монстры сии. Ни в
Севилье, ни в округе, признаться, не удалось увидеть мне не токмо единорога или, к
примеру, грифона, но даже колдуна или же великана. Правда, в Сааре, как ведомо тебе,
обитают великаны добрые, кои и показали мне дорогу в Палос...
Не стал я спорить с рыцарем моим, хоть и ошибся он насчет Севильи. Я вот три денька
в гостях у Дракона проскучал...
- Немало я видел в Палосе кораблей разных, Начо. И кастильских, и португальских, и
даже алжирских. Беседовал я со шкиперами славными и кормчими мудрыми, и карты их
смотрел, и рассказы слушал...
Усмехнулся я, в который уже раз идальго своим любуясь. Хорош дядька, заглядеться
можно. Заглядеться, заслушаться. И что он, интересно, в Палосе знакомцам своим новым
наплел? Неужто про Терра Граале?
- Скажу я тебе, Начо, - продолжал между тем рыцарь, палец свой костистый опустить
позабыв, - что прав был ученый знакомец наш, сеньор Рохас. Хоть и верят шкиперы и
кормчие многие в землю, за морем-океаном лежащую, но плыть туда опасаются по
причинам, тебе самому известным. Но все же встретил я одного кормчего храброго по
имени сеньор ван дер Грааф, нидерландца, из славного города Антверпена родом. И
поведал я ему о мечте своей, он же показал мне карту старинную...
Моргнул я даже, ушам своим не веря. Ну, рыцарь!
- И договорились мы с ним, и по рукам ударили, и осмотрел я каравеллу его, "Стяг
Иисусов" именуемую. Каравелла же эта, скажу тебе, Начо, хоть и невелика размерами и
без палубы даже, однако построена крепко и припаса вмещает немало...
Раньше бы поспорил я с ним. А как не поспорить? На беспалубной каравелле - да через
море-океан! Не иначе того сеньора ван дер Граафа, из Антверпена который, тоже из
бомбарды звездануло!
Поспорил бы. Но не сейчас. Поглядел я вновь на Дона Саладо, на горе это сухорукое
ходячее с тараканами в башке, подумал немного.
- А вы знаете, рыцарь, вы, поди, самый честный человек будете, из тех, кто не помер
еще. Да и добрый самый.
- Начо?!
Ну, надо же! Смутился дядька.
- Помилуй, Начо! Хоть и стремился я всю жизнь к следованию заповедям рыцарским,
но смею ли я даже думать...
Не стал я слушать, к столу подошел. Не слова его меня заботили - пусть себе болтает,
идальго мой образа нелепого. Перо заботило - гусиное, да еще чернила, да бумаги
огрызок. Не все же бакалавр-пиит сжевать успел!
Сжевал - но не до конца. Отыскалось перо. И все прочее нашлось.
Присел я к столу, расправил бумажку, вспомнил, какая литера за какую цепляется...
Долго писал! Потому как не эпистола это любовная, что с дуэньями подкупленными
сеньоритам всяким пересылается (сам носил, пока еще Малышом Начо прозывался).
Любовные просто писать: глазки там, ручки, ушки-носики даже...
- Возьмите, сеньор Кихада. И спрячьте пока получше. Думал - спорить станет, как и
обычно. Да только не стал - послушался. То ли потому, что не по кличке глупой я его
назвал, то ли в голосе моем чего-то такое различил... Как тогда, в "Императоре
Трапезундском".
- Недалеко от собора, сеньор Кихада, там где Хиральда-Великанша, улица Змеиная
есть, Калье-де-лос-Сьерпес которая. Знаете?
Подумал мой рыцарь. Кивнул.
- На этой улице дом большой, трехэтажный - банкира Хуаното Берарди, итальянца.
Запомните или записать вам?
Пожевал губами Дон Саладо, снова кивнул.
- Вот и хорошо, - вздохнул я. - Записку - ему лично. Сеньор Берарди вам должен коечто.
А на эти деньги снарядите каравеллу - или две, ежели захотите. Только за море-океан
не плывите, нечего там делать. В Португалию поезжайте, дом купите, садик с
мандаринами, ну, и книжек побольше - про Ланчелоте всяких. Вы ведь с реки Тахо,
правда? Так там тоже Тахо, только зовется чуть по-другому - Тажо. Почти рядом с домом
своим бывшим жить станете. А ежели скучно будет, голубятню заведете - или зубочистки
строгать приспособитесь . Только поспешите, лучше всего завтра поутру идти, не позже.
Запомнили?
Подождал я, пока рыцарь мой вновь бородой-мочалкой своей мотнет, - и дух перевел.
Легко-легко мне стало - почти так же, как в селде темной, когда я последний узел
развязал.
...Не Супреме же денежки мои кровные отдавать! Они бы и рады проглотить, да не
дурак же я, чтобы на свое имя счет у Берарди открывать. Несколько циферок, несколько
буковок - поди поймай!
- Запомнил я, Начо, - подумав изрядно, молвил идальго. - И не перепутаю, и деньги
получу сполна. Однако же хоть и почитают меня безумцем, хоть и смеются надо мной
порою, но все же хватит разума моего, чтобы понять нечто. Хоть бы то, что не должен
мне сеньор Берарди даже полмараведи...
Встал Дон Саладо, плечи костлявые расправил:
- Или думаешь ты, Начо, что оставлю тебя тут одного? Или не побеждали мы с тобою
полчища злодейские и козни колдовские? Или я, рыцарь, брошу своего эскудеро, собрата
моего по доблести и чести?
Фу-ты! Даже стыдно мне стало на миг малый. Вначале стыдно, а после злоба взяла. Не
на него, ушибленного, на себя.
- Не эскудеро я, ваша милость! Пикаро я! Вор морской, да шпион, да убийца. Колесо по
мне плачет, и верно, что плачет. А вы уж извините, сеньор, что связался я с вами на вашу
голову, ровно бес какой с младенцем. А деньги, как до Португалии доберетесь, можете
нищим, что на паперти тоскуют, раздать. Только за душу мою поминовение не
заказывайте - не поможет. Ни хрена мне уже не поможет - ясно?! Ясно, умник
благородный?
Шепотом сказать думал, а вместо этого проорал. Во всю глотку, словно и вправду мне
пятки прижгли. Проорал, собственным криком задохнулся.
Ничего мне не ответил
Славный рыцарь Дон Саладо,
Поглядел - спокойно этак,
Подошел, за плечи обнял
Уцелевшею рукою.
Что за притча? Вроде плачу?
Так не плачут ведь пикаро!
А идальго улыбнулся,
Бородой качнул, мочалкой:
"Все в порядке будет, Начо.
Ни к чему нам зубочистки.
Был бы меч - найдем дорогу!"
Долго мы с ним на чердаке-донжоне сидели. А куда еще, в самом деле, идти было?
Сидели, о том о сем толковали. То есть не мы - он толковал, как и обычно, а я молчал
больше. Слушал, соглашался. Да какой смысл спорить? Железный он, мой рыцарь, хоть и
калека. Все одно ему, что копьем разить - мельницу ветряную или Супрему, главное - за
справедливость чтобы. Таким уж уродился - несгибаемым, ровно лом какой.
Одно хорошо - сильно ему за море-океан захотелось. И все он, рыцарь беспокойный,
продумал, все обговорил с нидерландцем-антверпенцем. Ясное дело, сеньор ван дер
Грааф - тоже с тараканами в башке. Только Дону Саладо все больше великаны с
василисками свет застят, а кормчему этому - змеи морские с русалками. А пуще всего -
земли неведомые.
Вот и спелись, умники! Ван дер Граафу, видать, страх как не захотелось в собственной
постели помирать. А может, и по нему петля плачет? Знаю я этих нидерландцев!
В общем, не стал я возражать, согласился. Уплыть с ними вместе, в смысле. Вот дней
через пяток подгонят они каравеллу, "Стяг Иисусов" которая, прямо к пристани, где мы с
сеньоритой Инессой рекой любовались, протопаем мы с ним вдвоем по сходням, из
Саары ребята конька его, Дона Саладо, подгонят вместе с моим Куло ушастым - чтоб
веселее нам до Терра Граале плыть было...
...Что же это за каравелла, ежели через бар, что возле устья, пройти сможет? Да на ней
только Куло моего перевозить, и то жалко.
Потонет!
Но не спорил я - обещался. И к пристани прийти, и вещички собрать. Может, и вправду
повезет идальго моему. Уплывет он из Кастилии куда подальше. И от Кастилии подальше,
и от Трибунала Святейшего. Авось не потопит его сеньор ван дер Грааф. Поплавают с
недельку, оголодают - да свернут куда-нибудь. Хоть в Антверпен, хоть в Лиссабон.
А чего я еще мог сделать? Что ни говорю - ему словно горох об стенку, рыцарю этому.
Даже намекнул, что пора-де мне, эскудеро славному, о посвящении подумать. В рыцари, в
смысле.
...Так ведь подумали уже - и без Дона Саладо. При всех посвятят - на эшафоте. Или у
столба на Кемадеро.
Посидели мы, значит, потолковали, взглянул я в окошко, что на площадь Ареналь
выходит. Взглянул, руками развел.
Пора! Хоть и не коснулось солнце крыш, а все-таки боязно. И в брюхе чего-то колоть
начало.
...Вот ведь придумали, сволочи зелененькие!
И только попрощаться собрался, о деньгах, что завтра получить надлежит, напомнить,
как застучали шаги по лестнице - громко так.
Шаги! По лестнице, затем - у двери самой.
- Сеньор Кихада! Добрый вечер! К вам не заходил?..
Толстячок!
И тут понял я, отчего мне в Супреме отпуск дали.
- Нам надо поговорить, Начо! Мне передали, что вы хотели меня видеть, но мне тоже
хотелось потолковать с вами, прежде чем...
Тарахтит сеньор Алессандро Мария Рохас, торопится. Даже не смотрит, куда идем мы.
А ведь все туда же топаем-к Супреме, к монастырю старому, где окна камнем заложены.
- Пока вас не было, кое-что изменилось, и весьма...
Отвернулся я, в сторону поглядел - на улицу Сапожников, туда, где пикаро не любят.
Только бы он лица моего не заметил!
- Мы все-таки добились своего, Начо! Многих выпустили, мою невесту освободили изпод
ареста домашнего и отца ее тоже...
...Знаю!
- Завтра должны выпустить из узилища ее брата. Все-таки мы заткнули им глотку -
золотом!
Кивнул я, все еще в сторону глядя. Эх, горяч он, сеньор Рохас, прямо как тогда, в
"Императоре Трапезундском". Шумит, задуматься даже не хочет, с чего бы это Дракон на
сей раз только золотом - не кровью - обошелся? Подобрел, что ли?
- Но Торквемада, этот мерзавец, не успокоился. По его приказу в Святейшем Трибунале
Севильи составили списки - на двести человек почти. Там все - и я тоже, Начо.
Понимаете?
Не выдержал я, остановился. Остановился, на него, сеньора лисенсиата, посмотрел. Да,
похудел наш толстячок, одни усики прежними остались!
- Понимаете, Начо?
Я-то понимаю! Да что толку? Даже ежели целование крестное нарушу, расскажу все -
поможет ли? Ой, не поможет!
- Поэтому надо увозить всех - сразу. Вот отчего я искал вас, Начо. Вы сможете лодки
подогнать через пять дней к пристани в Триане? В Кадис и Палос нельзя, там стража
усиленная, потому как португальцы рядом...
Сглотнул я, к себе прислушался. Вроде как болит уже? Или просто страх к горлу
поднимается?
- Но почему я, сеньор Рохас? Удивился толстячок, изумился даже:
- Но... Нам не к кому больше! От вас только зависит, спасемся ли мы. Да и не во мне
дело, женщины там, дети, старики. Мы заплатим, у нас есть золото!..
Ничего я не ответил. Повернулся, дальше пошел. Вот уже и Климент Святой виднеется.
А за ним - и ворота с калиткой на запоре.
...А вдруг не впустят, сицилийцы клятые? Так и оставят подыхать - у ворот?
Да нет, впустят! Обещал мне Тот, Кто ночью ко мне заглянул. И не только обещал - по
полочкам все расписал. И разговор этот, про беглецов, - тоже. Не думал я лишь, что сам
сеньор лисенсиат ко мне обратится.
И ведь даже рассказать не могу. Потому - не понимаю. Ну, ничегошеньки!
- Хорошо, сеньор Рохас. Лодки будут. Я постараюсь. ...Если бы я! Без меня подгонят.
Знать бы только - зачем.
Как благодарил он, про благородство да смелость всякую вещал - не слушал я даже. И
не потому, что стыдно стало. Уплывут они, бедолаги. Так и сказал Он: "уплывут". Далеко
ли - иное дело.
Верно ребята с Ареналя рассказывали - честный Он обмен предлагает. Вот и мне
предложил.
Не пришлось мне резать палец,
Чтобы кровью расписаться.
Полюбовно порешили
Головами обменяться.
Голова моя лихая
Без того уже пропала -
Разве мало душ под двести
За одну башку пикаро?
Только в старой этой байке
Про обмен в темнице темной
Все одно конец поганый -
Не обманет, но погубит.
Не меня лишь - всех нас скопом.
Потому что нет спасенья,
Раз связался с Сатаной.
ХОРНАДА XXXVI
О том, как довелось мне в зеркало поглядеться
- Ах, еретик ты злокозненный! - вскричал фра Луне, новый кус козьего сыра на стол
выкладывая. - Морщится еще! Да сыр этот сестра мне прислала, сама его делала.
- Мяса, мяса ему, злодею, хочется, - прогудел фра Мартин, из баклажки глиняной
прихлебывая. - Колбасы всякой да грудинки или там жаркого на вертеле...
Я не спорил - хочется, конечно. Тем более день не постный - скоромный. Но и сыр,
которым меня потчевали, неплохим оказался.
...Всю ночь мутило - после того, как противоядия хлебнуть дали. А к утру напротив -
жрать захотелось.
А в
...Закладка в соц.сетях
