Жанр: Фантастика
Ола
... отвечает, с
достоинством. И про великанов, и про василисков.
- А извольте, сеньор Кихада, в гости ко мне пожаловать! Очень интересно будет
рассказы ваши послушать. И мне, и супруге моей...
Эге, сам герцог Медина де Сидония! Вот дела!
Хотел я к Дону Саладо поближе подобраться - отговорить чтобы. Ведь ясно, для чего
приглашают. Небось свои шуты надоели, вот и решили нового найти - шута. Бросил я
поводья конька рыцарского, вперед шагнул...
Вот тут меня и взяли - за локти, крепко так.
- Ну что, Начо Бланко, попался?
Куда уж тут деваться? Попался!..
Бывает иногда такое: все видишь - и ни черта не понимаешь. Словно не с тобой это, а
если и с тобою, то не всерьез, не взаправду. Глядишь - не веришь. Особенно если самое
страшное наступает.
...Не мне руки крутят, не у меня дагу из ножен выхватывают, не меня к чьим-то
копытам конским кидают.
- Вот он, Гевара этот, сеньор коррехидор. Ишь, наглец, сюда прийти посмел!
Переступает конь с ноги на ногу. А на ногах, у копыт самых, вроде как бахрома из
шерсти. И головы не поднять, не зажмуриться даже...
- Он это, сеньор коррехидор! Он и есть! Вот, девка его узнала!
...Опускаются копыта в пыль, стучат молоточками чужие слова - по ушам, по затылку.
О ком это они? Ведь не обо мне же, не о Начо Бланко!
- Он это, как есть он, ваша милость! Он, Белый Начо. Это я его выдала, Костанса
Валенсийка, мне награда полагается, ай, полагается! Пять эскудо, сеньор коррехидор,
пять эскудо!
А я все на копыта конские смотрю. Не стоится гнедому на месте!..
- ...морской разбойник, Ваше Высочество, давно ищем, давно плаха по нему плачет!..
- ...пять эскудо! Я это, Костанса Валенсийка...
- ...мой эскудеро, Ваше Высочество! И ручаюсь вам, что сей юноша благородный...
О ком это Дон Саладо королеву просит, за кого заступается? Не за меня же? Со мною
ведь ничего не случилось, не могло случиться...
- Поднимите ему голову!
Чужие потные руки коснулись лица. ...Очнулся.
Очнулся, головой дернул, пальцы чьи-то стряхивая, вдохнул конский пот - горячий,
терпкий.
- Ты ли Игнасио Гевара, прозываемый также Астурийцем?
Сеньор коррехидор брови нахмурил. Брови нахмурил, с седла свесился. И другие тут же
- обступили, разглядывают.
...И Валенсийка рядом - за круп конский спряталась.
Вот и пришел час твой, пикаро! Танцевали под веревкой, станцуем в петельке.
Как и обещано было.
- Я и есть, ваша милость! Игнасио Гевара, стало быть. ...И смех - ее смех, чернокосой.
И она дождалась!
- Однако же, сеньоры, смею еще раз настоятельно заметить...
Даже усмехнулся я, рыцарем моим любуясь. Бедный Дон Саладо! Не пропасть бы ему
без верного эскудеро!
- ...Ручаюсь я за юношу этого, немало славных подвигов свершившего!..
Дернул сеньор коррехидор бровью, к старшему альгвазилу повернулся. А у меня только
и мысли, что об идальго моем калечном. О нем - и о цыганке, Костансе проклятой. Вот
ведь, пожалел дрянь эту, не полоснул дагой по горлу...
А коррехидор рот уже открывает - приказ отдать. То ли в Касу раба божьего (знакомое
место!), то ли сразу - на помост.
Открылся рот - и закрылся тут же. Обернулся сеньор коррехидор...
Изабелла! Даже не заметил, как подъехала, как в седле наклонилась.
...Шепнула - то ли ему, коррехидору, то ли просто так, никому.
Отвернулась, на меня не взглянула.
- Гм-м...
Еще пуще его милость нахмурился, в сторонку поглядел - на сеньора Аугустино
Перена, ассистента севильского.
И тот отвернулся.
- Значит, сеньор, вы - Игнасио Гевара, прозываемый также Астурийцем, эскудеро
сеньора Алонсо Торибио-и-Ампуэро-и-Кихада?
Пожал я плечами - тоже мне вопрос! Пожал - да и понял:свободны руки.
- Так что прощения просим, сеньор Гевара. Обознались, за злодея приняли.
...Скользнула моя дага обратно в ножны. И снова - будто не со мною это. Да так оно и
есть. Ведь не я спятил - они все свихнулись. Все разом! Улыбнулся я, дагу поправил:
- Да пустяки, ваша милость. Бывает!
- Он это, сеньоры, он! Не отпускайте, ай, не отпускайте...
Теперь уже Костанса к конским ногам бросилась. Шарахнулся гнедой, копытами в
пыль ударил.
- Он это!
Отвернулся коррехидор, плечами пожал:
- Плетей! Чтоб не орала...
- Он это, Бланко! Он!..
Вот и альгвазилам работа нашлась! Схватили плясунью, лицом в пыль швырнули...
- За что? Ваша милость! Ваше Высочество! За что-о?!.
Я стоял, глазам не веря,
Ничего не понимая.
Или вправду все свихнулись,
Или я от страха спятил?
Не бывает даже в сказках,
В песнях даже не бывает:
Отпустили - извинились.
Не иначе Дон Саладо
Заразил своей болячкой
Всех, включая Изабеллу!
Только слышу голос сзади,
Тихий голос, еле слышный:
"Королева тебя помнит,
Но велит быть осторожней".
Обернулся - никого!
ХОРНАДА XXVII
О том, что довелось услышать в Триане о увидеть на мосту Тринадцати Лодок
- Поистине, я в некотором сомнении, Начо, - молвил Дон Саладо, бороду свою,
мочалку, на палец накручивая. - Ибо не ведаю, как должно вести себя, особливо же -
говорить в гостях у столь знатного вельможи.
- Правда ваша, рыцарь, - согласился я. - А может, ну его, герцога этого? Здесь
посидите, винца выпьете?
Здесь - это на чердаке у все той же тетки Пипоты, где идальго мой квартировать решил.
Я-то думал ему лучшую комнату снять (денег мне жалко, что ли?), так нет, уперся Дон
Саладо. Негоже, мол, рыцарю странствующему в роскоши пребывать! Это у тетки Пипоты
роскошь-то? Впрочем, и чердак неплох - светлый, просторный, окно в полстены как раз
на площадь Ареналь выходит.
...То есть это для меня - чердак, для Дона Саладо же, само собой, донжон замка. Не
стал я его разуверять, особливо же после того, как мой идальго Пипоту "ее светлостью"
поименовал. Чуть с копыт старуха не навернулась!
Вот в этом самом чердаке, донжон который, мы и пребывали. Сидели да спорили, идти
ли Дону Саладо в гости к герцогу, к его светлости Медине де Сидония - или, опять же,
пренебречь.
- Нет, нет, Начо! - подумав изрядно, заявил рыцарь. - Разве можно отказаться от
приглашения столь учтивого? Не иначе слухи о подвигах моих - да и твоих тоже, Начо! -
до его светлости дошли, вот и желает он рассказ правдивый о них услышать.
- Да смеяться же над вами станут, сеньор! - не выдержал я. - Вы что, рожи этих господ
не видели? Смотрят на вас, скалятся!..
Сказал - и пожалел тут же. Заморгал рыцарь глазами своими близорукими, развел
руками:
- Смеяться? Но с чего же? Разве не свершили мы с тобою немало славного?
Вот и объясняйся с дядькой этим!
...И ничего-то он не понял, Дон Саладо. И приглашение за чистую монету принял, и в
то, что отпустили меня, раба божьего, как его верного эскудеро, людьми злыми
оклеветанного, поверил.
...И ведь помнит меня королева! И даже в лицо, видать, знает. Откуда, интересно?
А если б рассказать ему, идальго этому калечному, про те самые "подвиги" мои? Ведь
не услышит даже, решит, будто шутит его эскудеро, потому как нравом весел.
Ну, чисто младенец, ей-богу!
- Смущает меня, Начо, - продолжал меж тем славный рыцарь, - то, что речи среди
людей благородных гоже держать не просто, а словами особыми, вежества полными. А
посему рассказ простой, бесхитростный не годится тут...
Попытался я понять, чего он сказанул, - да так и не смог. Адониса бы сюда, беднягу, с
его "u-сонетами"!
- Ежели бы мог мне помощь оказать муж некий, в витии словес искусный...
И вновь я сеньора Пенью вспомнил. Да где он теперь? Впрочем...
- Не тужите, рыцарь. Найдем вам мужа некоего!
И - вниз по лестнице, прямо к выходу. Выскочил на площадь, два пальца в рот
засунул...
Обернулись на меня рожи похмельные, небритые, клейменые. Еще бы! Сам Белый
Начо свистит. Обернулись, надвинулись, перегаром дыша.
Выслушали, по монетке медной поймали - зубами.
- Да будь спокоен, Бланко! Да мигом мы. Да в лучшем виде!..
За то и люблю Ареналь. Всегда помогут! А мне самое время рыцаря моего с его
заботами наедине оставить. Потому как даже до Феса нужно плыть день с хвостом, а уж
до Орана...
- Но почему Фес? - удивленно молвил сеньор лисенсиат. - Разве нельзя прямо в Геную
или в Остию? Не понимаю...
- Это уж точно, - согласился я. - Не понимаете, сеньор.
С Доном Саладо мы на чердаке беседы вели, а с толстячком нашим, сеньором Рохасом,
совсем наоборот - во дворике. Зеленый такой патио, уютный. Даже не скажешь, что мы в
Триане. Маслины до земли склонились, над фонтанчиком маленьким - надпись на
мраморе белом литерами узорными мавританскими.
...То есть это я больше по привычке сеньора Алессандро Рохаса толстячком титулую.
Похудел наш лисенсиат, с лица спал. То ли не кормят его тут, то ли забот много.
Да так оно и есть.
- До Феса день морем идти, до Остии - три, - пояснил я терпеливо. - Значит, риску
втрое больше. А про Геную вообще забудьте, сеньор. Галер там сторожевых сейчас - ровно
чаек. Разве что осенью, когда шторма начнутся. А в Фесе христиан квартал целый да
иудеев полгорода. Оттуда шебеки и тартаны куда угодно ходят. И переодеться можно, и
грамоту любую достать - хоть с восковой печатью, хоть с серебряной.
- Ясно...
Задумался сеньор лисенсиат, головой тряхнул:
- Хорошо. Поговорите с сеньором Пабло Калабрийцем. Мы согласны.
- Вы-то согласны, - кивнул я в ответ. - Да только не нравится мне это, сеньор! Не в
риске дело. Просто рисковать по-разному можно. С толком ежели - это одно, а вот подурному...
- У меня нет выхода, Начо!
Твердо так сказал - как тогда, на дворе постоялом. Мне даже спорить расхотелось. Вот
ведь, навязались на мою голову! Один - идальго странствующий, умом поведенный,
другой... Еще хуже другой, хоть и головою не скорбен.
И у меня ведь тоже башка на плечах - единственная, между прочим!
А сеньор лисенсиат поглядел на меня - внимательно так.
- Вам моя идея не нравится, сеньор Гевара? Но что можно сделать? Поднять бунт?
- Пробовали уже в Авиле, - вздохнул я. - Да только зубы обломали.
...Вся Севилья об этом толкует. Взял герцог Бехарский Авилу. Не сам, конечно, -
войско королевское поспособствовало. И теперь там плахи кровью набухают.
Не простится тебе, Начо! Ни на том свете, ни на этом...
- Вот видите! - нахмурился толстячок, ближе ко мне пододвинулся. - Вы сами
понимаете, что нынешняя политика дома Трастамара...
- Хватит! - поднял я ладонь, от подобных слов загораживаясь. - Не хочу и слушать! Ни
про Ее Высочество, ни про дом Трастамара.
...А самому все кажется, будто сопит за ухом кто-то. Уж не падре ли Хуан де Фонсека?
- Как хотите, Начо, - дернул губами толстячок. - Кстати, вы просили меня узнать, что
такое Ола?
Вздрогнул я даже. Обернулся.
Пусто во дворике. Только пичужки у фонтана умываются.
...А вдруг и они тоже? Взлетят - и прямо в Башню Золотую?
- Просил, - выдохнул я. - И про Олу, и про Силу Букв, будь она трижды...
А у кого спрашивать было? Не у сеньора архидьякона же. А с толстячком мы вроде как
повязаны - на одной веревке висеть придется.
Встал сеньор Рохас, к источнику подошел, где надпись мраморная.
Вспорхнули пичуги!
- То, чем занимается маркиз де Кордова, именуется Каббалой. Не слыхали, Начо? Но
только его деяния с истинной Каббалой никак не сходны. Представьте себе, Начо, чашу -
красивую, стекла наилучшего, с узорами...
- Это сколько угодно, - усмехнулся я. - Мы такие из Венеции возили.
- Вот... А теперь подумайте, можно ли такой чашей убить человека?
- Как?! - поразился я. - Убить? Ну, ежели расколоть, да осколком по горлу...
Фу-ты, ну и мыслишки! И у меня, и у сеньора Рохаса тоже.
- Каббала - тайное учение иудеев. Век назад Моше де-Лион написал великую книгу
"Зогар" - кажется, про это вам сеньор маркиз уже говорил...
Припомнил я - и точно.
- Моше-иудей и еще мавр какой-то, сарацин, в смысле.
- Ибн-Араби по прозвищу Афлатун, Сын Платона, александриец, автор книги "АлФутухад".
Действительно, эти учения, Начо, во многом сходны. В них самих, как я
понимаю, нет ничего плохого. Может, это и вправду позволит нам когда-нибудь понять
Создателя, даже поговорить с Ним. Но такие, как сеньор де Кордова, не собираются пить
из чаши, им требуется иное: расколоть, разбить вдребезги - и взять в руки осколок. Им не
нужна мудрость - им требуется только Сила.
- Сила Букв которая? - вздохнул я.
- Да... Ола, ежели на кастильский перевести, это Всесожжение. Слово сие библейское,
означает же оно жертву, Господу приносимую. Бывает Ола бескровной, бывает и
кровавой.
Присел я к источнику, воды глотнул - чтобы в башке прояснилось. О чем-то таком мне
уже рассказывали - во сне, когда ко мне седобородый в повязке полосатой являлся. Да
только об ином чуток там речь шла.
- Говорили вы, Начо, про притчу о красной корове... ...Да не я, сон мне о том толковал.
Про раби Ами, которого о смерти какой-то сеньоры Марьям спрашивали.
- Кажется, я понял, в чем дело. Смерть праведников! Вот о каком Всесожжении шла
речь. Понимаете? Для того чтобы нашу Кастилию не покарали малахи - Ангелы
Наказания, необходимо Всесожжение праведников!
Мотнул я головой - раз, затем еще. Не помогло.
Но ведь слышал я уже об этом! То ли опять же во сне, то ли наяву. Как бишь это?
"Смерть праведников искупляет"?
Да!
СМЕРТЬ ПРАВЕДНИКОВ ИСКУПЛЯЕТ.
- Маркиз, который де Кордова, говорил, что Ола эта - вроде щита...
- Верно, - согласился сеньор Рохас. - Щита, который должен избавить страну от всех
бедствий. А для этого нужна гибель невинных - многих, тысяч и тысяч. Огненная гибель!
Вот про что толковал его сиятельство де Кордова. О человеческом жертвоприношении!
Попытался я эти слова повторить, пожевал губами.
- Да как же это, сеньор Рохас? Ведь мы, слава Богу, добрые католики!
А перед глазами - лицо его сиятельства чернобородое. И другое лицо, то, что с крюка
на меня смотрело...
- Это чего же выходит? За-ради процветания Кастилии нужно сжигать невинных? Да
какому богу такая жертва угодной будет? Да это же только Сатана выдумать мог!
- Вы сами сказали, Начо!
Отвернулся я, мысли свои, мыслишки, собирая, ровно парней после крепкой драки.
Только не получалось что-то.
- Так вот для чего сицилийцы эти проклятые Супрему придумали? Людей в жертву
приносить! Да нет, быть такого...
...не может, конечно. А ежели подумать, за-ради чего падре Рикардо сгубили? И ведь
не его одного! Как это во сне мне почудилось?
"И если человек праведен, то он истинное возношение для искупления. А иной,
неправедный, не пригоден для возношения, потому что порча в нем..."
А ведь точно!
Близко-близко подошел ко мне сеньор лисенсиат. Тихо-тихо заговорил - не шепотом,
дыханием одним:
- А я еще понять не мог, Начо, почему маркиз де Кордова первым призвал сжигать
марранов! Думал я, дому Трастамара нужен новый внутренний враг - вместо мавров. А
выходит, все еще страшнее. Торквемада - просто фанатик, его используют вслепую. А на
самом деле речь идет не о вере христианской, коей беда якобы грозит, а о магии черной.
И самое ужасное, Начо, это - не сумасшествие. Сила Букв действительно есть, и если ОНИ
смогут ее вызвать...
Отшатнулся я от шепота этого - да опять дона Фонсеку вспомнил. А ведь прав
лисенсиат! Знает о Силе Букв сеньор архидьякон!
А может, и Ее Высочество? Нет, быть такого не может!..
...А почему, собственно, не может?
- Что-то страшное происходит в нашей Кастилии, Начо! Может, такие, как де Кордова,
добьются своего. Но представляете, что это будет за величие? КОМУ станет оплотом
наша страна? А ведь есть предание, что земля живет, пока живы в ней праведные люди -
те самые, которых они собираются убивать!
- Хватит, - вздохнул я. - Вроде понял...
Не то чтобы, конечно, понял, да только слушать об этом больше не мог. Спятил его
булькающее сиятельство, это ясно, что бы там сеньор лисенсиат ни говорил. Но ведь
падре Хуан вроде как в своем уме? Ведь он служитель Божий! На нем чин ангельский!
Уж не из тех ли сеньоров малахио - Ангелов Наказания - чин?
...Так ведь фратины, которые из Супремы, тоже ради Господа стараются, когда дрова
подкладывают!
Вновь поглядел на меня сеньор Рохас, потемнел глазами:
- Скажите, Начо, разве жалко отдать жизнь, чтобы остановить ТАКОЕ? А если уже
поздно - то хотя бы спасти невинных, на страшную гибель обреченных?
А у меня словно веревка по шее заскользила, словно пальцы падре Хуана вновь на
горле сомкнулись. Легко ему, толстячку ученому, о подобном языком трепать. Он эту
Старуху и не встречал даже, разве что когда бабушка его столетняя помирала.
- Жизнь, - повторил я. - Это еще как сказать, сеньор! Жизнь...
Как это во сне мне слышалось? Про зверя-Левиафана?
"...Можешь ли ты удою вытащить Левиафана и веревкой схватить за язык его?
Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его? Будет ли он много
умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? Можешь ли пронзить кожу его
копьем и голову его рыбачьей острогою? Клади на него руку свою и помни о борьбе..."
Даже тошно мне стало. Борьба! Да какая тут борьба? Размажут, словно козявку по
мостовой, сплюнут - и дальше себе пойдут.
Верно тот лысый падре говорил: "Homo fuge!"
Был у меня приятель - давно, лет восемь назад еще. Хуан Авенаданья звали, а ежели по
прозвищу, то Дон Хуан. Лихой был пикаро, особливо по дамской части. Ох, и завидовал я
ему, мне ведь тогда всего ничего было, в Малышах Начо ходил. А Дон Хуан - орел чистый!
Ни одной юбки не пропускал - ни полотняной, ни из бархата которая. Да вот однажды
влез в окошко к супруге мясника соседского (сама позвала - муж-де в отъезде), пробежал
по лесенке, влетел в спальню, пояс на ходу развязывая...
А муж-то никуда не уезжал!
Что называется - влетел.
Вот и я влетел, похуже только. Ничего такого с Доном Хуаном и не случилось - встал
через полгода, скособоченный, правда, а что без глаза остался - так и с одним глазом
живут. А мне и такой радости не будет. Влетел, одним словом...
Про Хуана Авенаданью я как раз и вспоминал - пока по Триане пылил. И как на мост
Тринадцати Лодок ступил - тоже про него. Везучий он, Дон Хуан, нашел себе вдовушку да
и укатил с нею - аж в Париж. А мне куда бежать? Прав сеньор архидьякон - всюду найдут.
Разве что к Терра Граале уплыть вместе с рыцарем моим калечным. Так ведь сыщут!
Снарядит сеньор Колон, Кебальо этот итальянский, каравеллу...
В общем, невесело мне было. И назад уже не повернуть, и на месте не постоять даже...
А мост все тянется, словно Гвадалквивир разлиться решил средь лета жаркого.
Подошел к самому краешку, к перилам деревянным, снял шляпу свою дурацкую (сайяль на
этот раз дома оставил - ну его!), обмахнулся, вперед поглядел...
Птицей шляпа упорхнула - прямо в Гвадалквивир. Да только я не заметил.
Там, где я стоял недавно,
О каракке португальской
Да о чайках белокрылых
Между делом рассуждая,
Там, где я платок из шелка,
Тот платок - с семью узлами,
Доставал и снова прятал,
Где позвал, себя не слыша,
Ту, что мне платок вручила, -
Там она теперь стояла,
В ярком платье генуэзском,
В круглой шапочке с вуалью,
Белым жемчугом расшитой.
Замер я, застыл на месте,
Сжал рукою крест нательный.
Полно, Начо! Обознался!
Просто вышла сеньорита
Подышать прохладным ветром.
А похожа - так похожих
Поискать, найдешь немало.
Сделал шаг - примерзли ноги,
Рот открыл - слова пропали...
Обернулась. Мне кивнула,
Улыбнулась - видно, рада.
И упал я на колено,
Точно рыцарь мой калечный,
И к руке ее - губами,
К теплой маленькой руке...
Только за полночь я на чердак к Дону Саладо заглянул. А там!..
Над столом - окуляры, за окулярами - сам сеньор идальго, рядом еще одни - окуляры, в
смысле. А на столе - бумаги горой, перья гусиные топорщатся, из чернильниц
выглядывают.
- Сколь рад я видеть тебя, Начо! - вскричал Дон Саладо, бумагой шурша. - А мы тут с
досточтимым сеньором бакалавром...
И на соседние окуляры кивает. На носу те окуляры - красном таком, огромном. Лицо
тоже - носу под стать.
- Не отвлекайтесь, сеньор, не отвлекайтесь! Как видите, сравнили мы манеру славного
Кретьена де Труа, равно как не менее славных Вольфрама фон Эшенбаха и Гартманафон
Ауэ...
Хриплый такой голос, ответственный. Серьезный, видать, мужчина, сеньор бакалавр!
...В какой только харчевне ребята его разыскали?
- Однако же, сеньор Кихада, не обратить ли нам внимание на то, как написана великая
поэма о Детях Тумана, именуемых также Нибелунгами? Ибо слог ее и точен, и легок...
Понял я - свихнулись оба,
Ну, и ладно! Третьим буду.
Расскажу - веревкой свяжут,
Обольют водой холодной
И в подвал сырой запрячут.
Встретил Бланко нынче призрак
В генуэзском новом платье,
Не на кладбище старинном,
Не на замковых руинах -
Прямо под горячим солнцем,
И огнем горели ярким
Очи призрака живые!
Мы по улочкам Севильи
Вместе с призраком бродили,
На Хиральду поднимались,
На реке считали лодки.
И никто не удивился,
Не призвал с крестом монаха,
Будто каждый день такое
В нашем городе увидишь!
А когда мы расставались,
Улыбнулась вдруг Инесса:
"Вот ведь складно получилось,
Вы меня позвали, значит?
Ну а я - позвала вас!"
ХОРНАДА XXVIII
О том, что мы видели с сеньоритой Инессой на площади Святого Франциска
- Истинно так, сеньорита, - качнул своей мочалкой Дон Саладо. - Чуть дальше от нас -
бар песчаный, за ним же - море-океан.
- Море... - тихо, еле слышно повторила Инесса. - Сколь счастлива я, сеньоры! Наверно,
эти чайки только что оттуда, может быть, их крылья касались волн...
Поглядел я на нее - девчонка ведь совсем! Лобастая худая девчонка, ни разу не
видевшая моря. Благородная только, так ведь благородные - тоже люди.
Если по правде, рыцарь мой слегка ошибся. До моря-океана отсюда, от пристани
севильской, часа два плыть - и то ежели с ветром попутным. Но не спорить же, в самом
деле?
Для того сюда и приехали - пристань поглядеть, да лодки, да шебеки, что из Севильи в
Палос собрались. А тут, словно по заказу какому, каравелла причалила. Маленькая,
конечно, без палубы даже, но все-таки!
Инесса даже глаза прикрыла, вдохнула всей грудью воздух горячий.
...А ведь и вправду солью морской пахнет. Чуть-чуть, самую малость.
- Как счастлива я, сеньоры! - повторила она. - Как хорошо здесь...
На пристань выбраться я сам Инессе предложил, а вот верхами приехать - это уже Дона
Саладо задумка. Как услыхал, что сеньорита Новерадо в Севилью пожаловала, так сразу
же о трудах своих забыл (всю ночь они с бакалавром бумагу изводили, весь пол перьями
забросали!). Негоже, говорит, девице столь благородной ноги по мостовым бить. А подать
нам коней самых наилучших!
Ну, подали, понятно. Вышел я на площадь Ареналь, пальцы в рот вложил.
...Даже свистеть не пришлось!
А молодец лобастая! Она ведь так, верхами, до Севильи и добралась. Уговорила всетаки
сеньора Новерадо - отпустил мир поглядеть. Не саму, понятно. Слуг с нею чуть ли не
дюжина, поодаль стоят, тоже рекой любуются.
...И вчера они там имелись - на мосту. Не заметил я просто, не до того было. А на мост
я ее, Инессу, и вправду позвал. Рассказывал о Севилье - тогда еще, в замке - и брякнул, что
Гвадалквивиром лучше всего с Тринадцати Лодок любоваться, с самой середины.
А все-таки здорово совпало!
Ох, и смеялся же я, ох, и обзывал себя дураком последним. Ну, навыдумывалинакрутили!
И замка, который Анкора, нет, и тени нет, и ничего нет. А все проще простого
оказалось.
И слава Деве Святой!
А сеньорита Инесса меж тем улыбнулась, вуаль жемчужную поправила (приодел дочку
дон Хорхе!).
- Значит, где-то там она, ваша Терра Граале, сеньор Кихада?
Ну конечно! Уже рассказал - не удержался. И когда только успел?
- Мнится мне, что именно там, прекрасная сеньорита. И смею вам поведать, что
прелесть земли той...
И пошел, и поехал. Не соскучишься с этим дядькой!
...Ведь чего от нас шарахались, как только Дон Саладо про Анкору рассказывал да про
сеньора Хорхе? Другая у него, у чернобородого, фамилия, не Новерадо. Король Альфонсо
всем родичам Хорхе Старого запретил так именоваться. Но только гордость фамильная с
тем запретом не считалась, вот и представился нам сеньор Хорхе прежним прозвищем.
Анкору, между прочим, еще лет сто назад отстроили. Да только не жили там почти. А
сеньор Хорхе, Инессы лобастой родитель, решил в горах поселиться после того, как с
родом Бобадилья повздорил. Махнул рукой - и уехал навсегда из Вальядолида. Инессе
тогда еще и года не было. Потому и не ждал он гостей. Кто же поедет к опальным? А что
сеньор Рохас замок не увидел, как оглянулся за воротами, так построена Анкора хитро -
скала ворота закрывает.
Вот и все призраки. Хорошо еще, что Инесса меня про платок не спросила. И чего бы я
ей ответил? Про семь грехов смертных?
Не удержался - на тень ее поглядел. Есть тень, такая же лобастая!
- ...А посему, прекрасная сеньорита, не оставляет меня мечта нанять корабль добрый да
команду умелую и отправиться к земле той!
Кивнула Инесса, серьезно так - и ко мне повернулась:
- И вы тоже поплывете туда, Игнасио?
Или почудилось мне? Или вправду голос ее дрогнул?
- Да как же иначе? - вскричал Дон Саладо, шлемом на солнце блеснув. - Разве не ждет
сеньора Гевару путь славный, рыцарский?
Хорошо, что мне отвечать не пришлось. Ну никак врать не хотелось - особенно насчет
пути моего рыцарского.
...Послал я паренька верного к Калабрийцу - по нашим с сеньором Рохасом делам. Все
обсказал - скольких везти да куда, да за цену какую. Не сказал лишь - кого. Успеется!
Вот и весь мой путь рыцарский - я падре Хуана обмануть надумал, а он меж тем мне
петельку мылом натирает...
Сжала лобастая губы, отвернулась, словно обидел ее кто.
- Так всегда... Рыцари уходят, мы, женщины, остаемся. Разве это справедливо? Разве
сидеть у прялки - это жизнь? Знаете, сеньоры, после вашего отъезда я несколько ночей не
спала. Мир такой огромный, а я так мало видела! Если бы я могла...
Переглянулись мы с Доном Саладо. Ну что тут ответишь?
- И о море я думала, сеньоры, о тех, кто уходит на кораблях вдаль, к землям неведомым.
Разве мужество бывает мужским и женским? Я даже сонет написала, только вы не
смейтесь, пожалуйста...
В два голоса мы с идальго моим ее разуверить поспешили. Дружно получилось!
Отвернулась Инесса, вдаль поглядела - туда,
...Закладка в соц.сетях
