Жанр: Фантастика
Ола
...- Сеньор, а кто он на самом деле? Чьи это стихи?
Отмахнулся я, отвечать не стал. Потому как Дон Саладо про самое интересное
заговорил:
Однако ж великаны в свирепости великой
Напали на идальго своей ватагой дикой.
И смерть ему б случилась, но не дозволил Бог:
Безвестный юноша-герой ступил тут на порог.
Идальго Белый звался, хоть был лишь эскудеро,
И в битву с великанами вступил он тут же смело,
Блеснул клинок миланский - и сгинули враги,
Артур такого не имел отважного слуги.
Сей юноша достойный стать рыцарем дерзал,
И верным щитоносцем он у Саладо стал.
С тех пор они не знали досады пораженья
И побеждали всех врагов в бесчисленных сраженьях.
Даже не по себе мне стало, вроде как жаром припекло. Одно дело в харчевне
подвигами хвалиться, а совсем другое - чтобы в стихах описали. Прямо-таки романсьеро!
...Эх, рано лобастая уехала!
А Дон Саладо все дальше забирает, все круче. И уже не ухмыляется никто, серьезно
слушают, головами качают - сочувствуют вроде. А как не сочувствовать, когда Дон Саладо
про замок колдовской рассказывать начал. Знакомый такой замок, куда нас с рыцарем
моим заманить собрались...
Сказал Идальго Белый: "Ловушку чую я,
И в том порукой станет и честь, и жизнь моя.
Поеду в замок первый и весть подам я вам,
А если нас засада ждет - вступлю я в битву сам!"
И не послушал даже он рыцаря совет,
И оттого случилось немало тяжких бед.
Но все же не досталось врагам торжествовать,
И вместе сокрушить смогли они лихую рать.
Однако же не сразу удача к ним пришла.
За стенами засада там храбреца ждала,
И схвачен эскудеро, в застенок брошен он,
И в недрах подземелья был герой наш погребен.
Узнав об этом, рыцарь свой верный меч достал
И сталь его холодную с молитвой целовал,
И прямо в замок страшный решил он поспешить,
Дабы погибнуть вместе им иль вместе победить!
Улыбнулся я, идальго моего калечного вспомнив - как мы с ним у ворот того дома
встретились. Конечно, не совсем так все было, но ведь на то и стихи!
Поглядел я искоса на сеньоров да сеньор, вокруг нас толпящихся. Не хмыкают -
слушают!
То-то!
И снова - шепот в самое ухо:
- Уж не сеньор ли Фернандо де Рохас это? Славные стихи!
А ведь знакомое имя!
- Занят он, сеньор Фернандо, - не утерпел я. - Сонет пишет - чтобы ни гласных в нем,
ни согласных не было. "Y-сонет" называется.
- А-а-а!..
Хотел я еще что-нибудь этакое ввернуть - про звукопись изящную...
И словно в спину толкнуло что-то! Толкнуло, морозом ударило. Налилась булавка
свинцом, ворот вниз потянула.
Оглянулся - арка темная, та самая, куда я нырять собирался. И веер - знакомый такой.
По вееру я ее и узнал - не по лицу...
Колдун, ужасный видом, тем замком завладел,
Личину благородную из хитрости надел,
Служили ему духи, и чудища служили,
И множество людей они из злобы погубили.
Хотел колдун проклятый всем миром править сам
Посредством заклинаний и черных пентаграмм,
И кровь бедняг безвинных была ему нужна,
Чтоб легче совершать во тьме постыдные дела.
Лихие сарацины тот замок охраняли,
И беды своей злобой они преумножали,
А в мрачном подземелье копилась Вражья Сила,
И Стража Букв безбожная те мерзости хранила.
Молча стояла ее сиятельство маркиза де Кордова - в платье знакомом черном, в
воротнике высоком, нитями серебряными шитом, в перчатках кожи тонкой. Стояла,
слушала, пальцами длинными веер сжимала.
Поднял я руку - перекреститься.
Усмехнулась, кивнула - узнала, видать...
Так и не перекрестился. Отвернулся, на Дона Саладо поглядел. Разошелся мой рыцарь,
бороду-мочалку распушил, на весь двор гремит-вещает:
И вот уж воспылали огни со всех сторон,
Послышался из мрака могильный тяжкий стон,
Читал колдун проклятый без счету заклинанья,
Чтоб души грешные обречь на вечные страданья.
И, глядя в пламень адский, колдун предался смеху.
Вскричал: "Для Бафомета устрою я потеху!
Пусть рыцаря возьмет он и в ад отправит свой,
А ты, мальчишка, убегай, пока еще живой!"
А у меня руки-ноги заледенели, как тогда, среди кругов горящих. Пришла, ее
сиятельство, не побоялась! А чего ей бояться, ежели подумать? Как говорит сеньор
архидьякон, "державное дело".
Не выдержал, вновь оглянулся - никого. Только тень черная.
Никак мерещиться уже начало, Бланко?
Хорошо Дону Саладо! Он уже победу готов праздновать.
Однако ж эскудеро не струсил, не бежал,
И рыцарь ему руку среди огня пожал,
Шепнул, в удачу веря: "Исчезнет вражья стая.
Помогут нам Господь Христос и Дева Пресвятая!"
И вот в огонь шагнули, вдвоем - к руке рука,
Им выпала дорога страшна и нелегка.
Но воссиял свет горний средь каменной могилы,
И расступились в ужасе вассалов Ада силы.
Конец, признаться, прослушал - не до того мне было. По сторонам смотрел, головой
крутил - нет ее, маркизы Беатрисы Марии Селестины Анны, словно и вправду
померещилось.
...Или это Дон Саладо стихами своими ее сиятельство вызвал - из самого ада?
Долго важные вельможи
Нас домой не отпускали,
Все хвалили и хвалили:
"Хороша у вас поэма,
Не писали так в Кастилье
Со времен Компеадора!
Не иначе в Саламанке
Вы риторику читали?"
И над герцогом трунили:
"Обманул всех нас Медина,
Обещал шута представить,
А позвал сюда пиита!"
А потом и рассудили:
"Разыграл поэт нас тоже.
Шлем напялил он для смеху.
Глянешь: точно Дон Саладо!"
А как вышли мы из дома,
Кто-то вдруг сказал негромко:
"Правду нам стихи сказали:
Разыгралась вражья сила!
Иль не видели,сеньоры,
Вы маркизу де Кордова?
Вот ведь совесть потеряла!
Десять лет, как схоронили,
А приходит - словно звали!"
"Быть не может!" - кто-то хмыкнул,
А другой ответил: "Верно!
Кол осиновый не вбили -
Вот и шляется по свету!"
ХОРНАДА XXX
О том, как погубил я свою удачу
Ох, и не люблю же я плотников! Ну, совсем не люблю. И дерева пиленого запах, и
стружки, а уж если смолой потянуло! И удивительного в том нет ничего - кто эшафоты
строит, скажите на милость? А виселицы из чего срублены?
Вот то-то и оно!
Не люблю - по раздельности даже. А тут - все сразу: и дерево свежеструганое, и
стружки под ногами, и смолой несет - видать, сосны не пожалели. И деться некуда -
пришел и сиди. Как на том бочонке из-под солонины. Или опять же - на сундучке.
Мудрено понять дона Фонсеку, архидьякона бритого. Мудрено - но можно. Ждал я, что
следующим вечером мне в знакомый подвал идти доведется - тот, что в Башне Золотой. И
не ошибся, между прочим - прислал падре Хуан мальчонку из хора соборного с
приглашением.
...Не с запиской, конечно. Мараведи мне передали, вроде как должок от кого.
Приметный мараведи - с дыркой. А на словах - другое совсем. Вот из-за этого другого я
сюда и попал, на площадь у Хиральды. Стружки свежие нюхать.
Нюхаю. Нюхаю, по сторонам поглядываю. А много же народу собралось! Все помосты
свежесрубленные заполнили (только-только плотники отстарались, даже стружки не
убрали), даром что Хиральда всего час назад заутреню отзвонила. И не просто собралось -
основательно. Кто сыр с хлебом захватил, кто окорок целый, а кто и винишко притащил -
прямо в бутыли кожаной. Потому как сидеть долго придется. Акт Веры - это даже не
коррида. Утром начнется - и до ночи самой.
А вот и "бом!". Даже не "бом!" - "бом-м-м-м!".
Хиральда!
В общем, понял я его, дона Фонсеку. Велел он мне на
Акт Веры пожаловать, дабы не забывался Белый Начо. Поглядел чтобы, память
прочистил. Вот и пришел я - куда деваться-то? Сам пришел - не звать же сюда Дона
Саладо!
...Лучше бы падре Хуан и в самом деле меня в склеп с мертвяками кликнул!
Бом-м-м-м-м!
Зашумело, волной по толпе побежало. Вскочили добрые севильянцы, шеи выставили,
глаза выпятили.
Королева! Она! На троне, помосте высоком, что справа от собора, там, где галерея
Градас начинается. Не одна, понятно, - свита весь помост заполнила, от камней и золота
глаза режет. А кто именно там - не разглядеть, далековато все же. Вроде бы митра золотая
с троном рядом - не иначе сам архиепископ там.
А где ему еще быть, архиепископу? Акт Веры!
Бом-м-м-м-м! Бом-м-м-м-м!
Начали!
Отвернулся я, на рожи любопытствующие поглядел. Ох, добрые севильянцы,
сапожники да лодочники, бронники да портные! Лучше бы и вправду на корриду ходили -
или на арголью, к примеру.
...И пикаро здесь, конечно. Любопытный мы народ, ни одной беды не пропустим.
- Идут! Идут!
Не удержался - сам поглядел. Идут! Эрмандада во всей красе - в шлемах начищенных, в
латах сверкающих, со стягом развернутым. Нога в ногу, ровно так. Еще бы! Сама Изабелла
Трастамара смотрит.
- Иду-у-ут!
Крест! Огромный, тяжелым золотом сверкающий. Из самого собора крест. Хоть и
покрывало черное сверху - а все одно золото не спрячешь. Светит!
...Так же точно крест этот выносили семь лет назад, когда падре Рикардо убивали. И
Эрмандада шла, и священники соборные, и певчие, и всякий прочий народец. И так же
красиво, чинно, ряд за рядом.
В пятом ряду падре Рикардо шел - до сих пор помню.
В короне бумажной, в рыжем плаще с драконами, с кляпом во рту...
- Иду-у-у-ут! Иду-у-у-у-ут! Веду-у-у-ут!
Тянут шеи добрые севильянцы, пускают бутыль по рядам. Вот они, злодеи державные,
веры нашей христианской поругатели, Кастилии враги смертные!
То есть не они еще пока. Первые ряды - это беглецы которые. И есть они, и нет их.
Вместо людей - куклы в полный рост. Большие, каждую двое фратин зеленых волокут.
Издалека, впрочем, и не отличить - личины краской размалеваны, короны бумажные на
головах, плащи с пламенем и драконами сверху наброшены.
Значит, палить станут. Корона бумажная да плащ рыжий - самый знак.
- ...грешники сугубые, перед Церковью не раскаявшиеся, а посему на свободу
отпущенные...
Орут глашатаи, гам и свист перекрикивают. Да все и так ясно. Хорошо придумано -
"отпущенные"! Отпускает их Супрема на волю - прямо на дрова горящие.
- ...а также в ересь иудейскую совратители, еретики, обрядов мерзких свершители...
Уже не куклы - трупы. Прямиком из могил выдернули. На ноги поставили, смолой
облили, чтобы не развалились, плащи накинули, короны опять же. И - волокут.
Так что не ошибся я насчет склепа и покойничков!
- ...Клятвопреступники, двоеженцы, растлители... Хлебнул я из бутыли - передал сосед,
душа добрая.
Этим, которые растлители, повезло еще. Кнутом отделаются - вон, у каждого веревка с
узлами на шее. Сколько узлов - столько раз и всыпят. Потому как покаялись - плащи
зеленые, колпаки зеленые, свечи желтые в руках.
- ...Лютые враги Церкви нашей, иудеи тайные, в ересь совратители, колдуны
богомерзкие...
Взревел народ, с мест повскакивал (стружка к задницам прилипла!). Потому как ради
этих и пришли. Вот они, в санбенито рыжих, в коронах бумажных. Этих и станут жарить.
Не здесь, конечно, - на Кемадеро. У собора приговор прочтут, обедню отслужат,
проповедь скажут, кнутом раскаявшихся отстегают, потом - процессией через весь город,
через ворота Трианские.
А на Кемадеро и помосты строить не надо. Построены уже. И помосты, и архангелы
каменные по бокам, и столбы посередине. И дрова небось с ночи завезли - кому сухие,
кому сырые. И дрова, и солому.
Вопят добрые севильянцы, ухмыляются парни в латах сверкающих, машет рукой
Изабелла, королева наша, народ верный приветствуя. Только фратины глазом не ведут. Ни
глазом, ни ухом. Словно из глины их слепили - как ту дуэнью в саду его сиятельства.
Не выдержал - тоже встал. Пока ревут, пока глотки рвут, самое время ноги сделать.
Позже, когда служба начнется, не уйти - заметят. Гори они, все эти зелененькие с доном
Фонсекой в придачу, синим пламенем!
...А хорошо бы!
Оглянулся - замер. Совсем рядом стоял сеньор Алессандро Мария Рохас, лисенсиат
саламанкский - прямо на помосте, что напротив. Не в черной своей мантии - в куртке
простой да шляпе серой. Но только лицо не скроешь и глаза не спрячешь.
Поглядели мы друг на друга, кивнул он - медленно так, тяжело...
Брат невесты его там - среди тех, что в санбенито зеленых. Раскаялся, бедняга, да
помогло лишь чуть. Не сожгут - пожизненное ему, в одиночке.
Много денег привез толстячок, но только дракона деньгами не накормишь.
Кивнул я в ответ...
Пора!
Любят славные кастильцы
Карнавалы и пирушки,
Мяч гонять по полю любят,
А сильней всего - корриду.
Потому - народ веселый,
Скука - всех врагов страшнее.
А костер - он душу тешит,
Не быков - людей кончают,
Да не просто, а красиво,
Раз увидишь - не забудешь.
Ведь сожгут на Кемадеро
Не тебя - совсем другого,
Не тебя на угли ставят,
И не ты углями станешь.
То-то радость, то-то сладость!
Приходи, вопи что силы
И бутыль пускай по кругу...
Невеселый я кастилец,
Но об этом не жалею.
Как чувствовал!
То есть не как - просто чувствовал. Печенка у меня такая, и селезенка тоже. А тут не
только печенка с селезенкой - уши огнем гореть стали.
Даже вещи в сумку кинул. Даже мальца одного к Трианским воротам послал -
поглядеть, не прибавилось ли стражи.
А все-таки не ушел. Даже сам не понял, почему. Дона Саладо, правда, куда-то бесы
утащили, ну, так, может, оно и лучше - не прощаясь. Что я идальго моему калечному
скажу? Чтобы на Сицилии меня искал, эскудеро верного?
Остался. Ругал себя, словами последними крыл - остался. Была, конечно, мыслишка:
после разговора дон Фонсека меня не сразу искать станет, так что дня три - мои, а то и
неделя целая. Вот если не приду - сразу Эрмандаду по следу пустит.
Мыслишка верная, да только не для этого случая.
Сразу я это сообразил - про случай, как только сеньора архидьякона увидел. Ведь он,
падре Хуан, какой? Встретит - рычать тут же начинает, шуметь. Не со зла - нрав такой.
Пошумит, а после о деле заговорит.
Это если в порядке все.
А тут...
- Садись, сыне, садись...
Тихо так сказал, грустно, глаз своих совиных не поднимая. Голову бритую опустил...
Или заболел падре?
Присел я на тот самый бочонок, от которого солониной гадкой разит, огляделся.
Все то же - подвал сырой, помост деревянный, одеяло смятое на досках, распятие
черное на стене.
- А был ли ты на Акте Веры, сын мой?
- Был, - сглотнул я, сообразить пытаясь. Или Ее Высочество недовольна чем-то?
Вставила сеньору архидьякону фитиль крученый - вот и погрустнел?
- Скажи, сыне, слушал ли ты, когда приговор читали? Внимательно ли слушал?
И снова - непонятное что-то в голосе. Будто жалеет падре. Не их, в санбенито которые,
а меня, Начо Белого.
- Или не за вину осудили их, сыне? Вот Маниферро Лопес, растлитель мерзкий.
Обольстил девицу юную, жизнь ей испортил...
- Падре! - совсем растерялся я.
- ...Или Педро Ринкон, марран, над распятием и иконами святыми глумившийся, в
ересь иудейскую собственного брата совращавший? Или Франциско Ласалья, содомит,
отроков юных с пути сбивающий?..
Не слушал я приговора - без меня читали. Были и такие, наверно.
- Разве не должно мерзость эту каленым железом выжигать. Скажи, Начо?
Медленно-медленно голову бритую поднял. Поднял - на меня взглянул глазами
совиными.
Аж отшатнулся я от взгляда его. Страшно смотрел архидьякон Фонсека.
- Не попрекну тебя, сыне, что жизнь твою спас, из петли вынул. Было - и прошло. Но
скажи, Начо, или обманывал я тебя? Или подлость какую учинил? Знаю - на руку
несдержан бываю, грешен, но неужто за такое зло на меня держать следует?
А я уже и не слышу почти ничего. Только глаза его круглые вижу. Насквозь взгляд
прожигает, да не огнем - морозом.
- Ведаешь ты, Начо, что державе мы служим, Кастилии. Сама государыня Изабелла
тебя знает, спрашивает о тебе, беды от башки твоей отводит. Или не так, сыне? \
- Так, падре, - выдохнул я.
Лучше бы орал, лучше бы как давеча - кулаком в ухо!
- Предал ты меня, сыне. И королеву предал. И Кастилию нашу.
Отвернулся дон Фонсека, головой бритой качнул:
- Одно дивно, Начо. Неглуп ты, умен даже. Или надеялся, что заговорщики эти
мерзкие, христопродавцы-марраны трусливые, тайну беречь станут? Или думал, что
дружки твои, с Берега, промолчат?
А мне и сказать нечего. Да и как отвечать, ежели в ушах словно звон погребальный?
Будто ударила Хиральда колоколами всеми.
И ведь говорил я сеньору Рохасу! Еще тогда, на дворе постоялом - выдадут! Не его
дружки - так мои. Даже Калабриец - и тот дожить хочет, если не до кантона Ури, то хотя
бы до дня завтрашнего.
...А все равно - не жалею!
- Думаешь, вышло бы? Ну, перевезли бы твои дружки-разбойники дюжину-другую
марранов в Фес или Алжир. И что? Узнали бы все равно, и там наши людишки имеются.
Узнали бы - да там же и накрыли. Ее Высочество послание в Рим направила, чтобы и тех,
кто к папе за спасением едет, обратно в Кастилию возвращать. И король французский
обещал сие, и император германский. Да и алжирцы, нехристи, хоть и враги наши, а
иудеев на дух не переносят. Написал я уже в Фес кому следует, и в Оран написал, и в
Алжир. Даже ежели вырвется кто, доплывет - встретят...
Вздохнул дон Фонсека, глазами совиными на меня взглянул. И даже непонятно, от чего
горюет больше - от измены моей или от того, что Белый Начо, лучший шпион
королевский, так по-глупому попался?
Встал, руки вперед протянул. Вяжите, ваша милость! Да только не стал меня вязать
падре Хуан, поморщился лишь - гадливо так.
- Со всех сторон Кастилию нашу враги окружают, Начо. И в стране врагов не счесть.
Только железом каленым скверну выжечь можно. Только огнем костров Сатану и аггелов
его прогнать, от беды землю нашу избавить...
Вздрогнул я даже. Всесожжение! Ола! Знает, все знает сеньор архидьякон!
- А теперь и ты, выходит, враг... Иди, Начо, не о чем нам с тобою говорить. Иди!
Прояснело у меня в башке на миг малый. Но и того хватило. "Иди!" Значит, живой я?
Значит, не повяжут?
Или дон Хуан де Фонсека думал, что я на колени бухнусь да о прощении умолять
стану? Квиты мы с ним. Спас он меня, конечно, - из самой петелечки вынул. А я ради
него разве не жизнью рисковал? Разве не расплачивался каждый раз - головами
людскими?
Кивнул, поклонился даже.
...Наверх!
Из склепа, из могилы сырой - наверх! Если не нашли еще толстячка нашего, не
схватили, успею предупредить... Неглуп ведь сеньор лисенсиат, ни в одном доме дважды
подряд не ночует.
Наверх!
Отдышался, оглянулся, воздух свежий ночной губами попробовал...
- Сире-е-ена-а-ас!
Далеко кричат, не успеют. Да и не собираются меня хватать, иначе бы еще в подвале
скрутили. С чего бы милость такая?
- Сире-е-енас! - еле слышно, словно эхо глухое. Улыбнулся я, дагу на поясе поправил.
А ведь жив ты, Бланко! Не помер вроде!
- Ай, вот куда ты, значит, ходишь, мачо! Думал - все на сегодня. Зря, выходит, думал!
- К кому же ты, Начо-мачо, заглядывал? Или зазнобу нашел в Башне Золотой?
Черной тенью стояла Костанса Валенсийка. Стояла, косами длинными качала:
- Ай, правы люди добрые оказались! Вот в чем тайна-то твоя, Начо Астуриец, вот
почему альгвазилы слепнут, тебя не видят. Жаль, не пойму, кого ты тут проведывал?
Ничего, Живопыре расскажу, парням всем расскажу - а они у тебя, красивого, спросят! А
может, и я, глупая, догадаюсь, Начо-мачо, иуда поганый? Меня за пять эскудо попрекал, а
сам-то? Не ты ли пикаро наших Фонсеке-архидьякону сдаешь?
Засмеялась - страшненько так, ближе подступила.
- Думал, что всех перехитрил, Начо-мачо? Думал, Костанса, девка дурная, с задницей
поротой на соломе валяется, дерьмом облитая? Ай, мачо, это ты глупый - сюда шел, не
оглядывался даже!
Цокнула языком, еще ближе подошла - на шаг, на руку вытянутую.
...Не оглядывался, верно. И радовался рано. Зачем сеньору архидьякону о меня руки
пачкать? Шепнет эта дрянь Живопыре - и растащат меня по косточкам да по жилочкам.
Свои же растащат - потому как не прощается такое.
Да только и она - дура. Решила - так делай. Болтать-то зачем?
А черноглазая, видать, совсем забылась - от радости своей паскудной. Как же, самого
Белого Начо одолела!
- А как в ножи тебя поставят, мачо, я рядышком побуду. Посмеюсь, плюну на тебя, а
после из спины твоей ремень вырежу. Вот и счастье мне привалит! А как подыхать
станешь, я тебе все напомню - как ты с Костансы смеялся, как я голой плясала, как секли
меня... Или убежать думаешь? Так ведь сыщут тебя парни! И в Сарагосе сыщут, и в
Мадриде, и за морем...
Кивнул я, на небо взглянул звездное. Сиренас - ясно! Все ясно как день божий. Не жить
мне больше.
- Убедила, - усмехнулся. - Сыщут.
И черным мне в миг этот небо показалось - словно колдун какой звезды погасил.
...Даже не охнула - прямо в грудь дага вошла, между ребер.
И не дрогнула рука. Потому как не цыганка чернокосая, не пио, шлюха подзаборная, во
тьме хохотала - Смерть надо мною смеялась.
Выдохнул, наклонился, чтобы клинок о юбку ее пеструю вытереть...
- Стоять!
И тут сообразил я все - как есть, все. Да только поздно слишком.
- Клинок на землю! За острие - и медленно, медленно. Теперь руки!
Не стражники, не альгвазилы дурные - Эрмандада. Потому и подобраться сумели. Да и
незачем им подбираться было, тут, поди, и ждали, в теньке черном.
- Руки, говорю!
А много же их! Не пожадничал дон Фонсека. Не пожадничал - и девку не пожалел.
Выходит, и сейчас я на него сработал? Все рассчитал сеньор архидьякон - не ошибся.
...Или не он - кто другой озаботился? Да только что теперь гадать?
Даже не почувствовал я, когда в живот ударили - от души, яблоком меча. Не
поморщился, когда руки за спину завернули.
- Ну, значит, конец тебе, Бланко! Понял, да? А чего ж тут не понять-то?
А когда связали руки
Да по камню потащили,
Еле-еле не заплакал -
Жалко стало, аж до боли.
Не себя, со мной все ясно.
Раз убил - иди на плаху.
Остальных - кого не спас я
От огня на Кемадеро
И за море не доставил,
И каленного идальго
Жалко тоже - пропадет ведь!
И лобастую девчонку,
Что поверила пикаро,
Будто рыцарь он из сказки.
И Костансу - вот ведь притча!
Не ошиблась - угадала.
Ведь не шлюху я зарезал,
А удачу погубил!
Часть четвертая.
СОЖЖЕННАЯ ЗЕМЛЯ
ЛОА
Краски брошены, забыты.
Цвета нет - и света нету.
Черноту забыла темень,
Желтый блеск забыло солнце.
Даже угли, догорая,
Потеряли отсвет красный.
Ничего - лишь контур тени,
Не заполненный пространством.
Смерть приходит - гаснут краски,
Смерть приходит - блекнут тени.
Только слышно сарабанду,
Этот танец запредельный,
Под который на костер шли,
Под который умирали.
И лишь отсветом далеким,
Незаметным и неслышным,
Вдалеке, на кромке мира:
"Ave! Ave, Milagrossa!"
Песнь прощания? Надежды?
Не понять. Лишь мгла сырая.
Сарабанда!
ХОРНАДА XXXI
О том, как Хосе-сапожник играл на мандуррии
Поглядел я в потолок серый, трещинами покрытый - да как удивился. Не потолку,
понятно, - каким ему еще в Касе быть? Себе удивился - до изумления полного.
Ведь чего я думал? Думал - от злости свихнусь, на стенку каменную полезу. Смерть для
меня, чтобы стены вокруг да окошки с решетками. А ежели стены и окошки не просто так,
за пирог, на рынке украденный, а и в самом деле - смерть?
А вместо этого - такое спокойствие накатило, что даже подивиться поначалу сил не
было. Только когда утром глаза продрал - не сам, стражник разбудил, - тогда и удивляться
стал.
Еще тогда, возле Башни, что-то непонятное началось. Веревками вяжут - а у меня глаза
слипаются. По улицам волокут - сплю на ходу. Даже не помню толком, как в селде
оказался. Нащупал лежак (четыре ножки да две доски, задницами отполированные),
бухнулся - и провалился.
И утром - тоже. Лежу, руки за голову закинул, в потолок серый пялюсь. И хорошо так,
покойно - будто в кантон Ури попал.
Лишь попозже сообразил, когда уже обед притащили. Ковырнул ложкой дрянь
вонючую в миске оловянной - да и понял, отчего таким деревянным сделался. Просто все,
до полнейшей невозможности просто! Ведь чего люди боятся? Неизвестности они боятся.
Поймают не поймают, повесят не повесят, чего завтра будет, опять же. И мне все месяцы
последние поволноваться довелось, а уж как в Севилью вернулся, так и вообще чехардой
все пошло.
А тут, под потолком треснутым, - ясность полная.
Уже не ловят - поймали, уже не может быть, а точно - вздернут.
Так чего волноваться-то?
Тем более топтал я уже эшафот - было. Так что и здесь ничем меня не удивишь. Жалко,
конечно, но что поделаешь? Одним днем живет пикаро - последним, вот денек этот,
видать, и настал для меня, Начо Белого. И на допросах угрем вертеться да под плетью
вопить не надо - на горячем взяли, на трупе теплом. В общем, доживай времечко, пикаро,
сколько бы ни осталось - твое все! В потолок поплевывай, девок вспоминай, какие в
жизни встретились, друзей-приятелей вспоминай.
Хорошо!
Да только хватило меня как раз до вечера. До того, как колокол где-то вдалеке ударил.
Не на Хиральде - далеко отсюда Хиральда, у Клементия Святого, где сестры-монахини
скучают. Ударил колокол раз, другой...
И словно проснулся я. Или не я даже, внутри будто кто-то. То ли в башке, то ли опять
же в печенке. Проснулся, меня толкнул.
...Четыре стены, дверь железом обитая, "глазок", решетка на окне, лежак колченогий,
горшок вонючий в углу. Вроде бы все, как и следует.
Подошел я к стеночке, пальцем по камню холодному провел.
Ох, и дурень ты, Начо! Ну, распоследний совсем! Да все не так здесь - от двери до
потолка. До пола даже.
И вот тут и забрало меня - по-настоящему. До селезенки самой.
Или я Касу севильскую не помню? Забудешь такое, как же! Яма черная, звон
кандальный, вонь повсюду, на каждом лежаке - чуть ли не по трое горемык толкаются.
Вверху, над подвалом, чуток получше, но все равно - по трое, по четверо в селде. Да и
не попадешь туда, ежели стражника полудюжиной реалов не ублажишь.
А я где, позвольте спросить?
Даже не "где" - об этом и потом мозгой пошевелить можно. Цепи - цепи куда
подевались? Или вчера я в Севилью попал? Ведь кто есть Начо Бланко? Убийца он, Начо
Бланко! А убийцу первым делом в железо куют: ручные кандалы, ножные, да еще цепь
вокруг пояса. А как же по-другому?
Это раз...
Прошелся я вновь по селде, огляделся, словно впервые увидел, на окошко покосился
(высоко, не подтянуться даже). Одиночка! Так ведь нет в севильской Касе одиночек!
Это, значит, два.
А потом как пошло одно за другим - пальцы не успевал загибать. День сижу, а никуд
...Закладка в соц.сетях
