Жанр: Фантастика
Ола
... Нет для рыцаря преграды,
Так пройдем между мгновений,
Как меж каплями дождя!"
Ответить я смог только за порогом. На лестнице. Узнал я ее - от дверей ее сиятельства
лестница эта вела. Значит, впереди дверь потайная, а там коридор знакомый...
- Не стоит бежать, Начо! - молвил Дон Саладо, мою руку придерживая. - Ибо когда
Господь наш творил время, то поистине он сотворил его достаточно.
Легко сказать! Да и не до времени мне сейчас было. Первая мысль - про дверь в
коридоре. Заперта ли? Вторая - про окошко в моей комнате.
...В какой стороне двора конюшня находится, я еще в первый день приметил.
Повезло! И потайная дверь открытой оказалась, и та, что в коридор ведет...
Только когда мы у входных дверей оказались, остановился я - дух перевести.
И здесь то же! Стоят слуги, не моргают, кто с подносом, кто сам по себе. И тихо всюду
- муху услышать можно. Но и мухи не летают.
- Однако же, Начо, - озабоченно молвил мой идальго, - разумно будет найти мой
славный меч и щит, да и доспех тоже.
Хлопнул я себя по лбу, оглянулся. Всюду королевство сонное, как в той сказке про
инфанту, что сто лет в постели дрыхла. Да только как бы принц не пожаловал! Тут и меч
пригодится.
Да вот они, железяки! На стенах висят, как и положено. И мечи, и прочее всякое.
Снял я со стены первый попавшийся меч вместе с ножнами (много их там было!),
кинул Дону Саладо, подобрал себе дагу по руке, ухватил шлем, что на палке резной
красовался.
С доспехом попотеть пришлось. Взял я один, взвалил на плечо. Хорошо хоть не
полный, верх только.
И - ходу!
А на дворе - тьма. А на дворе - собаки всюду. Тоже каменные. Одна мордой в траву
тычет, вторая на луну оскалилась.
- Не восхотел я, Начо, колдовству черному потакать, - молвил Дон Саладо, шлем на
голове своей ушастой пристраивая. - А посему не пошел я в ворота отверстые, но
приметил милостью Господа нашего и Девы Святой некую тропку, что влево вела, как бы
заворачивая. Или не тропку даже, а вроде как света луч. И почуяло сердце мое, что на
верном я пути...
Хлопнул я его по плечу, помотал головой, все еще не веря.
- И подумал я, что такой же тропой, по тому же лучу светлому, прошел в давние годы
сеньор Гарет, именовавший себя Бомейном...
Ну, рыцарь!
А в конюшню зашли - упало сердце. Вроде и Куло мой на месте, и мешок тут же - у
стены свален, и конек рыцарский. Только каменные все. Глаза неподвижные, страшные.
Взвалил я свой мешок на плечо да не удержался - Куло, Задницу вредную, по холке
потрепал.
Дрогнула шкура под рукой, потеплела. Поднял осел мой голову...
Вот даже как? Ай, славно!
Выбрал я двух красавцев гривастых, по шеям похлопал, подождал, пока ожили. И о
коньке Дона Саладо не забыл - пригодится вещи возить...
- Должно ли нам делать сие? - смущенно проговорил идальго. - Ибо кони эти отнюдь
не наши.
- Наши! - хмыкнул я. - Потому как - трофеи. Рыцарские!
А сам уже седло несу - самое лучшее отыскал.
Только за воротами, когда свежий ветер подул и деревья листьями зашумели, понял я,
что не сон это. Ущипнул себя за руку...
Ой!
- Хоть и много я видел дивного, Начо, - молвил между тем славный рыцарь Дон
Саладо, бороду-мочалку свою поглаживая, - однако же не решусь, пожалуй, никому
рассказывать в случае этом, потому как даже мне он весьма престранным кажется. Не
ведаю даже, можно ли считать сделанное нами подвигом...
Ничего я не ответил,
Оглянулся - топот сзади.
Не иначе принц явился,
И проснулся дом проклятый.
Только вижу - уши дыбом,
Мчит за нами мерзкий Куло,
Догоняет, шумно дышит,
Укоризненно косится,
Что, мол, бросили, не взяли.
Наклонился из седла я,
Потрепал его по холке
И простил в душе беднягу
За ослиный его норов
И за то, что познакомил
Нас он с рыцарем моим.
Часть третья.
СЕВИЛЬЯНА
ЛОА
Снова белого побольше!
Белой краски для Севильи -
Для паласьо мавританских,
Для домов в побелке свежей,
Для мечетей под крестами.
И немного голубого,
Чуть темнее, чем для неба, -
Это цвет Гвадалквивира,
Что вдоль вала Альменилья
Мимо города стремится -
Прямо к морю-океану.
А потом смешаем краски
Пестрой юбкою цыганской,
Яркой радугой горячей.
И - вперед под севильяну,
Под каштаны-кастаньеты,
Под лихой цыганский бубен.
Белый, синий, ярко-пестрый.
Севильяна!
ХОРНАДА XXI
О том, как славный рыцарь Дон Саладо пришелся ко двору
Однако же странное дело, Начо, - молвил Дон Саладо, отрезая себе новый кус ветчины.
- Сколько ни едем мы, но Севилья отчего-то остается справа от нас. Нет ли в этом некоего
колдовского умысла?
Прежде чем на такое ответствовать, я и сам к ветчине приложился. Есть хотелось до
невозможности - уже третий день подряд. С того часа, как мы гостеприимный кров его
сиятельства покинули. Бывает такое: просвистит мимо стрела, разрубит ятаган
мавританский шапку - и превращается живот в пропасть бездонную.
Закусывали мы прямо на пригорочке под высоким пробковым дубом. Хорошее
местечко, тенистое. И вид на славный город Севилью отсюда - лучше не придумаешь. Вот
Гвадалквивир темно-синий, вот и мост Тринадцати Лодок, что в Триану ведет, а там и
Башня Золотая, Алькасар которая. А над крышами красными, черепичными - ХиральдаВеликанша
крестом золотым светит. И все это - справа, как и было сказано. Дожевал я
ветчину, винца хлебнул да и задумался. По поводу умысла колдовского. То есть не
колдовского, конечно.
- А не съездить ли нам, рыцарь, сперва в иное место? - заметил я, ХиральдойВеликаншей
любуясь. - Ну, в самом деле, что делать странствующему идальго в Севилье?
- Гм-м... И вправду. Однако же, помню, в Севилью спешил ты, Начо.
И сейчас спешу. Да что делать, ежели спешу я в два места одновременно? Это вроде
как если моему Куло две связки сена показать. Одну справа, другую - слева. Не иначе с
голоду, бедняга, околеет! Да только такое лишь в байках бывает. И Куло мой сена
выберет, и я чего-то решу. То есть решил уже. Подождет Севилья. Тем более невелик крюк
- день всего.
- Захотелось мне, сеньор, воздухом морским подышать, - пояснил я, с бока на спину
переваливаясь.
...Ударило солнце в глаза. Ой, приятно! Особливо после того подвала проклятого.
- Способствует это, ваша милость. И прибой послушать - тоже страсть как хорошо!
- Гм-м...
Задумался мой рыцарь, мочалку свою трепать принялся.
- Но должно ли нам пребывать в постыдной праздности, Начо? Разве не ждут тебя и
меня славные подвиги? Или там, куда мы направляемся, присутствуют некие злые
великаны?
- Это сколько угодно, - зевая во весь рот, откликнулся я. - Только не злые они - добрые.
Ежели не с похмелья, конечно.
Про похмелье я не зря помянул. После всего хотелось не винца кислого выпить, а по
меньшей мере агвардиенте сарацинской. Да не просто так, а в компании доброй, да с
куражом, да с пляскою. Но только не плясать мне пока - ни севильяну, ни сарабанду с
кастаньетами. Вот съезжу к морю, потом в Севилью заверну, тогда уж...
Впрочем, близко уже это "тогда уж". Одно непонятно: куда рыцаря моего калечного
деть? Напоить да спать уложить? А если проспится и за подвигами поедет? Жалко будет,
ежели прибьют его, беднягу! Ведь Андалузия - это не Алькудийские поля. Здесь Коста,
тут сперва нож в брюхо всадят, а после об имени спрашивают.
Погладил я дагу - ту, что со стены в замке снял. Хороша, лучше моей прежней! И
насечка серебряная, и клинок огнем на солнце горит.
Кстати!
- А не продать ли нам, рыцарь, те латы, что мы из дома сеньора маркиза прихватили?
Странные они какие-то, и на латы не похожи.
И вправду не похожи. Схватил я тогда первое, что под руку попало. А после разглядел -
и подивился. Сверху бархат синий, по бархату заклепки позолоченные рядами ровными
идут. Не латы - корсаж женский. Зато дорогие. Продать такое - год жить можно.
- Продать? Что ты говоришь, Начо!
Встал Дон Саладо, тряпку откинул, в которую я латы эти замотал, дабы народ глаза не
пялил. Шлем я тоже спрятал, а на Дона Саладо шляпу надел - ту, что на нем и была. Так
что никто нам не удивлялся. Едет себе почтенный сеньор из хорошего дома, и слуга при
нем, и конь заводной. Увидят нас - сразу шапки ломать начинают. За двадцать шагов.
- Поелику ты эскудеро, Начо, а стало быть, рыцарь будущий, должно тебе в делах этих
разбираться. Сей доспех поистине прекрасен и удобен, ибо это не что иное, как
миланская бригантина...
- Помилосердствуйте! - вздохнул я, но дядьку уже не остановить было.
Дорвался!
- Носят же такой доспех стрелки конные, и пехотинцы тоже, ибо легок он и прочен.
Состоит же бригантина из блях стальных, подобно черепице друг на друга наложенных,
сверху же, как видишь, обшита бархатом. Зашнуровывается доспех сей спереди и поясом
прихватывается...
Застонал я, прикидывая, не заткнуть ли уши. Сюда бы толстячка нашего, ему такое
любо. А по мне, железяка - и железяка.
- Шлем же, нам доставшийся, поистине превосходен, ибо это не что иное, как бацинет
доброй работы. Меч же...
Спаси меня, Дева Святая!
- ...поясным называется, славной работы мастеров из Бордо. А посему смущение меня
не оставляет, Начо. Хоть и взяли мы трофеи эти вроде бы как в бою, однако же не по
правилам этот бой велся...
- Это уж точно, - согласился я, травинку срывая. - Какие уж тут правила, рыцарь!
...Все эти дни пытался я не думать о том, что пережить довелось. Не думать, не
вспоминать. В первой же церкви свечей наставил - на полных два реала свечей. Думал,
полегчает, да только где там! Закрою глаза - и снова огонь холодный плещет.
- Ну их всех, сеньор, - вздохнул я, дожевывая травинку (кислая-кислая попалась!). -
Лучше вы мне про великанов чего расскажите.
Великанов мы под вечер встретили - там, где и ожидалось. Идет дорога между камней,
петляет, а камни громадные, всадника спрятать могут.
...И морем, морем пахнет. Здорово так!
- А добрый вечер вам, сеньоры! Или не туда вы заехали, такие хорошие?
Двое великанов спереди, двое сзади, остальные пока за камнями - ждут. И у всех штаны
широкие, пояса-агухеты с бляшками медными, серьги в ушах. И даги, само собой. Пока
что в ножнах.
Вскинулся мой идальго, к мечу потянулся. А я и ухом не повел.
- Пустое, рыцарь. Это они еще глаза после сиесты не продрали.
А великаны ближе подступают, один уже за повод коня моего схватил...
- Начо! Парни, да это же Бланко! Начо Бланко! Ага, продрали глаза-то!
Набежали со всех сторон, схватили, стащили с коня. И - кулаками по спине.
- Начо! Да мы ж тебя уже похоронить успели. Уже и свечку за упокой поставили!
За плечи схватили, затрясли - аж в башке зазвенело.
- Живой! Парни, живой! Ну, Бланко! А мы уже думали...
- Эй-эй, сеньоры великаны! - строго заметил Дон Саладо, брови хмуря. - Или желаете
вы нанести некий вред моему эскудеро?
- А как же! - в семь голосов отозвались великаны. - Всенепременно, ваша милость. Для
начала напоим вас двоих до смерти...
Обошлось. Напоили бы, конечно, да у парней вина почти уже не осталось. С полудня
они тут, за камнями, скучали, за дорогой следили. Так что по паре глотков нам всего и
досталось. Глотнули - и дальше поехали.
...Застава здесь, одна из трех, что на суше. У моря тоже сторожат, но не в засаде, а в
башнях каменных. Опасные тут места. С моря - мавры да пираты алжирские, и на земле
они же - вкупе с Эрмандадой Святой.
Вильнула дорога в последний раз, взбежала на бугор...
- Извольте видеть, рыцарь! - кивнул я, руку вперед протягивая. - Это, стало быть, море.
А это - Саара, тунцовые, ежели вы не против, промыслы.
Прищурился мой идальго, ладонью глаза от солнца закатного прикрыл. Я и сам
смотрел, не отрываясь. До самого горизонта - море. Прямо как то, что снилось, только без
барашков. Тихое оно сегодня. А на берегу - башни высокие камня темного (еще от мавров
остались), да сараи дощатые, да палатки, да пристань. И паруса у берега - не сосчитать.
Те, что в море-океан выходят, в Палосе швартуются. Кто в море Средиземное - в
Кадисе. А мы тут гнездо свили. Мы - Коста, Братство Береговое. Так что не только тунца
здесь ловят.
...Но и тунца тоже. Вон, сетями весь берег завесили!
- Не бывал я еще в этих местах, Начо, - заметил Дон Саладо, изрядно осмотревшись. -
Вижу, немало тут добрых кораблей, зреть которые весьма приятно. Однако же странно,
что нет на них ни флагов, ни вымпелов...
Я только хмыкнул. Это сколько угодно. Какой надо - такой и поднимем. Не жалко!
- И куда же поедем мы, Начо? - продолжал славный идальго в некотором раздумье.
- Как куда? - удивился я. - К пристани, понятное дело. Там нас и встретят, и винца
поднесут...
Встречал нас сам Калабриец - персоной собственной.
Крупная у него персона - сходни прогибаются. На башке, поверх лысины - платок
красный, за широким поясом - ятаган, черная борода - кудряшками. А в глазах бесенята
пляшут - веселые такие.
- Начо! Или не повесили тебя? Или веревки вздорожали?
Гаркнул - чаек ветром разнесло. Заржали кони, дернул мой Куло ушами. Ух, голосина!
- Или вздорожали, - согласился я, с коня спрыгивая. - А как тебя, Пабло, еще осьминоги
не съели, такого толстого?
Нет покоя альгвазилам,
Верной страже королевской.
Мавры прячутся по бухтам,
Магомеда слезно молят.
Генуэзские галеры
Дни и ночи беспрестанно
Ходят вдоль Ривьеры Горной.
Всем забота, всем не спится -
Калабриец вышел в море,
Толстый Пабло Калабриец.
Двинет бровью - и шебеки
Полетят вперед по волнам,
На борту - лихие парни,
Трюмы все добром набиты.
Что заказано - доставим,
Хоть из самой Палестины
Гроб Христа везти придется.
Мы - народ по сути мирный,
Только лучше нас не трогать
И не гневать Калабрийца,
Потому что рыбы в море,
Как и люди, любят жрать!
Отхлопали мы друг друга по плечам, позубоскалили вволю (я брюхо его безразмерное
помянул, он - масть мою белую). Отсмеялись. А потом Пабло серьезным таким сделался,
брови свои густые насупил.
- Ну, пойдем!
Сделал я ручкой Дону Саладо, дабы не волновался он, и по сходням потопал - на нашу
шебеку родную. Ее Калабриец особо любит, если сам в море идет - так только на ней.
Прошли на корму, спустились в его каюту.
- Ну, куда спрятал? Или не в штаны? Так снимай, чего ждешь?
А я и не улыбнулся даже. Кончились шутки. Развязал я пояс, вынул дату...
...Два способа есть, если в штанах чего-нибудь прячешь. Первый - ближе к поясу
зашить, второй - там, где штанины сходятся. У пояса лучше, потому как альгвазилы и
парни из Эрмандады второй способ хорошо выучили. Так что распорол я штаны как раз у
пупка, что требуется, достал.
- Оно?
- Оно и есть.
"Оно" - обрывок пергамента, маленький такой. А по пергаменту - буквочки с
циферками вперемешку чернилами несмываемыми. Это для пущей верности. Ежели,
скажем, я с моста в речку свалюсь да намокну.
Засопел Калабрией, достал окуляры, на нос надел. Мало кто таким Пабло Толстяка
видел. Потому как идут ему окуляры, словно козе седло. Но что поделаешь!
Долго читал, долго пальцами по буквам и цифрам водил. Наконец, выдохнул шумно,
спрятал пергамент в сундук кованый.
И ключ спрятал - за пояс.
- Или не молодцы мы с тобою, Бланко?
Вот и все, и говорить больше нечего. Потому что языком трепать в таверне можно. А
когда о делах - слова лишние только мешают.
...А если подумать! Ради этого пергамента с закорючками сотня парней головой
рисковала. Сам Калабриец с ними в Италию ходил. А потом уже - моя забота: на телеги
сгрузить, куда требуется, доставить. Ну, и вернуться - живым, с буквочками и циферками
за поясом.
Вот так дела наши делаются.
Молча.
Поглядели мы друг на друга, усмехнулся Толстяк, другой сундук, тот, что побольше,
открыл:
- Штаны себе подбери! Светишь задницей голой, ровно мавританка в гареме...
А я все думал, сейчас напиться или чуть погодя, уже в Севилье. Потому как одно дело
сделал, а второе - нет еще. Выходило, что до Севильи все же потерпеть придется. Ну а там
уж...
- Новостей много, Бланко, - проговорил Калабриец, тихо так, словно голос свой
зычный на берегу оставил. - Пошли на воздух - расскажу...
Хорошо на палубе! По воде рябь мелкая - ветерок вечерний нагнал, чайки чуть ли не
крыльями цепляют, и тихо-тихо так. Ребята, кроме вахтенных, конечно, на берегу, а тут
пусто, смолой пахнет.
Самое место, чтобы о море поговорить. О том, кто куда ходил, чего в трюме привез,
кому в чем удача вышла, кому, опять же, не повезло. И таких хватает: тут и стража
береговая, и алжирцы, а теперь еще и турки все чаще к берегам нашим заглядывают. Да и
венецианский лев озверел совсем - у всех островов галеры с галеасами стерегут, кого
поймают - сразу на рею.
Но все равно - живем. Живем, плаваем. Судьба у нас такая. По краешку жизнь идет, по
кромочке.
У меня и у самого было что рассказать, да только я молчал больше. Калабрийцу про
море интересно, что на берегу случилось - мое дело.
...Не только мое, конечно. Но это и до Севильи подождет, не прокиснет.
Рассказал Пабло Толстяк. Все, как есть и как было. Рассказал, вздохнул, брюхом своим
безразмерным колыхнул:
- Или не знаешь ты, Бланко, что в Швейцарии есть такой кантон - Ури?
- Или не знаю, - согласился я. - Да не беда, дорогу найду. Чего туда повезем?
Поглядел на меня Калабриец - странно так поглядел.
- Или не повезем, Начо. Был я в Ури в запрошлом годе и, знаешь, домик прикупил.
Горы там, красиво очень. И не сунется никто, герцог австрийский попытался - так ему все
зубы пересчитали. Тихо в Ури...
Только и смог я, что моргнуть. Домик?!
- Тебе сколько лет, Начо? Двадцать? Я мне уже пятьдесят скоро стукнет. То-то!
- Да ты чего, Калабриец? - поразился я. - На покой собрался, что ли? Так ведь с тоски
пропадешь в Швейцарии этой. Волком завоешь на третий день!
Зря я, конечно, голос повышал. Потому как не всерьез Калабриец про домик этот
сказал. Знаю я - не бросит он наше ремесло. Так и помрет в море.
Долго молчал Пабло Толстяк, на чаек поглядывал, на берег близкий. Наконец дернул
плечом:
- Или не соплей зеленой я в море вышел, Начо? Или не знает меня каждая рыба от
Кадиса до Измира? Только вот что я тебе скажу, а ты уши растопырь да слушай. Дело
наше - верное да правильное; надо по морю ходить, мы и ходим. Да только кончается все,
Начо. Скоро не нужны мы станем, совсем не нужны. Кто сейчас по морю все больше
ходит? Пираты да вояки, а честному контрабандисту и податься скоро некуда станет.
Кастилия флот строит, и Арагон строит, а туркам и алжирцам уже и строить не нужно -
все море в галерах. Так что вроде как между молотом и наковальней мы. Хочешь жить -
иди в пираты, а это дело, скажу тебе, Начо, паскудное, паскудней некуда. А товары сейчас
все больше королевские корабли возить начали. Дороже, да риску меньше. Так что не
шутил я про Ури. Вот не станет Калабрийца, и Берега прежнего не станет. Мы, Начо,
вроде как рыцари. Им теперь делать нечего, и нам скоро на покой. Только покой у нас,
сам знаешь - петля да плаха!..
Хотел я возразить, поспорить даже. Это же надо, чтобы Пабло Калабриец (Калабриец!)
такие речи вел! Но только смолчал я, потому как рыцаря моего калечного, Дона Саладо,
вспомнил. Тот тоже верит, что по сей день идальго благородные по дорогам разъезжают,
инфант прекрасных вызволять спешат...
Дона Саладо я на берегу нашел. Да и искать особо не пришлось. Вот костер горит, тьму
ночную разгоняет, вот парни вокруг. Большая толпа собралась! И мой рыцарь посередине,
на сложенных сетях рыбацких восседает. И ведь что интересно? Обычно, когда наши с
Берега вот так собираются, то шуметь начинают, аж в Севилье слышно. А тут тихо как-то.
Всего один и говорит.
- ...И вижу я, сеньоры, что опускается подъемный мост в замке том, и ворота
раскрываются. В воротах же стоит страшный великан ростом с сосну корабельную. А на
великане том шлем стальной, и латы стальные в насечке золотой. И говорю я доблестному
эскудеро своему: "Видишь, Начо? Настало время для славного подвига!"
Присел я в сторонке, дабы не мешать. Уж больно горячо идальго мой рассказывал. От
души. Мочалку свою вперед выставил, руками разводит - для пущей убедительности.
- ...А великан тот пасть свою раскрывает, клыками желтыми светит. Я, говорит,
император Трапезундский, и настало мне самое время пообедать. А вот и обед мой - из
двух блюд...
Протиснулся я ближе, чтобы про императора Трапезундского ни слова не пропустить.
Ведь не ошибся мой идальго - по крайней мере, насчет обеда.
Узнали меня. Узнали, в бок толкнули:
- Ну и дядьку ты привез, Начо! Силен дядька!
- ...И отвечает ему мой славный эскудеро: "Не достоин ты, чудище, с рыцарем моим
меч свой скрестить. А отведай-ка сперва моей даги!"
Понял я - не пропадет Дон Саладо. Любят ребята байки слушать. А где еще такого
рассказчика встретишь? А мне опять - шепотом, на самое ушко:
- Ты, Начо, дядьку этого здесь оставь, ясно? Пусть тут поживет, веселее с ним будет!
Ветер с моря, солью пахнет, Угли красные мерцают, А над нами - звезд без счету,
Словно жемчуг кто рассыпал.
Будто в сказку мы попали,
А ведь точно - прямо в сказку,
Где идальго благородный,
Сто чудовищ поразивший,
Отдыхает после боя.
Только грустно стало что-то.
Позавидовал я даже
Сухорукому идальго.
Его сказка - бой смертельный
За прекрасную принцессу,
За Христову веру нашу,
За Кастилию родную.
У меня другая сказка.
Эту сказку не расскажешь
У вечернего костра.
ХОРНАДА XXII
О том, как меня продали за пять эскудо
Чего можно услышать на площади Барабан, особливо ежели ближе к вечеру? Да чего
угодно там услыхать можно: и про цены на селедку, и про то, что суд Страшный завтра
после полудня наступит. Место тут такое.
...Места знать надо! Без этого в Севилье и шагу не ступишь.
Оглянулся я, на цыпочки даже привстал. Все, как есть, знакомо. Прямо перед носом
Альменилья - вал-гора, за которым Гвадалквивир плещет, справа крыши черепичные, там
Речные улицы, где лодочники живут, еще правее - тоже крыши, но уже с флюгерами -
квартал Ярмарок. А сзади две улочки - Сапожная и Аббатская, там мастера всякие
обитают, молотками стучат.
- Эй, красивый, кинь мараведи, все, как есть, скажу, что было, чего будет...
Ну конечно! Юбка до земли, пестрые ленты по плечам. Цыганка!
Отвечать не стал, разглядывать ее - тоже. Только кошель рукой прихватил - для
верности. Всякий народ тут топчется. Приезжие в основном, потому как мост в Триану
рядом и пристань с лодками - рядом...
На лодке я сюда и приплыл, потому как через Триану или, допустим, через Хересские
ворота пробираться мне никак не хотелось. А от пристани, через ворота Трианские, хоть
мавританское войско проводи, ежели днем, конечно. Стража там стоит, но больше для
виду, потому что всякие приезжие валом валят. А денежки с них не тут берут, а прямо на
рынке. И еще хотелось на Севилью полюбоваться. Давно ее, красавицу, летом не видел. В
последние годы я тут только зимую, а зимой - не тот замес, вид не тот. То ли дело сейчас!
Подплываешь - и крест сверкающий над Хиральдой видишь. Чуть ближе - Башня Золотая
показалась, потом кресты над монастырями - слева Кувас и Святой Клементий, справа -
Мария Пещерная, что за рекой. Смотришь - вспоминаешь.
...Есть чего! Вот, например, Кувас и Святой Клементий. Рядом монастыри, но Кувас -
для святых сестер, а Клементий, напротив, для братьев. Еще сопляком слышал я, что
между ними ход подземный имеется. С двух сторон братья-сестры копали, а монахини из
Клементия все одно больше вырыли.
Ну, это, положим, байки. Да зачем ход, если в сад, где сестры гуляют, через стену
перемахнуть можно? Была там сестра Агата, молоденькая совсем, ее отец-зверюга
насильно в монастырь отдал...
Да-а!..
Тряхнул я башкой, дабы мысли всякие не слишком мешали, и вновь оглядываться стал.
Оглядываться - и прислушиваться. Ведь я чего первым делом на Барабан этот завернул?
Само собой, новости узнать. Но только новости все какие-то старые. Ее Высочество из
Барселоны отбыли, к нам в Севилью скоро пожалуют, под Гранадой вроде как перемирие,
а сельдь подорожала - вместе с солью. Когда ж такое было, чтобы летом сельдь дорожала?
Ну, про сельдь и про все прочее я и так слыхал. Ясное дело, день не ярмарочный, вот и
новости не свежие.
...Что за притча? Вроде как цыганка эта, в юбке пестрой, опять рядом? Оглянулся -
нету. За кошелек - есть кошелек. Никак померещилось?
А тут и колокол церковный ударил, не иначе, у того самого Святого Клементия.
Поглядел я на солнышко - уходит солнышко, уже за Хиральду спряталось. Вроде как пора
мне...
- Жители славного города Севильи! Жители славного города Севильи!..
Ну, вот и новости. Глашатай - и даже, кажется, знакомый. Не тот ли, что в Касалье
глотку драл?
- Слушайте и не говорите, что не слышали! Слушайте, жители славного города
Севильи!..
Отчего же не послушать? Обернулись, носы вперед выставили, уши распушили. А
глашатай орет-старается:
- Его светлость дон Аугустино Перен, королевский ассистент города Севильи, до
ведома вашего доводит. С сего дня награда за голову вора и разбойника Игнасио Гевара,
именуемого также Бланко, повышена до пяти эскудо. А приметы оного Гевары такие
будут: волосом бел, ростом ни высок, ни мал, плечи широкие...
Вот тебе, пикаро, и Хуанов день! Втянул я башку свою белую в плечи широкие - да
прочь пошел, пока добрые севильянцы на глашатая смотрят, а не по сторонам. Хорошо,
что на мне шляпа да плащ до пят.
- ...А разыскивается оный Гевара за воровство морское да за измену преступную
государыне нашей Изабелле...
Только тогда и оглянулся, когда площадь позади осталась. Стоят жители славного
города Севильи, на глашатая-петуха уставились, а сами небось эскудо уже подсчитывают.
И кто же, скажите на милость, мне так удружил? Воровство морское - петля верная, а
измена если - колесование, не иначе.
Узнал новости, называется! И ведь самое обидное, нельзя из города ноги сделать. Вопервых,
вечер потому что, ворота запирают. А во-вторых, дела. Ради дел этих проклятых я
сюда и пожаловал.
...И вроде снова цыганка - из-за угла выглядывает. Тьфу, притча! Чего это я волнуюсь,
цыгане с цыганками здесь на каждом шагу. И не до них мне теперь.
Но - ничего. Главное, места знать надо. Вот сейчас с Аббатской улицы на Сапожную
перейдем, Байонскую сзади остав
...Закладка в соц.сетях
