Жанр: Фантастика
Ола
...аем, рыцарь...
Отошел я от окошка, пальцами прищелкнул. Годится!
- Я поеду, а вы тут покуда побудьте. Если пришлю я вам письмецо, то не читайте даже -
на подпись поглядите. Подпишусь "Бланко" - значит, в порядке все, можете к маркизу
ехать. А уж если "Гевара" - уносите ноги.
- Постой, постой, Начо! - Дон Саладо даже подскочил. - А ты?
Усмехнулся я, на героя моего каленного поглядел.
- Да я-то выберусь. Я - пикаро.
Не пускал меня мой рыцарь,
Зашумел, за меч схватился,
За дурную железяку,
В бой готовый устремиться,
Поразить врагов коварных,
Что в засаде ждут героя.
Только меч его забрал я
И коня его стреножил,
Комнатушку прочно запер,
А хозяину поведал,
Что буянить друг мой начал,
Потому как выпил много, -
Надо дать ему проспаться.
За воротами уж слышу:
"Начо! Начо!" - из окошка
Борода торчит - мочалка.
Почему-то страшно стало,
Словно вправду к людоедам
Или к злобным великанам
Повезет меня мой Куло.
Вот уж, право, незадача!
ХОРНАДА XIII
О том, каков бывает гостеприимство у маркизов
- Так что вали, парень, отсюда! Письмецо давай, а сам проваливай!
- А вот сейчас, - с самым наглым видом ответствовал я, письмецо барынькино пряча. -
Сказано: в собственные руки, значит, в эти самые руки и отдам. В собственные.
Ну, никак не хотели меня в дом пускать! Видать, рожа моя привратнику здешнему не
понравилась. Даже подмогу кликнул. Здоровые ребята, да и привратник тоже - не
заморыш. А рожи-то, рожи! Чистые мавры!
...А богатый дом, даже снаружи видать. И сад вокруг, и забор с башенками. Дом тоже с
башенками - мавританский, старый очень. Жил тут какой-нибудь эмир, может, даже
Абенгальб.
Тот самый.
Эмира-то уже нет, а вот мавры остались (самые настоящие, хорошо, если крещеные).
Не пускают. Да я тоже уперся - иначе как маркизу письмо не отдам. И все!
А не пустят - уйду. И гори оно все вместе с моими эскудо!
А мавры ряхи свои кривят, переглядываются.
- Лично в руки, говоришь? Его сиятельству, говоришь? Ну, заходи, заходи, если
смелый!
Нехорошо так сказал, с намеком вроде. Словно тут и вправду людоед живет, а людоеду
тому самое время обедать пришло.
Ладно, чего уж тут!
Зашел.
Сначала по лестнице вели - вверх, потом по галерее, затем по комнатам каким-то,
потом снова по лестнице, но уже вниз. Головой вертеть не стал - не деревенщина какаянибудь.
Зато искоса поглядывал, да не просто, а со вниманием. Во-первых, пригодится,
ежели удирать придется - от людоеда, к примеру. А во-вторых, интересно, как маркизы
живут. У графов бывал, даже к герцогу одному заглянул как-то (в Италии, правда), а вот к
маркизам еще не захаживал.
Да, богатый дом, нечего сказать. Каждая комната чуть ли не шелком обита, гобелены
всюду, мебель дерева темного. Ну, богатый - это понятно, только вот странное дело - все
двери, через которые проходить пришлось, - с замками. А не с замками, то с засовами.
Или они тут друг от друга запираются?
А вот еще двери - тоже с замком. Ну, дела!
Слуга, что меня вел, двери те отворил - не обе створки, понятно, одну, потому как
птица я невеликая. Отворил - знак мне сделал: жди, мол. А сам - за дверь.
Жду. Жду и по сторонам поглядываю. Странное дело, за дверью вроде как птицы
поют?
А как слуга вернулся да мне кивнул, чтобы, значит, шел я дальше, все и разъяснилось.
За дверью-то сад оказался. Только не сад - садик, маленький такой, меж четырех стен.
Оттого и птички пели. Красивый садик! Посреди - фонтан мрамора белого, водичка,
самой собой, струится-плещет, чуть дальше два льва, тоже мраморные, на меня
облизываются.
А у фонтана - кресло. Вот туда меня и подвели. Слуга - не тот, что меня привел, другой
- толстый, мордатый, над креслом склонился:
- Письмо, ваше сиятельство!
- Буль...
То есть как это "буль"?
- Буль! Буль-буль!
Точно, "буль". И не вода булькает, а именно "буль" - словами. И не из фонтана, а из
кресла.
- Ваше сиятельство...
- Буль-буль!
Оторопел я вначале - не каждый день такое услышать можно. А после и понял. Сидит в
кресле дядька чернобородый, весь в черном бархате. Шляпа тоже черная, на шляпе -
жемчужина чуть не с мой кулак. Сидит - булькает. А глаза - веселые-веселые. А щечки
розовые-розовые!
- Буль-буль! Буль-буль!
- Ну так чего, парень? - это мне слуга, шепотом. - Отдавай письмо. Хотел лично в руки
- вот тебе и руки!
- Буль!
Сглотнул я, Деву Святую мысленно помянул, письмо достал.
...Теперь ясно, почему его сиятельство Федерико Гарсиласио де Кордова днем никуда
носа не кажет. Занят потому что - булькает.
Взял он письмецо (а на руке перчатка - тоже черная), в пальцах повертел, распечатал...
- Буль-буль-буль!
...в воздухе письмецом помахал.
- Буль!
А слуги уже ухмыляются да перемигиваются - по моему, понятно, адресу. Мол, хотел
повидать его сиятельство - так и повидал. А хочешь свои два эскудо просить - проси, тебе
в ответ побулькают...
И смех и грех. Ну, барынька и удружила. Через всю Андалузию ехать, чтобы бульканье
послушать. Хорошо еще, не кваканье!
...И что рыцаря моего калечного тут не ждут - тоже хорошо. Даже очень! А насчет
маркиза - ошибся сеньор лисенсиат. Не старше сорока маркиз, так что, видать, это другой
де Кордова старому королю Хуану служил.
Да и какой из этого "буль-буль" служака!
- От кого письмо? Даже вздрогнул я.
Обернулся - туда, где львы мраморные.
В темном шелке, в длинном платье,
Серебром тяжелым шитом,
С пестрым веером огромным,
Крепко сжатым в тонких пальцах,
На меня она смотрела
Без улыбки и без гнева -
Равнодушно, как на мрамор
Или просто - на собаку,
Что случайно забежала.
Лишь на дне очей зеленых
Под высокими бровями
Что-то странное плескалось,
Только что - не разобрать...
...Высокая, худая, длинноносая, длиннорукая.
- От кого письмо?
Спокойно так повторила, равнодушно - словно и вправду с собачкой разговаривала.
- Его сиятельству письмо, - ответил я, чуть головой дернув вместо поклона. - Маркизу
де Кордова. Лично в руки, стало быть. Ему.
...Не ей, в смысле. Мы - тоже гордые.
Поглядела, губы тонкие поджала, ко мне шагнула - резко так, словно из чьих-то рук
невидимых вырывалась.
Сколь же ей лет? Тридцать - точно будет, но уж никак не больше. Или больше?
- Я - маркиза де Кордова. Говорите!
Моргнул я только. Все не так, все толстячок перепутал! Маркиз - все ясно с маркизом,
да и ее сиятельство совсем другая. И лет ей поменьше, чем сеньор лисенсиат думал - раза
в два, и уж точно - не прекраснейшая! Острая вся какая-то, резкая.
И глаза зеленые. Злые глаза!
Однако делать нечего - рассказал. Все, как было.
Слушала, веером по пальцам постукивала, губами чуть подергивала - словно ругаться
собиралась. А как я закончил, задумалась, веер сжала...
- Деньги вам заплатят.
И на том спасибо. Теперь и поклониться можно.
- Пойдемте... Адонис, возьмите веер! Какой еще Адонис? Может, собачка?
Нет, не собачка. Соткался из-за льва мраморного худосочный сеньор в балахоне с
разводами желтыми (такое сейчас в Генуе носят, неудобно - страх) и в желтом же
колпаке, поклонился, изобразил усердие, веер подхватил. Думал я - зубами возьмет.
Обошлось, но вид у него - точно собачий. Имя, впрочем, тоже.
...Но не слуга. Слугу сразу узнать можно. И одет богато, и перстни на пальцах.
- О-о-о-о-о-о-о-о! О, Галатея! О, не оставляйте меня, Галатея!
И глазами томными - на маркизу. Та, впрочем, и ухом не повела, ко мне повернулась:
- Да пойдемте же!
А я так и не понял, обругал этот Адонис ее сиятельство - или похвалил?
- Алонсо Торибио-и-Ампуэро-и-Кихада... Нет, не слышала.
На этот раз разговаривать в комнате довелось. Мрачной такой, темной тканью обитой.
И окошко маленькое, словно бойница. Вот ведь диво! Бывал я в домах у сиятельств всяких,
даже у светлостей бывал (у того самого герцога итальянского). Так там у каждой дамы -
комната с эстрадо , с коврами да с подушками. А тут словно узилище какое.
- Род моего мужа в свойстве с Ампуэро, но те живут в Леоне, а этот сеньор, вы
говорите, из Эстремадуры...
Ее сиятельство изволили в кресле восседать, мне же скамейка досталась. Но все-таки
усадила! Это мне понравилось даже. И что на "вы" - тоже понравилось.
- Сеньора Брантес-и-Энрикес наша дальняя родственница. Она - человек добрый,
наверно, и в самом деле пожалела этого рыцаря...
Замолчала, куда-то вверх поглядела.
- Но в любом случае мы, само собой, поможем. Не по-христиански бросать человека на
дороге, тем более защитника нашей Кастилии... Да, конечно.
Нельзя сказать, чтобы сомнения мои совсем развеялись. Но все же поменьше стали.
Кажется, барынька в маске и в самом деле думала моему Дону Саладо пособить. Бывает
же иногда, чтобы без подлости обошлось!
Редко, правда...
- У нас есть хорошие лекари, в том числе по душевным болезням. Увы... Вы же видели
моего мужа.
Ап!
Кивнул я, с ее сиятельством соглашаясь, а сам глаза незаметненько опустил. Взгляд
чтобы не выдал.
Зря ее сиятельство меня за собачку принимает. Впрочем, собаки - они тоже умные.
По каким таким душевным болезням лекарь? Ведь я ни о чем подобном и не говорил!
Про руку сухую сказал, про то, как бомбарду разорвало, сказал...
А я чуть было Галатее этой не поверил!
Знает. Все знает!
Эх, зря я сюда сунулся!
- Так где, вы говорите, Игнасио, оставили сеньора Кихада?
Как же! Ничего такого я как раз и не говорил. ...И не скажу. Теперь уж точно.
- В Севилье он меня ждать будет, - сообщил я, глаза влево скашивая. - В Триане, на
улице Альтосано. Ну, знаете, той, что от деревянного моста, который на тринадцати
лодках, идет. Рыцарь этот, ваше сиятельство, человек страх как скромный, обузой быть не
желает, потому и к вам ехать не хочет. Но ежели хотите, я его уговорю. Прямо сейчас туда
отправлюсь.
И ищи ветра в поле!
- Нет. Его и так найдут. А вы пока здесь побудете. Твердо так сказала - и в глаза мне
поглядела. Понял - не выпустят.
Всем хороша комната оказалась - та, куда меня поместили. И окно большое, и кровать
широкая. Мягкая кровать! Только засов на дверях не изнутри, а снаружи.
Плотник перепутал - не иначе спьяну мастерил.
Запирать все же не стали. Гуляй по коридору да в другие комнаты заглядывай. Правда,
все комнаты запертыми были. И не на засов - на ключ. А из коридора хода нет - тоже
заперто. Прошелся я взад-вперед, послушал. И почудилось мне, что за одной из дверей
вроде как шевелится кто-то. Прислушался, ухо к двери приложил. Точно!
Ну что же, теперь можно и губы приложить. К замочной скважине.
- Сеньор, а сеньор! Шевельнулось, замерло.
- Сеньо-о-ор!
Нет, не отвечает сеньор! Или сеньора. А может, они тут собаку заперли? С них
станется!
Осталось одно - на подоконник забраться и в окошко смотреть. Тем более второй этаж,
далеко видно.
А виден был из окошка сад - тот, что дом окружает. Густой такой сад, схорониться
легко - если искать станут. А что? Окошко широкое, решеток нет, вниз слезть - раз
плюнуть. Вот стемнеет только...
Подумал я - и сам себя одернул. Потому как хуже нет, когда другого за дурака
считаешь. Сам в дураках враз окажешься. А тут дураков нет - если маркиза булькающего
не считать, конечно. Так что окошко это неизвестно куда еще ведет.
Значит?
Значит, поглядим. Итак, сад, в саду - деревья всякие: и апельсины, и маслины, и
мандарины, и просто тополя с кленами. За деревьями - забор. Не то чтобы высокий, но и
не слишком низкий. А поверх - ничего, ни решеток острых, ни чего-то иного. Словно
зовут-приглашают - в окошко, по-над деревьями, к забору. А поскольку дураков тут нет...
Значит, собаки. Или сторожа. А скорее всего и то и другое. Правда, сейчас день, никого
не видать - ни тех, что на лапах, ни тех, что на ногах.
Но и это тоже ничего не значит. И такое видеть приходилось - тишь да гладь, да
благодать божья...
Высунься, высунься, называется.
...Только бы идальго мой геройствовать не начал! С него станется. Еды-то ему
принесут, заплатил я хозяину. И не выпустят - за это тоже заплачено.
А там и я подоспею.
В общем, решил я не спешить покуда. С тем и с подоконника слез.
А тут и дверь в коридоре грюкнула.
- А-а-а-а-а-а-а! О-о-о-о-о-о-о! Галатея, а-а-а-а! Что-то знакомое! И что-то, и кто-то.
Сеньор Адонис, все в том же балахоне и колпаке, дверь подпирать изволили - ту, что в
одну из комнат вела. Лбом. Подпирать - и выть. Тоскливо так, протяжно.
- Галате-е-ея!
- Помилуйте, сеньор, - не выдержал я. - Да что это с вами? И разрешите загадку -
отчего это вы ее сиятельство Галатеей обзываете? Маркизу ведь Беатрисой кличут!
...Не просто Беатрисой (представились мне ее сиятельство), а Беатрисой Марией
Селестиной Анной. Но уж не Галатеей - точно.
- А-а-а-а-а-а-а! Галате-е-е-е-я-я-я!
Ну и дом! Один булькает, другой воет, третий за дверью скребется.
И всех запирают!
Огляделся я по сторонам - никого, пусто в коридоре. Человек пропадает, чуть ли не
дверь лбом пробить пытается - а помочь некому!
Взял я Адониса этого, встряхнул как следует.
Умолк!
Умолк, зубами клацнул, на меня поглядел. А глаза пустые, какие-то белые...
Отволок я его в свою комнату, водой из кувшина (спасибо, оставили - не забыли)
ополоснул слегка.
- Эй, сударь, очухались?
- Да... Да, кажется. Очухался!
- Зовут меня Франциско Пенья, сеньор, Адонис же, равно как Галатея, - имена
поэтические, из древних мифов взятые. Называю я так сеньору маркизу потому, что
Беатрисой может звать ее каждый, Галатея же - имя, только мною произносимое, оттого и
особо оно сладким кажется.
Почесал я затылок, пытаясь всю эту мудрость уразуметь, да не вышло. К тому же хотел
бы я поглядеть на того, кто ее сиятельство запросто Беатрисой назовет!
- Знает она о любви моей безответной и в милости своей позволяет мне изъяснять
оную любовь поэтически, конечно же в формах пристойных и изящных...
Когда ближе я присмотрелся, Адонис этот, который Франциско Пенья, даже на
человека похожим показался. Молодой парень, меня чуток постарше, тонкокостный, лицо
смазливое, такие дамам всегда нравятся.
Похожим - но не до конца. Чего-то в этом Адонисе было непонятное, да такое, что и
словами не выразишь. Прозрачный он какой-то! Не бледный (хотя и бледный - тоже), но
именно прозрачный.
И так я присматривался, и этак. Вроде бы не светится, и стену через него не видать.
...А все-таки прозрачный!
- О сколь славно воспевать даму своего сердца сладкими словами языка кастильского!..
- А дверь бодать зачем? - вновь не выдержал я.
- Что?!
Удивленно так поглядел, даже рот раскрыл.
Не помнил! Ни как дверь бодал, ни как выл, ни даже как веер из ее сиятельства рук
брал. И что весь день делал - не помнил.
И что интересно - даже не удивлялся. Вот когда я расспрашивать его стал - удивился.
- Действительно, сеньор, не помню я, что со мною за день этот случилось. Ночь
помню, утро... Нет, ночь не помню, спал я, конечно, но... Не помню. Не иначе любовь,
душу мою переполняющая, затмила на время рассудок.
- Да вы не волнуйтесь, сеньор Пенья, - вздохнул я. - Оно бывает!
...И надо же такому совпадению статься. Маркиз булькает, Адонис-бедолага воет да
себя не помнит, тот, что за дверью, - молчит.
А еще им мой Дон Саладо, головою скудный, понадобился!
- Вы, значит, успокойтесь, - продолжал я. - О себе расскажите, что ли. Вы, стало быть,
поэт будете? Романсьеро сочиняете?
- А? - вскинулся он. - Что вы, сударь! Романсьеро - не стихи, а песни, причем весьма
грубые, созданные в угоду простонародному вкусу...
Вспомнил я сеньориту Инессу, как пела она, - и даже обиделся.
- К тому же я не признаю стихи, где есть то, что именуется сюжетом. Стихи - это
звукопись, сеньор, в них не должно быть иного смысла, кроме смысла созвучий.
Настоящая словесность это та, где герои не рыцари, с драконами воюющие, но слова. Это
и есть литература, истинная, глубинная. О-о-о-о-о-о!
Кажется, опять начал!
- Вы бы, сеньор, свои стихи почитали, - поспешил я, чтобы это "О-о-о-о-о-о!" не
слушать. - Страсть как хочется про звукопись вашу узнать.
- Стихи? - сеньор Пенья задумался, затем на меня поглядел - растерянно этак.
- Стихи, сеньор? Но я не помню своих стихов!
За окошком - месяц полный
Серебрит листву на ветках.
Тихо-тихо! Только шорох
И чуть слышный скрип деревьев.
Дом как вымер, сад как вымер,
Сторожей совсем не видно,
И не слышен лай собачий.
Выходи, гуляй где хочешь!
Только знаю - все неправда.
Сторожат и глаз не сводят.
Словно взгляд чужой уперся -
Прямо в сердце, не в затылок.
Месяц скалится на небе,
Тоже взгляда не отводит,
И хохочет, и хохочет:
"Что, попался, глупый Начо?
Не старайся! Не уйдешь!"
ХОРНАДА XIV
О том, как мы снова встретились со славным идальго Доном Саладо
Когда не о чем думать - ИЛИ когда ни о чем мозгой шевелить не тянет, самое время о
жратве поразмыслить. О еде, в смысле. Оно, правда, тоже опасно бывает: лежишь
голодный, руки за голову закинув, и представляешь себе то пулярку жареную, чтобы с
жиром да с кожицей золотистой, то карпа со шляпу размером - тоже, стало быть,
жареного. Вначале ничего, отвлекает, а потом совсем худо становится. Одна надежда -
накормят, не дадут с голоду пропасть.
Это я к тому, что к утру оголодал я ну прямо-таки всеконечно. А все потому, что всю
ночь глаз не сомкнул. И не то чтобы спать не хотелось. Хотелось, да еще как! Но
появилась у меня одна задумка, и вот эту задумку я всю ночь и исполнял. А как солнышко
сквозь кроны густые, что за окном, выглянуло - тогда и лег, чтобы о жратве подумать.
Ведь все-таки я у их сиятельств в гостях. Должны же покормить хоть чем-нибудь!
И только тогда, как петуха (тоже жареного и тоже с корочкой) себе во всей его красе
петушиной представил, долбануло меня - прямиком по макушке. Ведь пятница сегодня! У
всех добрых католиков - пост, стало быть, в лучшем случае кусок хлеба принесут, а в
худшем до полуночи ждать придется. Ждать - да слюнки пускать. Тем более в последний
раз завтракать довелось еще на дворе постоялом, перед тем как мы с идальго моим
расстались.
Фу-ты!
И взяла меня тоска. Да такая!..
Впрочем, ненадолго.
Ведь я думал как? Думал, сперва ключи зазвенят, потом та дверь, что из коридора
дальше ведет, хлопнет, потом появится на пороге какой-нибудь мавр с рожей бородатой -
и с хлеба куском. Потому как в тюрьме я, а в тюрьмах (навидался!) все так и происходит.
А разве не в тюрьме? Никуда не пускают, дагу мою еще вчера отобрали, а что решеток
на окнах нет - так тюрьмы, они разные бывают. Да только одна другой не слаще, даже
если без решеток.
А все иначе получилось. И ключи зазвенели, и дверь хлопнула, и мавр на пороге
появился. Появился - и пригласил, вежливо этак. Оказалось - на завтрак. По коридору,
вниз по лестнице, на первый этаж, а там не то комната, не то целый зал. А в зале том -
стол накрыт да слуги возле стола скучают. И две тарелки (не миски, понятно, не в
харчевне). Одна для меня, само собой. А вторая для кого?
А у меня аппетит уже почти пропал. Не совсем, конечно, но куда поменьше сделался. И
не в том дело, что на столе стоит - пахнет, ароматы пускает. То есть и в этом тоже. Мясо
на столе, в подливке с перцем и шафраном, да вино в кувшине чуть ли не серебряном. Это
в пятницу-то!
...Перекрестился даже.
С одной стороны - спасибочки, конечно. Все мечты, что желудок за ночь мой
посетили, сбылись - причем враз. Мяско такое - пальчики оближешь и еще попросишь. А
с другой... В каком же благородном доме пост не соблюдают? Это мы, кто попроще,
грешим порою. И то редко.
Ну, вкусил. А как винцо распробовал - местное, но из неплохих, пожаловал к столу
генуэзский балахон. Сеньор Адонис персоной собственной.
Вошел, на меня и не взглянул - а ведь я сразу поздоровался! Сел, начал в мясе
ковыряться...
Все ясно, опять сеньор не в себе. Хорошо еще, не воет и не бодается. Хотел я его
растормошить да порасспрашивать о всяком да о разном. Но - не стал. Потому как не одни
мы, да и подумать требуется.
...Вот уж право, смеялся я с сеньора Рохаса, с толстячка нашего, что он часто слишком
этим занимается - думает, в смысле. А тут и самому довелось.
Думал я уже в саду, потому как после завтрака меня прямиком в сад отправили.
Проветриться, видать. Не в тот, где львы с фонтаном, а в большой, что вокруг дома. Тот
самый, за которым я всю ночь наблюдал.
Вот я и говорю, полезно не спать иногда. И слушать. Да и поглядывать.
И вот дышу я всем этим благорастворением - мандаринами с апельсинами - и
вспоминаю, чего ночью видел. Стены, на башенках мавританских, что по углам, по
стражнику, но это охрана не для нас, а для тех, кто снаружи пожалует. Потому как эти, на
башенках, спуститься не успеют, если я через забор перелазить стану. Конечно, у них и
арбалеты могут быть, и аркебузы или эспингарды даже, да только ночью темно, не совы
же они, в самом деле!
А во дворе - ни собак, ни сторожей. Долго я удивлялся, потом даже злиться начал. Или
дураки они тут - или умные очень. А если умные, то, значит, это я дурак буду.
Обидно!
И только под утро заметил - ходит! И вроде бы как женщина. То есть не ходит -
появляется вроде. То в одном углу, то в другом. Темно, понятно, всего не разобрать (луна
уже за ветки спряталась), но дивно как-то. То тут она, то там. Невысокая, кряжистая
такая, плечистая. Но - не баба, а чуть ли не дама. Одежа, во всяком случае, благородная.
Платье темное, на голове вроде шапочки круглой. Почти как дуэнья, которую ни с того ни
с сего в сторожа определили.
В общем, как хочешь понимай. А понял я так: в сад без спросу ни ногой. Потому как
непонятное - хуже всего.
...А днем - точно не убежишь. Я гуляю, воздух нюхаю, а за мной пара мавров - тоже
прогуливается.
Ну и пусть себе! А я дальше думать буду. Про то, что увидел, - ясно, а вот что
услышал...
Первое дело - шаги. В той самой комнате, что заперта. Ходит кто-то - то быстро, то
медленно. Значит, не собаку там заперли. Послушать, так вроде мужчина, крупный такой.
Но это ладно, а вот сеньор Адонис, который Франциско Пенья!..
Вначале молча сидел. Тихо-тихо, как мышка. Потом вдруг подвывать начал. То "О-о-оо-о-о!",
то "А-а-а-а-а!", а порою и вовсе "Ы-ы-ы-ы-ы-ы!". Даже страшно мне стало. А
затем выходит. В коридор. Думал вначале, в нужный чулан собрался (в самом конце
коридора чулан этот), так нет. Постоял, позавывал, потом чего-то скрипнуло...
И нет его! Ни шагов, ни вытья. Сгинул - а куда? Допустим, гулять его пустили, дверь
коридорную открыли. Но он туда даже не подходил, возле своей двери постоял. И пропал
- с концами.
Уже под утро вернулся. Сперва скрипнуло, затем дверь комнаты открылась, а потом
"О-о-о-о-о-о!".
Ну и домик!
А по саду народ всякий ходит, на меня не смотрит даже. Ну, мавры, что дом сторожат,
ну, слуги (этих по одежке пестрой сразу узнать можно). Служаночка пробежала, козочка
(она-то как раз на меня взглянула!). Это понятно. А потом появился дядька в балахоне
темном да с книгой под мышкой. На подбородке - борода козлиная, на носу - окуляры.
Следом - такой же, только без бороды, зато тоже с книжкой. И чернильница при поясе. На
меня не взглянули, прямо в дом пошли. А следом - еще один.
Вспомнил я - школу тут его сиятельство открыл. Да только не для детишек сопливых,
видать, эта школа!
...И сразу же увиделось. Собрались все эти умные в том садике, где фонтан, выкатили к
ним маркиза в кресле, а его сиятельство им: "Буль!" Они и записали. Он снова: "Буль!"
Смехота, конечно. Только не до смеху мне было.
...Особенно когда меня из сада этого позвали. Погулял, значит, и будя. А как понял,
куда меня ведут...
- Садитесь, Игнасио. Я сейчас...
Вежливая она, сеньора маркиза, Галатея которая. Вроде бы как извиняется.
В ту самую комнатку меня привели - в маленькую, с окошком узким. И ее сиятельство
там же - в кресле, у столика. На столике, рядом с ампольетами , бумага, письмо вроде, а ее
сиятельство это письмо читает.
Она читает, я жду. Это вроде как у коррехидора на допросе или у судейского какого. Не
сразу говорить начинают - томят. Чтобы, значит, помягче стал. Помягче - да
поразговорчивей.
- Я попросила вас задержаться, Игнасио. Надеюсь, вы не в обиде.
Ага, уже дочитала. И снова извиняется.
- Да чего уж! - руками развожу. - Какие тут обиды, ваше сиятельство!
И рожу делаю - вроде совсем дурак. И тут поглядела она на меня глазами своими
зелеными... ...И сразу язык к гортани прилип.
- Ваши деньги, Игнасио. Возьмите.
И на стол кивает. Как же я не заметил? Вот они - мои два эскудо, на подушечке
бархатной, гербами кастильскими сверкают.
Встал я, к столику подошел.
Странное дело! Обычно эти благородные сами не расплачиваются. На то у них
секретари есть или просто слуги. А Галатея не побрезговала.
И только когда я эскудо эти рукой сгреб, понял - не так что-то. С монетами все в
порядке (тяжелые, даже края не обрезаны!) и со мною пока - гоже.
...Или нет? Словно слабость какая-то накатила, и булавка с камешками синими, что у
меня за воротом, тяжеленной сделалась.
- Сеньор Кихада неподалеку отсюда, на постоялом дворе "Меч Сида". Напишите ему!
И снова на меня посмотрела - прямо в глаза. Ох, и плохо же мне стало. Наивный я
человек, если думал моего Дона Саладо от этой зеленоглазой спрятать!
- Если надо, могу позвать писца. Продиктуете.
- Обойдусь как-нибудь, - вздохнул я, табурет к столику поближе придвигая. - Это у тех,
которые благородные, почерк плохой .
Даже дернуло меня, когда она рассмеялась.
- Согласна! Да что с вами, Игнасио? Неужели вам кажется, что сеньору Кихада здесь
нанесут какую-нибудь обиду?
- Да не кажется мне, ваше сиятельство. (Кажется - это если никакой уверенности нет.)
Перо уже в руке - большое, чуть ли не павлинье. И что делать? Не писать? Так на веревке
идальго моего притащат.
Написал. Расписался, аккуратно так, буквочка к буквочке: "Игнасио Гевара", на
ампольеты поглядел...
Сыплется в ампольетах песочек - песчинка песчинку догоняет.
А может, еще успеет мой рыцарь удрать? Или сообразит чего? Мечом-то он работать
умеет, сам видел!
- Хорошо.
Сложила она письмо, в руке подержала. Положила.
- Я хотела бы, чтобы вы, Игнасио, пожили здесь еще некоторое время. Вам будут
платить тридцать мараведи в день, а делать ничего не п
...Закладка в соц.сетях
