Жанр: Фантастика
Ола
...им, а там уже и улица Головы Короля Педро. Мои места,
королевство пикаро. Там "оного Гевару" ловить никто не станет, особенно с темнотой.
...Сколько я по этим улицам набегался! С ребятами Мата Кривого я тогда ошивался,
там меня Бланко и прозвали. А чуть дальше, у монастыря Святой Паулины, где Квартал
Герцога начинается, падре Рикардо жил.
К его дому я так ни разу за эти годы и не подошел. Страшно как-то! Все кажется, увижу
дверь полуоткрытую (никогда падре Рикардо дверей не запирал) или даже его самого на
скамеечке у входа. Часто он вечерами там посиживал. И я рядом с ним...
До "Мавра" я как раз с темнотой добрался. Лучше не придумаешь - улицы опустели,
добрые горожане ставни заперли. Поглядишь - словно крепость: заборы да стены с
бойницами. Старые тут места, еще мавританские. И дома от них остались. С улицы
поглядишь - стена да полтора окна (а то и вообще окон нет). А внутри - садик цветущий,
патио с фонтаном и прочие всякие радости.
Умели жить, сарацины проклятые!
А в "Мавре" сейчас самая жизнь начинается - ночная. Да мне вся ночь и ни к чему.
Мне бы до колокола досидеть - того, что с вечерни народ распускает. В "Мавре" же с
этим, как есть, хорошо. Сразу с трех сторон слышно - от Святой Паулины, от Квартала
Герцога (это сзади) и, конечно, от Хиральды-Великанши. Там такой колокол, грянет -
земля задрожит!
Постоял я у входа, на башку мавританскую поглядел, что прямо из стены глаза пялит
(как живая сделана, ночью страшно даже). За дверную ручку взялся...
Обернулся. Назад поглядел.
...Пусто на улице, никого нет. С заходом солнца только пикаро здесь и шляются. И не
шел за мной никто. Корчете , крючка проклятого, я бы сразу заметил-срисовал. А в
"Мавре" гостей не выдают, порядки такие. В общем, места знать надо!
Помянул я Деву Святую - хранила чтобы, толкнул дверь.
И ударили кастаньеты!
Ветер носится по залу,
Мимо стойки деревянной,
Мимо кадок и бочонков,
Рядом с грубыми столами,
За которыми народец
Замер, рты раззявив дружно.
Свечи сальные мигают,
Чуть не гаснут - ветер, ветер,
В юбке пестрой, полотняной,
Весь в браслетах и монистах.
Раздувает ветер косы,
Треплет красную косынку.
Кастаньеты! Кастаньеты!
Пляшет ветер малагенью.
Одурел народ у "Мавра" -
Где такое еще встретишь?
Черноглазый легкий ветер
В юбке носится цыганской!
Поймал я челюсть, на место водворил, огляделся...
Эх, славно у "Мавра"! И народу полно, и место свободное в самом уголке осталось, и
весело здесь, не заскучаешь. Бона, как отплясывает, чернокосая!
...Одно странно - опять цыганка! Да что это я? Мало ли цыганок?
А как сел за стол, как кивнул мальчишке, чтобы вина принес, так и совсем успокоился.
Шляпа на мне та самая, у Дона Саладо одолжил, плащ черный, перчатки даже. Никто
меня в таком виде не признает. Потому видом я точно идальго, из тех, что победнее.
Скучно его милости стало, вот и пошел гулять по Севилье.
...А кто и узнает - молчать будет. Вон, хозяин за стойкой даже ухом не повел, а ведь
знакомы! Места тут такие. Вот только цыганка...
...Отплясала черноглазая, отзвенела кастаньетами, косами черными тряхнула. А в ответ
иной звон пошел: посыпались градом монеты. Я тоже не оплошал - кинул пару мараведи,
потому как скучающему идальго жадничать грех. Смеется черноглазая, хохочет, а
мордачи, что ныне вечером сюда заглянули, из-за столов повскакивали, лапы к ней тянут.
Да только зря тянут. Плясунья глазами черными своими блеснула, ладошку подняла.
Хлоп! Словно таракана задавила. Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Отдернулись лапы.
То-то!
А я винца хлебнул, шляпу на самый нос надвинул и вроде бы как в задумчивость впал.
Не приставали чтобы. Правило тут такое: ежели сеньору общение не по душе, то и лезть
нечего. Это попозже, как наберутся, драться полезут. Да мне попозже и не надо, мне бы
до колокола досидеть.
Приложился я вновь к кружке глиняной...
Это что же творится в мире? Ну зачем честному пикаро такие напасти? В Бургосе ищут
- ладно, за дело, из Касы тамошней ушел. В Сарагосе - тоже, грешен. Но в Севилье? И
главное, за что? За измену!
Даже пот меня прошиб, потому как дошло наконец. "За измену преступную
государыне нашей Изабелле"! Это ж я вроде как вне закона! Каждый корчете,
альгвазилишка каждый, любой стражник коситься станет. А тут еще и Эрмандада! Там
парни простые, увидят белую башку и за веревки возьмутся - вязать. Сто заберут,
девяносто девять отпустят.
...Понятно, кто этим сотым окажется!
Значит, из Саары - ни ногой. А еще лучше - в Калабрию перебраться, там у Калабрийца
брат имеется - такой же толстый, только не Пабло, а Педро. А может, не в Калабрию
даже, а куда-нибудь в Сицилию...
Фу-ты, до чего страх довел! В Сицилию? Да ни за что!
И кто все-таки удружил? Не иначе его сиятельство, дон Федерико, маркиз
булькающий. Только быстро что-то...
- Чего грустишь, мачо? Угости, не жадничай! Замечтался! Неужто плясунья?
Приподнял я краешек шляпы - чуть-чуть, чтобы башку мою белую не засветить. Она!
- Ты, вижу, мачо, при деньгах сегодня. Угости, угости, красивый!
Тут уже плясунья! Рядом, на скамейке. Локти голые на стол поставила, в темных
глазищах огоньки горят. Смеется!
- Страх люблю, чтобы красивые - да с деньгами! А я и сама красивая, мачо. Так что
угости Костансу, тряхни серебром. Гульнем, мачо, пустим ночку дымом!
И в ухо мне дышит. Сладко так, враз размякнешь!
Щелкнул я пальцами, мальчишку подзывая, дабы принес чего получше. Гульнуть?
Отчего бы и нет - пока колокола не зазвонили.
А Костанса эта на меня поглядывает, улыбается.
- Да не хмурься, мачо! Знаю я, как горе веревочкой завивают, все забудешь. Жена есть -
жену, невеста - и невесту. До утра ничего помнить не будешь, а утром, как деньги
останутся, снова начнем. Только не останутся, я до денег жадная и до красавчиков
жадная. Таких, как ты, мачо!
И плечиком жмется - ближе, ближе. Народец, что рядом сидит, похохатывает,
подмигивает. Повезло, мол, парню, этакую чернокосую отхватил. Хоть до утра, а радость!
...Всегда чернявые мне нравились. А эта - лучше всех. Меня помладше, крепкая, все,
что требуется, при ней, губы горят, на щеках - ямочки, а в глаза взглянешь - на месте
помрешь.
Да только помирать мне не с руки. Посему плеснул я в кружки того, что мальчишка
принес, свою круженцию поднял.
Стукнулись!
...Все видит хозяин, самое дорогое винцо прислал.
Ну и ладно! А теперь воображу себя столбом каменным при дороге, чтобы ее не
слушать. Не слушать, не чувствовать, как кожа пахнет, как губы ее горячие уха моего
касаются.
...Как бы шляпа не свалилась. Ни к чему это!
Вот обида! Ну почему не деньком позже? Славно было бы - с этой Костансой реалы
мои спустить. Чтобы только запах кожи ее и помнить.
...А если и вправду уезжать придется, куда я Дона Сала-до, рыцаря моего калечного,
дену? Оно, конечно, каждый за себя, не я это придумал. Пусть, ежели охота, по дорогам
ездит да великанов с василисками гоняет. Но только недолго ездить ему. Его сиятельство
с ее сиятельством не забудут, искать станут. А кто беднягу сухорукого в эту гадость
втравил? Вот то-то и оно! С собой увезти? Разом с коньком его и Куло моим мерзким?
Скажу, что в Иерусалим вроде - паломничество...
- Да ты меня, мачо, не слушаешь? Ай, мачо, какой ты скучный!
Ну конечно!
Вздохнул я, из каменного столба обратно в себя самого превращаясь. И взяло меня зло
на жизнь дурацкую. Взяло, ухватило.
- А ты чего, Костанса, за болтовню серебро берешь? Брякнул - не подумал. А ну как
плясунья мне сейчас по морде врежет - с размаху? Не врезала, засмеялась только.
- Говорить не любишь? Песни не любишь? А чего ты любишь, мачо? Ну, пойдем,
пойдем!
И - за руку меня. Хотел я упереться, как вдруг слышу: бом-м-м-м! Бом-м-м-м!
Громко так, даже сквозь гам здешний различить легко. Еще бы! Сама Хиральда! Бом!
Бом! Бом!
А это уже у Святой Паулы. Вовремя!
Встал я, шляпу поправил, плащ свой черный одернул.
- Как скажешь, - соглашаюсь. - Пошли!
К двери мы, а в спину мне взгляды - болтами арбалетными. Любопытные такие,
ехидные даже. На что шкура у меня толстая - почуял.
...Только можно было и не чуять. Я и так все понял, первый раз, что ли, в "Мавр"
заглянул?
Вышли мы на улицу - пусто, темно, душа радуется. Взял я красавицу эту за
подбородочек, к себе повернул:
- А куда пойдем, красивая? К Арсеналу, где Диего Каброн залетных дурачков
раздевает, или на Сапожную, к Луису Живопыре? Туда, где сразу режут?
Дернулась, да только подбородочек ее я крепко держал.
...Видать, недавно она в "Мавре", вот и не узнала меня. А я быстро все схватил. Любят
тут идальго глупых с кошелем полным за поясом.
Не испугалась - улыбнулась, весело так. Заиграли на щеках ямочки.
- Ай, мачо! Ай, не признала своего! Так ты вроде не из гато?
- А кто спрашивает? - хмыкнул я.
- Костанса Валенсийка, - смеется черноглазая в ответ. - Я с Живопырой хожу,
недоумков богатеньких приманиваю. Ладно, мачо, считай, твоя взяла. Обещалась -
выполню. Пошли ко мне, близко тут!
И не отказался бы, так ведь колокол! Ударил, меня позвал.
- Пошли, - киваю. - Только не к тебе.
И в переулок, что щелью черной меж двух заборов змеится. Я туда, она - за мной.
- Эй-эй! Я не такая, мачо! Я тебе не пио , не шлюха с Речных улиц, чтобы прямо у
стеночки. Ко мне идем, мачо!
Поглядел я на нее, черноглазую, полюбовался, по щеке погладил.
- До Морской улицы дойдем. Проводишь. А потом ты - налево, я - направо.
...То есть не совсем направо. Да это уж мое дело.
Не ответила. Взяла под руку, рядом пошла, к плечу прижалась. Хотел я словцо кинуть,
чтобы назавтра встретиться, да что-то удержало. Печенка, не иначе. Я ведь про то, чтобы
проводила, просто так сказал, наобум. Ей ведь провожать не с руки, ей в "Мавр"
возвращаться надо - идальго залетных кастаньетами приваживать...
А вот и Морская. Рядом она, двадцать шагов по переулку. Выглянул я, нос высунул...
- Сир-е-ена-а-а-ас!
Фу-ты, бес! Стража! Патруль ночной. И как раз там, куда мне идти требуется.
...Вот для этого певунью я и прихватил. Подозрений меньше будет. То есть не будет
вообще. Идет себе идальго при плаще и шляпе - и при девице. Спите спокойно, жители
славного города Севильи!
Повернул я направо, Костансу поближе прижал, носом запах ее кожи втянул...
Эхма!
А вот и стражники, обалдуи-альгвазилы. В шлемах, в латах, и копья при них, и мечи.
Топчутся на месте, на нас не глядят. А чего им на нас глядеть? Идем себе, никого не...
- Сеньоры! Сеньоры!
Даже не заметил, как руку отняла, как в сторону кошкой отпрыгнула.
- Сеньоры! Это Игнасио Гевара! Бланко это, Астуриец!
...Вот тут я и вправду в столб превратился.
- Хватайте его, хватайте, сеньоры! Это я его выдала, Костанса Валенсийка, мне
награда! Да хватайте его, чего стоите?
В одном повезло - не Эрмандада это. Те бы сразу сообразили. А эти дурни
замешкались, пиками задергали. На мгновенье всего, на малую песчиночку, что из
ампольет падает.
Хватило!
Плащ с плеч, шляпу на мостовую...
- Стой! А ну стой, кому говорят! Сто-о-о-о-й! ...А вот сейчас!
Ходу!
Эх, недаром мне сегодня все цыганки мерещились! То есть не мерещились, конечно.
Наверно, она меня еще на Барабане приметила, подошла, убедилась...
А то, что Начо Бланко в "Мавр" заглянет, любой пикаро догадается. А может, и
проследила.
Ходу!
...Словно я снова Бланко Малыш, Бланкито с площади Ареналь, заморыш из Астурии,
что пирожки у торговок воровал. Тогда каждый день бегать приходилось. Так что все
знакомо. И забор, через который перелететь следует, и пустой патио (никто в этом доме
не живет, говорят, в плену хозяин - в Алжире), и еще один забор...
Переулок... Сзади кричат, да уже не так громко. А вы чего думали, Белого Начо
поймаете?
Ходу!
Только за Хиральдой, возле галереи Градас, и отдышался. Тут уже бегать опасно -
стража всюду. Ничего, ушел!
Отдышался, осмотрелся, цыганку чернокосую добрым словом помянул.
...Зря это она! Или думает, что Живопыра ее защитит?
Так он первый на дагу плясунью эту нанижет. Ведь я уже не Малыш Бланко с Ареналя.
Ладно! Об этом можно и потом. А сейчас...
Поглядел я на площадь, хмыкнул. Вот это "сейчас" и наступило.
Идет!
От врат соборных, мимо галереи, мимо колонн пузатых, прямиком в тот переулок, что
к Бирже тянется. Высокий, чуть сутулый, руками при ходьбе дергает, правую ногу чуть
подволакивает. А сутана на нем старая, а от сутаны звон тихий - ключи на поясе
переговариваются.
Потому и от самых врат соборных шел. Лично он врата эти каждый вечер запирает -
никому не верит.
Идет. И я за ним, тихо так. Он мимо Биржи, и я мимо Биржи, он по улице
Красильщиков - и я туда же. Близко не подбираюсь, на полсотни шагов впереди держу.
Так и топаем. Вот и эмирский замок - слева, а вот и Башня Золотая, как раз впереди.
Это днем она золотая, когда изразцы под солнышком сияют, а сейчас - черная, огромная,
страшная. Поглядел я на нее...
- Сыне мой! Буде ты Начо Бланко, то сюда гряди. А ежели иной кто-то - вразумлю
телесно, мало не будет!
И когда только остановиться успел? И как увидел? Глаза у него на затылке, что ли? А
каков голосина! Куда там Калабрийцу!
Делать нечего, подошел. Подошел, склонил голову:
- Благословите, падре!
Качнул бритой головой, фыркнул:
- Тебя, сыне, должно кулаком благословлять - по шее твоей грешной. На, лобызай! Да
не морщись, не мне руку целуешь, а сану моему почтение воздаешь, оглоед!
Приложился (куда ж деваться?), про "...et Spiritus Sancti" выслушал.
- Ну, пошли, окаянец! Заждался я тебя, кнут даже приготовил.
Ну, про кнут это он шутил, конечно. А так все верно. Заждался меня падре Хуан - дон
Хуан де Фонсека, архидьякон собора севильского.
...Только это для тех, кто в собор ходит, он архидьякон. А для таких, как я, Эспио
Майор - главный шпион Ее Высочества Изабеллы Кастильской.
Если ходишь ты по краю,
Если лезвие кинжала
Вместо камня под ногами,
Когда пляшешь под веревкой,
Прежде чем сплясать в петельке,
Выбирать уже не станешь.
Вот ведь притча! В пять эскудо
Начо Бланко оценили.
Оценили - и продали.
А теперь, выходит, сам я
Продавать кого-то стану!
ХОРНАДА XXIII
О том, как довелось мне сидеть на бочонке из-под солонины
- Не будь слишком мудрым, сыне, но будь мудрым в меру, - наставительно молвил
падре Хуан, дверь тяжелую, железом обитую, запирая. - А не то наверну тебя, сыне,
крестом наперсным, мало же покажется - и сапогом приложу!
Поежился я даже. А ведь навернет, знаю!
И за что, скажите пожалуйста? Всего лишь поинтересовался, отчего это мы, как ночь,
всегда в подвал спускаемся? Сыро в подвале, противно, мышами опять же пахнет.
- Каждому времени - свое место, сыне. Да не тебе, сущеглупому, сие уразуметь!
Звякнул падре ключами, у пояса их пристраивая, и мне кивнул - садись, мол. На
бочонок садись. Много их тут, в подвале. Одни селедкой воняют, другие - капустой. А от
того, что мне достался, вообще солониной гнилой несет.
Ну, не понимаю! Ведь падре Хуан де Фонсека - всей Башни Золотой хозяин (если бы
Башни только!). Громадная башня, чуть ли не выше Хиральды. Ее еще мавры построили -
сокровища хранить. А затем тут тюрьма была - при короле Педро Жестоком. От тех дней -
и решетки на окнах, и крюки под потолком. Взглянешь - гадко на душе становится. А
после Педро этого (его, говорят, собственный брат зарезал) чего в Башне Золотой только
не было: и тюрьма опять же, и арсенал, и, снова-таки, сокровищница. А теперь все это
падре Хуану де Фонсеке досталось - разом, от фундамента до зубцов наверху.
Про мавров да про Педро Жестокого сам падре Хуан мне и рассказал. Да только не
пояснил, отчего это днем мы всегда с ним наверху встречаемся, а если ночью, то
непременно в подвале. Наверху - понятно. Все оттуда видно: и Гвадалквивир с пристанью,
и Триану, и таможню, и какие лодки куда плывут. До самой Марисмы, что уже у моря
лежит, видно. И Калье-де-лос-Сьерпес как на ладони - улица Змеиная, где все севильские
богачи обретаются. Говорят, что посылает каждый день падре Хуан человечка у зубцов
башенных сторожить, дабы примечал тот, кто и куда по этой Калье-де-лос-Сьерпес ходит.
Так что с верхотурой ясно, а вот зачем, как стемнеет, в сырой подвал спускаться? И что
самое любопытное, тут падре Хуан и спит - на настиле деревянном. Вон он, у стены,
ровно эшафот, пониже только.
Нет, не понять мне его, падре Хуана! Власти у него - почти как у королевы, а в
затрапезе ходит, на досках почивает. И мзды не берет. А если кто в соборе осмелится
медяк присвоить, то сразу - ключами по морде. Уж такой он человек!
- Или тебе особое приглашение требуется, сыне?
Не требуется. Сел я на бочонок, поежился. Сыро тут!
- Ну?
Нехорошо так спросил. Спросил - подступил ближе, глазами совиными круглыми на
меня глянул. Вздохнул я, расстегнул рубаху, вынул дагу из ножен.
...На этот раз дошла очередь и до рубахи. Правда, распарывать ее не пришлось. Все, что
требуется, изнутри нитками прихвачено - суровыми, в дюжину стежков. Потому и не
снимал я рубахи, почитай, всю дорогу. Как и штанов.
Резанула дага - прямо по ниткам.
-Ну?!
Вот и первое "ну" - свиток запечатанный. А что в свитке том, не мне знать.
Догадываюсь лишь, что по-арабски писан да из-за моря прислан.
Сгребла лапища свиток, на ладони подержала, подбросила. Поймала.
Нет свитка!
А вот и "ну" второе. На этот раз бумага - желтая, вчетверо сложенная. С печатью на
шнуре - восковой.
- И чья печать, сыне?
- Педро Гонсальвеса, рехидора Авилы, советника, стало быть, тамошнего, - вновь
вздохнул я. - И подпись его. Получен, значит, товар от Абу-Талиба Магриби, купца из
Орана. Получен - и оплачен сполна.
Засопел падре, уперся в стол кулачищами. Оскалился.
- А что за товар, сказано ли?
Даже страшно мне стало на миг. Словно в застенке я, а передо мною - допросчик с
кнутом сыромятным.
- Сказано, падре. Исчислено все...
Сверкнули в полутьме желтые клыки. Крепкие пальцы вцепились в бумагу.
- И вправду... Ну, сыне, прощаю я тебе все грехи, вольные и невольные, все, что по сей
день ты натворил. Но не зазнавайся, еще завтра день будет!
Снова сопеть начал, к свече сальной бумагу поднес - дабы разглядеть получше.
А мне бы дух перевести. Улыбнуться даже - или севильяну сплясать. Ведь жив! Жив,
цел, и бумага эта проклятая в нужные руки попала. А ведь достанься она, скажем, парням
из Эрмандады... Или потеряй я ее ненароком...
Нет, и думать о таком не хочется!
- И отчего вопросы не задаешь, сыне? Или своим умом до всего дошел?
Покосился я на дона Фонсеку. Я на него, а он - на меня. Никак проверяет, сеньор
архидьякон?
- Может, и дошел, - согласился я. - Хоть и не моего то ума дело, падре. Ежели захотели
вы славный город Авилу против герцога Бехары взбунтовать, значит, так тому и быть.
...А что для бунта требуется? Порох требуется, да бомбарды, да ядра. Все это Калабриец
из Италии привез, а мне досталось в Авилу добро скрытно привезти, расписку получить -
и вернуться.
При штанах и рубахе.
Кому - штаны, кому - рубаха. Падре Хуану де Фонсеке - расписку, Калабрийцу - вексель
на торговый дом сеньора Хуаното Берарди с улицы Змеиной. Вот так они на пару дела и
делают. Ну, и я помогаю - чуток.
...Страсть как интересно, знает ли Калабриец, кто все это затеял? Ведь не каждый день
порох да бомбарды возить приходится. Но не спрашивать же!
- Дурень ты, Начо! - удовлетворенно заметил архидьякон, локтями на стол
облокачиваясь. - Шустрый, резвый, а все же дурень. Великая ли забота - взбунтовать! Тут
иное важно, тебе пока непонятное. Но сие не во грех. Поумнеешь, ежели не повесят
прежде.
Пожал я плечами. Этот меня дурнем величает, тот, что в повязке полосатой, - неучем.
Может, и дурень, и неуч, да кое-что даже мне ясно. Силен герцог Бехара, вот и решили
ему укорот дать - руками коммуньерос авильских. Ведь у кого Бехара помощи попросит?
У королевы, понятно. А расписка - уже против бунтарей. Покажут ее на совете
королевском, после же на всех площадях загорланят о том, что Авиле мавры помогают,
порох и бомбарды продают. И никто уже за бунтовщиков-коммуньерос не вступится -
грех! А прочие коммуны трижды задумаются, прежде чем за права свои вступаться.
А может, и что еще задумано. Хитер, падре!
- А я за тебя, паршивца, волноваться уже начал, - хмыкнул между тем дон Фонсека. -
Розыск объявил даже. А вдруг тебе, шкоднику, вольной волюшки захотелось? Поэтому с
такими, как ты, ухо востро держать требуется. Небось сразу сюда прибежал, как глашатая
услышал? То-то! Учись, сыне!
Вот, значит, кому я розыском обязан!
- Поводок коротким должен быть, длань же - твердой. А что ищут, не волнуйся. Не
отыщут!
Отвернулся я, плечами дернул. Легко ему говорить! А если бы схватили меня час назад
альгвазилы? Ведь эта ночь - не последняя!
...И цыганку вспомнил, Костансу Валенсийку. Вот ведь дрянь, заработать на мне
решила!
Вспомнил - и злобой зашелся. Пять эскудо, значит?
А падре Хуан не иначе мысли читать горазд. Протянул лапищу свою, за плечо меня
тряхнул:
- Они не отыщут - я найду. Или обидеться, сыне, решил на меня, отца своего
духовного? Характер показать? Ох, сыне, под Богом ходишь! Под Богом да под веревкой.
Или не я, грешный, почитай, из петли тебя, сквернавца, вынул? Так ведь та петля - не
последняя. И дыба еще есть, и плаха, и колесо. Всюду найдем, ежели понадобится. И в
Италии найдем, и во Франции, и у турок...
Хотел я руку его с плеча сбросить - не решился. Не шутит падре. Найдут! Найдут, сюда
на веревке притащат...
- Так что служить тебе, сыне, пока мне да королевству в том нужда будет. Верой и
правдой служить. Понял ли? Ответствуй!
- Понял... - выдохнул я.
- Не слышу!
Наклонился, в лицо дохнул, глазами совиными уставился. А у меня душа - в пятках. Как
тогда, на эшафоте...
- Понял!
- Ну, то-то же!
Горят-чадят свечи сальные, от бочонка солониной гнилой тянет. В глиняной кружке -
винцо неаполитанское, "мангьягерра", самое лучшее. Все знает обо мне падре Хуан! Даже
какие вина пью.
И если бы только это!
...Никогда мне дон Фонсека денег не дает - чтобы сам. Кивает на сундук - бери, мол,
сколько хочешь. А сундук-то здоровенный, сверху - серебро в мешочках, ниже эскудо
золотые, тоже в мешочках, но поменьше. И не смотрит даже, сеньор архидьякон, будто
заранее знает, сколько я загребу. Он не смотрит, а у меня ладони разжимаются, словно в
том сундуке и вправду - сребреники Иудины. Взвесишь мешочек на ладони, сунешь за
пояс, а за другим и не потянешься.
Долго сидим. Уже и полночь отзвонили, и свечи вот-вот погаснут. Да свечи не задача -
целый ящик их тут. Хоть до утра толкуй.
...А ведь придется!
- Алжирцы, говоришь, у Сьерра-Мадре? - хмурится дон Фонсека. - Верно ли? Может,
просто мориски?
Это я ему про разбойничков тех рассказал, что на нас с Доном Саладо напали.
Великаны, которые.
- Тюрбан мы видели, падре, - не сдаюсь я. - Алжирский тюрбан. Наши мавры такие не
носят, ни мудэхары, ни эльчи.
Засопел дон Фонсека, развернул карту, пальцем меня поманил:
- Ну, показывай, сыне. Сообщим, кому должно...
Не силен я в картах (это для Калабрийца больше), но делать нечего - показал. Вроде бы
и гора нужная, и перевал. Тот, за которым "Император Трапезундский".
- Вот видишь, Начо, не ради сребреников служишь. И не ради дурной головы своей.
Державе служишь!
А я и не спорю. Ясное дело, надобно всех этих алжирцев с маврами - к ногтю, чтобы на
нас, добрых кастильцев, ножи не точили!
...А коммуньерос против герцога Бехарского бунтовать - тоже надо? Чтобы под мечи
королевские их подставить?
Ой, не думай, Начо! Хуже будет!
- Еще чего?
А чего еще? Поглядел я на свечку - вот-вот сдохнет свечка, пора новую из ящика
доставать...
А совиные глаза уже рядом, мосластые пальцы в ворот впились.
- Не скрывай ничего, сыне, не пробуй даже! Это на исповеди отмолчаться можно, здесь
же правду слышать хочу. Ну?!
Хотел язык проклятый прикусить. Не смог.
- Вы... Вы велели, падре, проследить за одной сеньорой. За Лаурой Брантес-и-Энрикес,
которая в маске по дорогам ездит...
Вот и все! А ведь хотел промолчать...
Давно падре Хуан де Фонсека этой сеньорой интересуется. Не ею одной, конечно.
Целый список я заучил - имена, приметы, где кого найти можно. И не поймешь, отчего им
всем такая честь. Ну, купцы или кабальеро знатные - еще понятно. А вот такие, как
сеньора Лаура...
То есть это раньше мне было неясно, когда я от самой Авилы за этой, в маске которая,
ехал. Ехал - и диву давался. А вот как все получилось! Может, и стоит об этом падре
Хуану рассказать - о маркизе булькающем, о башке говорящей на стене, о Силе Букв
проклятой. Одно плохо - дерни ниточку, весь клубок потянется. А в клубке том - Дон
Саладо, идальго мой калечный, и толстячок, сеньор
Алессандро Рохас, там и дон Новерадо, и сеньорита Инесса.
Но делать нечего. Чадят свечи сальные, тянется ниточка. Тянется - на мосластый палец
наматывается...
На крючок поймали рыбку,
На петелечку из пеньки.
Бьется рыбка на крючочке,
Воздух, бедная, глотает.
Никуда не деться рыбке,
Если рядом сковородка,
Если ножик острый рядом.
На крюке висишь ты, Начо!
Плавники топырить поздно,
Не простят и не помогут.
Не повесят за разбои,
Так удавят, как шпиона.
Ты попался - навсегда!
Редко мне злиться приходится. Нравом не таков. Злость - она от бессилия больше.
Вроде как поймали меня, сопляка еще, Бланко Малыша, здоровенные парни с Сапожной
улицы (не любят там пикаро!), поймали - и ногами лупить начали. А ножищи-то в
сапогах, а сапоги с набойками стальными. Вот тогда злостью и заходишься! А как дага
пояс оттягивать начала, я про злость почти и забыл. Потому как на равных. Повздорили,
помирились - простил, забыл.
(Или убил - тоже бывает.)
А злиться - последнее дело. Ведь не на врагов злишься - на себя самого...
Да только не для этой ночи такие мысли!
Подстерег я ее все там же - у дверей "Мавра". Даже ждать не пришлось. Вынырнул я из
переулочка, что на Морскую улицу ведет, глядь, а сеньорита Костанса Валенсийка в юбке
своей пестрой с каким-то лопухом-растяпой целуется-обнимается у самых дверей.
...Небось не первым за ночь. Большая у Живопыры нынче пожива!
С лопухом п
...Закладка в соц.сетях
