Жанр: Фантастика
Ола
... где за холмами да за гладью речной волны
морские гуляют.
- Это сонет о той, чей рыцарь ушел в море-океан...
Прибоя ярость ночью отшумела,
Морской пучины лик необозрим.
Рассветный миг... Уходит каравелла,
И ты уходишь, Господом храним.
И в миг прощальный я спросить не смела,
Надолго ли, как много лет и зим
Ты будешь там, пусть с именем моим,
Но без меня? Просить - пустое дело,
Обычай тверд, и мы обычай чтим,
Нет места нам под парусом двоим!
Но почему? Иль я бы не сумела?
Ведь не слабей душа моя и тело!
Но строг обычай. Я не спорю с ним.
Я стану в небе ангелом твоим!
Замолчала сеньорита, вздохнула. А мы с идальго моим бесстрашным даже не нашлись
что ответить. Разве ангелы над морем-океаном нынче летают? Другие духи там парят - те,
что из окон Башни Золотой воронами черными каркают.
...А здорово все же! "Я стану в небе ангелом твоим..."
Хоть и близорук Дон Саладо, хоть и не взял с собою окуляры, а все же не слепой
оказался, совсем даже наоборот. Порассказывал еще чуток про то, какие реки и горы в
этой самой Терра Граале, Земля Чаши Господней которая, имеются - да и откланялся.
Историю для герцога Медины де Сидония сочинять - про великанов с драконами.
Ударили в мостовую копыта - и остались мы с Инессой вдвоем.
Переглянулись.
Кликнула она слуг, отдали мы им лошадей - да и пошли. По улочкам, по переулочкам...
Хороша Севилья! Иной раз забредешь - и словно в горы попал, в ущелье какое. Слева
забор глухой, справа стена каменная - и только небо где-то в самой выси голубеет.
А чего еще требуется? Ноги сами дорогу найдут.
По Севилье мавританской
Мимо запертых калиток,
Вязью дивною покрытых,
Мимо древних стен паласьо,
Мимо каменных колодцев,
Что поили сарацинов,
Мимо храмов под крестами,
Черной тенью свет закрывших.
По Севилье - мимо, мимо,
В никуда, без цели, просто,
Ни о чем ведя беседу...
Днем одним живет пикаро.
Нет вчера, не будет завтра,
Есть сегодня - мостовая,
Старый камень, птицы в небе,
И лобастая девчонка,
И рука - в моей руке.
...А мостовая все тянется, тянется, а вокруг словно красные горы, те самые, СьерраМадре,
куда не пустил мавров старый дон Хорхе, и нет вокруг никого, а если и есть кто, то
мимо смотрит, не видит, шапка волшебная на нас - одна на двоих, и нет нам ни до чего
дела, и не нужны мы никому, только друг другу...
Да только такое лишь в сказке бывает. А я сказок-то и не знаю почти, какие в детстве
слышал - позабыл, а потом уже не до сказок стало. Это для лобастой, для сеньориты
Инессы, здесь - страна волшебная, дивный город Севилья, отбитый у злых сарацинов ее
пращурами, славными кабальеро, не боявшимися кинуть вызов самому королю
кастильскому. Ведь не видела она почти ничего, а тут и Гвадалквивир, и каравелла у
причала, и минареты мавританские под золотыми крестами.
И рыцарь рядом - я то есть, Игнасио Гевара - Белый Идальго, с платком ее у сердца.
...Вроде как шут на карнавале, что в доспехи вырядился, меч деревянный в руку взял.
А она рядом идет, меня слушает (о чем только говорю, не слышу даже!), сама что-то
рассказывает, улыбается...
И так мне тоскливо стало - словами не передать, хоть трех бакалавров в окулярах за
стол усаживай. Не привык я о том, что послезавтра будет, думать. Завтра - понятно, а вот
послезавтра...
Уезжает завтра она, лобастая. Она уезжает, я остаюсь.
А там и послезавтра придет.
Оглянулся я, словно разбудил кто. Грязная улица, из-под каждой калитки - след от
помоев, на заборах рожи гнусные намалеваны, кожура мятая под башмаки лезет. И другие
рожи - из-под шляп мятых выглядывают. Кабы не дага моя да не слуги, что сзади топают,
не отстают...
Севилья!
Это в горах заблудиться можно. Заблудиться, в замок заколдованный попасть. А здесь -
все яснее ясного. Биржа сзади, Алькасар справа, а за ним уже и Башню Золотую, чтоб она
провалилась, видать. Исхожено, изгажено, на углу каждом плевано...
А как вынесли нас ноги аккурат к Святому Франциску на площадь, так и вовсе сказка
кончилась. Сгинули красные горы, и ущелья сгинули. Захлестнула нас толпа, завертела, к
собору понесла, только и успел я лобастую за руку схватить...
- ...И о том вам, жители славного города Севильи, фра Мартин сейчас поведает.
Правда, фра Мартин?
Толкнули меня - крепко толкнули, да только не заметил я даже.
- Правда, фра Луне! И расскажу я тоже правду, одну только правду, добрые граждане
Севильи!..
Святая Дева, Господь-Вседержитель! Они - жердь и громоздкий! И рожи те же, и
сутаны. Только не в Касалья-де-ла-Сьерре они уже, а здесь, в Севилье, на паперти собора
Святого Франциска.
...И толпа побольше будет - сотни в три.
- А правду эту нелегко узнать было. Ибо силен Враг в душах изуверов, злое дело
сотворивших...
Затихла Инесса, ко мне плечом прижалась. То ли потому, что давят со всех сторон - то
ли не потому вовсе. Оглянулся я - полна площадь. И как мы с лобастой шум этот не
почуяли? Видать, не до того нам было.
А зря!
- Слыхали вы уже, добрые севильянцы, что исхищен был ребенок безвинный,
родителей всеми почитаемых чадо единственное. А имя ему было Хуан Мартиньес,
исхитили же его иудеи тайные, в личинах христианских ходящие: Альфонсо Франко,
марран, и сын его Хуан Франко, марранже...
Слышали, как же... Оглянулся я, на лица добрых севильянцев поглядел. Ой, нехорошие
лица! Хотел Инессе шепнуть, что убираться нам отсюда следует, да словно удержало чтото.
- ...И брат его Хосе Франко, марран, и Давид Перехон, марран же. Гостию же святую
для дела сего черного похитил злобный выкрест Бенито Гарсия...
Скользнуло имя - дальним эхом отозвалось. Или слыхал где уже?
...Нет, не вспоминается!
А жердь все голосу прибавляет, кабаном резаным вопит:
- И затащили они, марраны проклятые, оного Хуана Мартиньеса в пещеру, что у реки
Эскарон, и бичевали его, и оплевали, венец терновый на голову возложили. И хулили при
этом Господа нашего Иисуса Христа, и Деву Марию, и святых всех. Правда, фра Мартин?
Зашумела площадь - глухо, недобро, как море перед штормом. Дрогнула рука - та, что я
пальцами сжимал.
- Правда, истинная правда, фра Луне! - прогудело в ответ. - И дали оному Хуану
Мартиньесу полторы тысячи ударов бичом, и распяли его, после чего марран Альфонсо
Франко вскрыл жилы на руке младенца безвинного и оставил кровью истекать, и лилась
та кровь в сосуды, и пили те злодеи оную кровь, супротив Господа нашего проклятия
изрыгая. После чего марран Хуан Франко достал нож цыганский с лезвием кривым и
вонзил младенцу оному в бок, а марран Гарсия Франко сердце извлек и солью его
посыпал. Правда ли это, фра Луне?
Охнула толпа, назад подалась. Сжались кулаки. ...Ая снова Касалью вспомнил. И это
знакомо!
- Правда, фра Мартин! Чему же дивиться, добрые севильянцы? Разве не здесь, не в
нашем городе, Господом и Девою Святой хранимом, раскрыт был заговор страшный? Или
не помните, как проклятый Диего де Сусан, ростовщик подлый, и дружки его Хуан
Абольфио да Мануэль Соли, выкресты мерзкие, оружие копили и разбойников собирали,
чтобы по всей Севилье христиан перебить и храмы Божий сжечь?
- А разве забыли вы, братья, - подхватил бас, - что не остыла еще праведная кровь фра
Педро Арбуеса де Эпила, инквизитора Сарагосы, пронзенного злодейским кинжалом
прямо у алтаря? А кто убил его? Выкрест Сантахелла да выкрест Хуан Санчес!
И вновь отозвался люд. Уже не оханьем - ревом.
- Уйдем... - одними губами шепнула Инесса. - Скорее!
Да где там - уйдем! Со всех сторон стиснули, не продыхнуть.
- ...Вот такое дело страшное сотворили те, кто за христиан себя выдавать смеет. Не
спите, добрые севильянцы! Ходит враг возле нас, словно лев рыкающий! Каждый марран,
каждый мориск - злодей от рождения, ибо прокляты они еще до зачатия. Что нужно с
ними делать, братья мои?
И - всколыхнулось море, из берегов вышло.
- Бить! Бить! - заголосили, завыли со всех сторон. - Бить их! На костер!
Ступил вперед фра Мартин, ручищи над лысой башкой воздел:
- Не слышу вас, братья! Не слышу!
- Би-и-ить! На косте-е-е-ер! Кемадеро-о-о-о!!!
А в руке у фра Луне уже и факел горит. Потрескивает, желтым огнем подмигивает...
- Неужели это правда, Игнасио? Ведь они - пастыри, они не могут лгать!
Все-таки выбрались мы. Выбрались, в тихую улочку свернули. Поглядел я на лобастую
- бледная вся, дрожит, взгляд испуганный такой.
Еще бы!
- Отец говорит, что Кастилия наша сходит с ума. Поэтому он не хочет возвращаться в
Вальядолид, ко двору... Но как можно не верить Церкви?
И вновь было мне что ответить. Да только с чего начать? С Олы, с коровы красной, с
головы на крюке - или с дуэньи глиняной?
Улыбнулся я, лобастую по щеке погладил. Взяла она меня за руку, пальцы сжала:
- А мне казалось, что нет ничего страшнее Королевской Измены... Отец считает, что
нас всех ждет что-то ужасное, и даже мы не отсидимся в Анкоре. Вы... Вы защитите меня,
Игнасио? Ведь вы эскудеро, будущий рыцарь, вы друг сеньора Кихады!..
Вот это уж точно - насчет идальго моего калечного. Связало нас с ним веревочкой, и не
развязать! Да только что девочке этой ответить? Что сяду я на коня доброго, мечом
славным препояшусь, шлем-бацинет надену?..
Ну почему врать так трудно бывает?!
Вздохнул я, головой мотнул даже, мысли глупые прогоняя. О чем размечтался, пикаро?
- Я не рыцарь, Инесса! И никогда им не стану. Сказал - и язык прикусил. В глазищах ее
темных - изумление, такое, что не по себе мне сделалось.
- Но почему, Игнасио? Вас скоро посвятят, я уверена. А когда вы станете рыцарем,
отец не посмеет отказать, если вы...
Отпустил я ее руку, глаза отвел. Если я... Если я - что?
Догадаться-то нетрудно, да толку? Бродяга, перекати-поле с петлей на шее - и
наследница рода Новерадо? Не смешно даже.
Оглянулся я - топот сзади. Это слуги сеньориты наконец-то нас разыскали. Вверх
посмотрел - темно уже между крышами.
Вот, значит, и все, Белый Идальго!
- А может, "мангьягерры", Начо? Или агвардиенте? Есть у меня бутыль заветная, из
самого Орана привезли, никому не наливала, тебе, Начо, первому...
Суетится тетка Пипота, вокруг меня круги пишет. И в самом деле - беда. Не ест Начо
Бланко, не пьет почти. Поставил перед собой кружку кислятины - и сидит, глазами
лупает. А шлюхи, пио бесстыдные, что на огонек заглянули, меж собою переглядываются,
рожи корчат. Чего это, мол, с нашим Начо? Или сглазили Астурийца?
Не отвечаю, молчу. Видать, и вправду сглазили.
Привела меня тропинка
Да к лихому перекрестку,
А оттуда - три дороги,
Ждут меня, идти торопят.
Влево путь лежит широкий,
Легкий путь - идти удобно,
А в конце - топор да плаха
Иль костер на Кемадеро.
В море путь второй стремится,
Белым парусником манит -
От родной земли подальше,
От костра и Эрмандады.
Третий путь повит туманом,
Будто ночь - ни зги не видно.
Ждет меня там Дон Саладо,
Полоумный мой идальго,
За туманом - мир далекий,
Душам избранным доступный,
Василиски и драконы -
Или яма выгребная,
Где придется нам подохнуть.
А в затылок ветер дует,
И толкает, и торопит -
Час пришел, решайся, Начо!
Только нет такой тропинки,
Только нет такой дорожки,
Чтоб Инесса Новерадо
Мне бы встретилась в конце.
ХОРНАДА XXIX
О том, как мы с Доном Саладо у герцога Медины де Сидония о гостях побывали
Толкнул я дверь да и зажмурился - от вони. Шибануло в ноздри, словно крючок
рыболовный в нос вставили. Даже порог переступать расхотелось. Нужный чулан у них
тут, что ли?
Но делать нечего, пришел - значит пришел.
Везет мне на чердаки! Только что мы с Доном Саладо на таком же сиживали, о жизни
калякали, а теперь снова на самую верхотуру подниматься довелось, под крышу
черепичную. Только у рыцаря моего окно во всю стену, и соломой пахнет, а здесь!..
Здесь, впрочем, тоже солома оказалась - охапка целая. От соломы-то и шел дух. Давно
не меняли, видать.
- Ай, Начо-мачо! Никак ты это? Ай, какой гость пожаловал!
На соломе она и лежала - Костанса Валенсийка. Брюхом вниз, задницей поротой вверх.
А на заднице да на спине - тряпка мокрая в пятнах рыжих. Крепко ее на кобыле
прокатили.
Да только по голосу и не скажешь!
- Что, Начо, резать пришел? Ай, не забываешь ты Костансу! Или снова потешиться со
мною захотелось? Альгвазилы-то не отказались, до ночи не отпускали, ублюдки поганые!
Повернулась, черными глазами сверкнула. Теперь-то ее никто бы красавицей не назвал
- космы, как у ведьмы какой, спутанные, лицо закрывают, а на лице - струпья кровавые.
А ведь точно - ведьма!
- Да только, Начо, у цыганки, что у кошки - семь жизней. Три раньше пропало, две на
тебя потратила. Ничего, остались еще, ай, остались!
Подошел я ближе, рядом присел. И все слова, что заготовлены были, словно улетели
куда-то. Ведь чего пришел-то? Сказать, чтобы мотала из Севильи чернокосая - подальше
да побыстрее. А то и вправду глупо выходит, словно на Сицилии этой поганой. Есть там
обычай такой - вендетта. Мстят до седьмого колена - и восьмое не жалуют. И у нас с ней
вроде как вендетта. Только не у нас - у нее. Даже деньжат подкинуть думал, не пять
эскудо, конечно, но все-таки...
- Что, мачо, глупая цыганка попалась? Смеешься над Костансой, да?
Застонала, на бок перевернулась, космы грязные от лица отвела:
- Эге, мачо! Не смеешься, вижу? Никак страшно тебе? И злобою из глаз своих черных
обожгла.
Не страшно, конечно, а все-таки не по себе как-то стало. Знавал я таких, как эта
плясунья. Когда еще мальцом был, чуть ли не каждый день драться приходилось. Так вот,
в драке такие самые опасные - те, что себя не помнят. Иной маленький, ни костей, ни
мяса, а набросится - и кулаками молотить начинает. Хоть убивай - не отцепится.
Поглядел я на нее, головой покачал:
- И чего ты пристала ко мне, дура? Вон твои эскудо - на спине плетью выписаны. Да
стоит мне парням полслова шепнуть!.. -
Даже не договорил. Зашипела, словно и вправду кошка, вперед подалась, тряпку
сбросила. Поглядел я - да и поморщился. Вся в синяках - и бока, и груди. То ли щипали, то
ли кусали даже.
- Нравлюсь тебе, мачо? - оскалились белые зубы. - Так я всем нравлюсь, каждый
норовит на спину уложить. Шлюха я, пио, сам же говорил! А насчет парней - врешь ты,
Белый Начо! Не скажешь, поняла я уже, хоть и глупая. Значит, верно я в тебя вцепилась,
есть у тебя секрет, у самого сердца поганого своего носишь, никому не открываешь. Да
только узнает этот секрет Костанса, ай, узнает. До самых кишок твоих доберется! Ведь
чего я тебя выбрала-то? Золото - дело славное, но не в нем сила. Удачливый ты, мачо,
красивый да смелый. А у меня не жизнь - беда сплошная. А почему так, а?
- Завидуешь, что ли? - усмехнулся я. Через силу усмехнулся - уж больно плохо ведьма
эта глядела.
- А и завидую, мачо, - согласилась она. - И счастье приманиваю. Ты - счастье мое
цыганское. Повесят тебя, а счастье ко мне перейдет. Поверье есть такое. Прямо в тот миг,
как дергаться в петельке ты начнешь, понял, Начо?
Вздрогнул я даже, скользнули пальцы к воротнику - там, где булавка с камешками
синими...-Эге!
Нос сморщила, тряпку окровавленную на себя накинула.
Привстала.
Отдернул я руку...
- А никак заговоренный ты, Начо-мачо? Ай, глупая Костанса, не заметила сразу. Вот
кто тебя хранит-то! Хитрый заговор, с одного взгляда и не поймешь. Хитрый, мертвецкий.
Что, привадил мертвеца, Белый Начо? Мертвец рядом стоит, мертвец советы подает,
мертвец беду отводит. А может, и любишься ты с ним? За такое большую силу получить
можно!
- Вот шлюха, дура набитая! - вздохнул я. - Или тебе башку плетьми отшибли?
- Там, где ворот, - худой палец уткнулся мне в грудь. - И под рубахой тоже, непростое
что-то, страшное. Крепко заговорили тебя, мачо. Приманил мертвяка, сил не пожалел!
Не удержался - снова за булавку схватился.
...Ранним утром мы с Инессой расстались. Не поговорили даже - слуги вокруг стояли.
Протянула мне она руку, улыбнулась. Хотел я лобастой про платок рассказать - тот, что на
груди ношу, да так и не решился. Вот зайду завтра в собор, положу у алтаря.
...А ведь и вправду - непростое это дело.
Страшное!
- Молчи!
Засмеялась Валенсийка - жутко так, хрипло. Вновь зубы оскалила:
- Да только не в этом тайна твоя, мачо, ай, не в этом! Знаю я, как заговаривают. Против
кинжала - спасет, отведет смерть, но против тюрьмы и заговор не поможет. Так что не
потому отпустили тебя, Белый Начо! Не потому ты меня на ножи поставить не хочешь,
парням не говоришь. Есть у тебя секрет, есть. А я его все равно узнаю, не отстану, не
думай даже!
Скользнула рука к даге, сжали пальцы рукоять. ...Осеклась, губы искусанные поджала.
- Все-таки резать пришел, мачо? Режь, да знай: вся сила твоя пропадет. Тонкий это
заговор, от крови рассыпаться может. Убьешь Валенсийку - удачу свою убьешь. Так что не
я в твоих руках, ты в моих, Начо! Я - твоя удача, а ты - мое счастье, здорово, да?
Встал я, отвернулся от глаз ее бешеных - и вроде как успокоился. И вправду - не
отстанет. Спятила дура от злобы смертной, от того, что эскудо ей не достались, от плетей
алывазиловых, вот и мелет языком своим поганым, словно помелом метет. Может, и
заговорила меня лобастая, да только ее заговор - не мертвецкий, правильный. И спасибо
ей за это.
А насчет мертвяка - да как можно цыганке верить? От злобы и от бессилия еще и не то
могла бы брякнуть.
Огляделся я, зацепился взглядом за горшок, что на соломе стоял. Вот откуда вонища!
- Еще разок дернешься, дрянь, скажу Живопыре. Он тебя не в ножи поставит - шкуру
твою поганую сдерет, подстилка грязная!
Подцепил башмаком горшок - да перевернул. Прямо ей на ноги.
- А вот тебе и золото твое цыганское!
Ни слова не сказала. Видать, поняла - кончились шутки. Совсем кончились. Так и
молчала, пока я дверь снаружи не закрыл. Только взглядом жгла - аж сквозь рубаху
лопатки горели.
А я, дурак, чуть ли не мириться приходил!
Надо же! Врагом разжился, Будто мало их скопилось!
Альгвазилы, Эрмандада,
Вездесущие корчете -
Всем есть дело до пикаро!
А еще - маркиз Кордова,
А в придачу - и маркиза,
Что светила белой кожей
Между черных сальных свечек.
А страшнее всех маркизов
Архидьякон де Фонсека,
Вездесущий архидьявол.
Вот компания собралась!
Только все враги за что-то.
Наступил им на мозоли -
Вот они и озлобились.
Лишь Костанса Валенсийка,
Пио, грязная подстилка,
Ненавидит меня - просто,
Бескорыстно, словно любит.
Видно, вправду Начо Бланко
Для цыганки этой - счастье,
А она - удача мне.
- А не повернуть ли нам назад, рыцарь? - молвил я, по сторонам оглядываясь.
Спросил и понял - поздно. Слишком далеко заехали. Прямо посреди Квартала Герцога
мы, вон и храм, откуда я падре лысого доставал, а впереди уже и площадь виднеется - та,
на которой особняк его светлости де Сидония стоит.
Видать, и рыцарь мой о том же подумал. Нахмурился, шлем свой поправил:
- Нельзя, Начо! Ведаешь ты, что ждут нас сеньоры благородные, а посему не приехать -
чести нашей во вред.
Сказанул, называется.
Ох, и отговаривал я его! Да без толку, понятно. Я уж и юлить не стал, прямо в лоб
врезал: мол, гоже ли вашей милости в шутах состоять? Не понял Дон Саладо, удивился
только.
Всего-то добился, чтобы пугалом рыцарь мой не выглядел. Свистнул я парням с
площади, сбегали они к тетке, что барахлишком всяким приторговывает, приволокли они
тряпья всякого (теплое еще, не иначе этой ночью с рабов божьих сняли). Хоть и брыкался
дядька, а нарядили его в платье флорентийское темного сукна с "крыльями" на плечах, да
в туфли остроносые с пряжками, да пояс подобрали, серебром шитый.
...А со шляпой не вышло. Так в шлеме-саладе и поехал.
Я тоже приоделся, но только не в темное, а в самое яркое. Сукно красное, полосы
желтые, "крылья" до самых ушей, шапочка с пером синим. Это уже не Флоренция - Падуя.
Из Падуи сейчас самый писк везут. В общем, знай наших!
Да что толку? Все равно на смех подымут, для того и званы. Зря идальго мой калечный
две ночи с бакалавром-пропойцей бумагу марал. Как откроет рот, как сказанет про
василиска...
Поглядел я на Дона Саладо - хоть бы хны рыцарю моему. Важный такой, серьезный.
Взгляд мой уловил, приосанился:
- Не стоит смущаться, Начо. Ибо тебе, рыцарю будущему, надлежит без страха с
особами знатными речи вести. Ибо не в родословии честь - в славе!
Только вздохнул я, такое услыхав. Вздохнул - да решил твердо: замечу, как рожа чьянибудь
благородная засмеется, схвачу Дона Саладо в охапку...
И хорошо, что решил. Потому как - приехали.
Помянул я Деву Святую...
Вначале, впрочем, все чинно пошло. Слуги лошадей наших приняли, поклонились -
серьезно, без ухмылок. Не нас одних - полно народу на площади. Благородные все - страх.
На конях сбруя золотом сверкает, носилки, те, что для дам, бархатом да атласом обшиты.
А уж наряды! Тут уж золота мало - каменьями блещут.
Гранды, язви их!
И тоже - здороваются. Чинно так кивают. Да только стоит повернуться, а за спиною
вроде как хмыкают. Негромко, зато со значением.
...В мурашках спина. Словно вот-вот ножом меж лопаток ткнут.
Думал, в дом пойдем, а иначе вышло. В патио всех позвали, во дворик внутренний.
Красивый, почти как у его сиятельства де Кордова. Правда, без львов, зато фонтанов
целых два, и арки вокруг в резьбе мавританской, и апельсины-лимоны повсюду. Ну, и
слуги с подносами, а на подносах - кубки серебряные. Не удержался - взял один,
отхлебнул...
Ого! Всякое пивать доводилось, но чтобы такое! Да еще подогретое, с пряностями.
Не бедствует его светлость!
А народу все больше, от каменьев и золота глазам больно, и у всех носы кверху, щеки
чуть не лопаются от важности. Взял я Дона Саладо под локоть, хотел в уголок отвести, с
глаз подальше...
Не успел.
- Его светлость дон Аугусто, герцог Медина де Сидония, гранд Кастилии, и ее
светлость донна Констансия, герцогиня де Сидония!
Проорал слуга - и замерли все, в столбы превратились.
Вошел!
А я и отвернулся, в сторонку поглядел - прямо на фонтан мраморный. Герцогов не
видел, что ли? Тем более на сеньора де Сидония и смотреть никакого удовольствия -
маленький, пузатенький, бороденка козлиная, щеки висят...
А вокруг снова - шум. Видать, гости здороваться подходят. Или сам герцог парад
принимает - без разницы мне!
- Сеньор Алонсо Торибио-и-Ампуэро-и-Кихада? Рады вас видеть!
Только и вздохнул я - не спрятались. А Дон Саладо руку его светлости пожимает, с
достоинством так - и ко мне поворачивается: эскудеро своего верного представить.
...Лезут глаза его светлости на лоб.
Помнит, видать, не забыл, чего на Табладо случилось!
Однако же и мне руку сунул, не два пальца - всю. Пожал даже.
Год мыть не буду!
Изобразил я поклон повежливее - и дух перевел.
Ушли!
А я снова по сторонам гляжу - спрятаться бы. Вон, арка темнеет! Нырнуть, рыцаря
моего прихватить...
- ...А посему рад вам представить, дорогие сеньоры и сеньорины, моего дорогого гостя
- отважного идальго Алонсо Торибио-и-Ампуэро-и-Кихада, прославившего нашу
Кастилию под именем...
Поздно!
- ...ДонаСаладо!
Зашумело вокруг, точно в водоворот мы попали. Кто расступился, кто ближе подошел,
и глядь, вроде как посередине мы оказались. Будто конокрады, когда их возле конюшни
прищучат. Слева каменья сверкают, справа сверкают. А уж рожи!
И герцог тут же - рядом. Серьезный такой, важный.
- Ведаете вы, дорогие гости, что Дон Саладо - последний странствующий рыцарь во
всей Испании, великий боец с великанами, драконами и василисками. А посему
пригласил я его, дабы послушать нам рассказ о его подвигах славных...
Гигикнул кто-то - рядом совсем. Мерзко так, словно его пером пощекотали. Аж
дернуло меня!
- ...Попросим, попросим его, сеньоры!
Теперь уже не один - десяток целый заржал. Ну точно жеребцы перед случкой! А все
остальные в ладоши ударили - дружно так, радостно.
Понял я - не уйти. Словно стена вокруг.
- Просим! Просим! Эх, дядька, дядька!
А Дон Саладо вперед выступает, поклон отдает, шлем поправляет.
А сзади шепоток, мелкий такой, гадкий:
- Сеньоры, да он же кастрюлю надел. Ей-ей, кастрюлю!
Не слышит мой Дон Саладо. Окуляры на нос надевает, свиток из-за пояса достает.
Разворачивает... А по толпе уже хохоток - мелкой рябью.
- Достославные сеньоры и сеньорины!..
Стихло все. Только где-то в углу вроде как взвизгнул кто-то.
- Немало смущался я, в столь славный дом собираясь. А потому прошу простить меня
за рассказ бесхитростный...
- Про великанов! - хмыкнуло под ухом.
- ...По примеру давних сказаний составленный... Прокашлялся рыцарь, свиток к
окулярам поднес:
- Полны чудес... Да, полны чудес...
Полны чудес преданья давно минувших дней,
Про давние деянья великих королей.
Ушли они навеки, не встретишь с давних пор
Таких, как храбрый Ланчелот и Сид Компеадор.
Однако же и ныне встречаются порой
Отважные идальго, что смело рвутся в бой.
Дабы врагов Христовых рукой своей сломить
И чудищ омерзительных без счету поразить.
Ущипнул я себя за ухо - не помогло. Выходит, и вправду не чудится мне. Вон, у соседа
челюсть отвисла, а у другого вообще - глаза на лоб лезут.
Дорогами Кастильи, моей родной страны,
Последние герои, обычаям верны,
Спешат к сраженьям храбро под знаменем Христа,
И рыцарская клятва их доселе не пуста.
В Эстремадуре славной идальго некий жил,
Богатством не кичился, но честно он служил
И королю Хуану, и нашей Изабелле,
И видели его не раз в горячем ратном деле.
Когда же рыцарь этот отвоевал сполна
И служба его стала державе не нужна,
Надел он шлем-салад свой, мечом опоясался
И в дальний путь за славою без страха он собрался.
Назвался Дон Саладо из скромности понятной,
Как и велит обычай, идальго всем приятный:
Не имя красит подвиг, а слава дарит честь.
Пускай узнают все враги, кто Дон Саладо есть!
Вот, значит, чего рыцарь мой с бакалавром вместе строчили!
А вокруг странное что-то. Переглядываются благородные сеньоры, плечами
пожимают. Кое-кто все еще ухмыляется, но неуверенно как-то. И шепот, шепот...
А Дон Саладо не слышит ничего, не замечает, дальше рубит. И про рыцарей, и про
замки заколдованные, про людоедов страшных - и про великанов, понятно. И чисто так,
красиво!
Не выдержал кто-то, в ухо задышал:
...Закладка в соц.сетях
