Жанр: Фантастика
Ола
... раздумчиво молвил падре Хуан. - Да только куда ты
собрался, разбойник?
- А я, кажетс-ся, понял, - улыбнулся его сиятельство. - Доберешьс-ся до Терра Граале,
Игнас-сио, не забудь вес-сточку подать!
Вздрогнул я даже от улыбки этой. Все помнит, не забыл!
- Да не доберутся они, потонут, - поморщился сеньор архидьякон. - Хотя... Все лучше,
чем с итальянцем этим, с Кристобалем Колоном, договариваться. Только ведь не так
важно, как каравелла доплывет, важно, куда вернется! Да и вернется ли?
Отвечать не стал я падре.
Тут отплыть бы, да подальше!
А вернуться - будет видно.
Ничего мне не сказали,
Подождали, дверь открыли,
Проводили по ступенькам...
Ох, и плохо же смотрел он
Мне в затылок, дон Фонсека!
Только я не обернулся,
Хоть и тошно стало что-то.
Отпустили? Дали волю?
Или бросили наживкой -
Прямо в омут, чтоб вцепились,
Челюстями въелись в мясо?
Никуда крючок не делся,
И висишь на нем ты, Начо!
Вышел я, вздохнул глубоко -
И ударила гроза!
ХОРНАДА XXXIX
О том, как отплыли мы из славного города Севильи
Грохотало всю ночь. Грохотало, гремело, трещало, выло. Рвали белые молнии небо -
спасайся кто может, добрые севильянцы!
Спаслись. Вымел ливень Севилью - начисто. Вместо народца ночного, по улицам
шастающего, - воды потоки. Где по щиколотку, а где и по колено. Еще часок - и поплывет
город каравеллой без палубы, лови его потом!
Только Хиральда-Великанша на месте. Громадная, словно подросла даже в эту ночь
грохочущую. Нависла над улицами, колоколами гремит. Не звонари стараются, нет их,
попрятались. А зачем им руки трудить, ежели ветер подсобить спешит?
Бом-м-м-м! Бом-м-м-м! Бом-м-м-м-м!
И не поймешь даже - бесы ли на волю вырвались, добрым католикам на погибель
всеконечную? Или напротив, кончилось долготерпение у Господа нашего? И в самом
деле, сколько же терпеть можно?
Сечет ливень, ветер по улицам Эрмандадой носится, лупят молнии, гремит Хиральда.
Бом-м-м-м-м-м! Бом-м-м-м-м-м!
- Мы догадывались, Начо, - кивнул сеньор Алессандро Мария Рохас. - Мы стали очень
осторожными. Тот парень, которого вы послали в Саару, рассказал, что к Калабрийцу
приезжали какие-то весьма подозрительные монахи. Я хотел сам поговорить с
лодочниками...
Не понадобилось - вовремя я нашел толстячка. То есть не вовремя, конечно, раньше
следовало.
...Ас другой стороны - не следовало, пожалуй. Предупредил - и всполошилась бы
Супрема, придумали бы фратины позорные еще какую-нибудь пакость. А так - не успеют.
- Весьма! - усмехнулся сеньор лисенсиат, в окошко кивая. А за окошком - патио
знакомый, водой залитый, хоть вплавь пускайся. - Повезло, Начо! Может, и вправду
Господь гонимым помогает. Пока все попрятались, мы тоже спрячемся. Ежели убегут все
вместе - те, кого Супрема ищет, Торквемада победу праздновать станет, на всю Кастилию
звон поднимет, на всю Испанию. Убежали - вину признали, стало быть. Иначе мы
поступим...
Как - не говорит, да я и не спрашиваю. Умен толстячок, сообразит!
- Очень хорошо, что вы зашли, Начо. Вам тоже скрыться следует. Вам - и Дону Саладо.
Они не пощадят...
Поглядел я в окошко, на небо, от огня белое, на двор, воды полный. Поглядел, вздохнул.
Это уж точно - не пощадят! Торквемада не доберется - дон Фонсека клешни на горле
сомкнет. А не он - так его сиятельство булькающее.
- Помните, Начо, мы говорили, что Старая Кастилия уходит навсегда? Наша Кастилия,
веселая свободная земля, где не было рабов, где каждый был благороден, где король
считался лишь первым рыцарем, ведущим народ на бой с проклятыми маврами...
- А по дорогам идальго странствующие шастали да великанов гоняли, - кивнул я. - А в
драке лежащих не били. И кошельки в карманы всякие не прятали...
Усмехнулся сеньор Рохас, дернул усиками тонкими. Горькая усмешка получилась!
- Может, и не было никогда такой страны, но мы верили в нее, все верили - от короля
до последнего пикаро. И вот она уходит. Это не изменишь, но только сейчас становится
ясно, ЧТО идет на смену.
Промолчал я - о чем спорить? Не мастак я красно болтать, но и у меня ясность на сей
счет имелась. Вон, молнии лупят - не перестают! Не иначе Ангелы Наказания над
Севильей собрались. Эх, пораньше бы!
- Быть может, Кастилия покорит Европу, найдет дорогу в Индию, откроет земли за
морем-океаном, станет первой державой мира. Может, мы будем ходить по золоту и на
золоте умываться. Но какой ценой, Начо? Чем заплатим за это? И что принесем другим -
жестокость, алчность, фанатизм? Сожженную Землю?
Вздохнул я, затылок почесал. Ну его, такие мысли!
- А может, еще обойдется, сеньор? Сошлют Торквемаду в монастырь, зелененьких
обратно на Сицилию отправят, а его сиятельство де Кордова сам дойдет - или голем
придушит, или бесы уволокут?
Сказал - и сам себе не поверил. Ведь ясно - не обойдется.
Блеснула молния, гром по ушам ударил. Близко совсем, чуть ли не на улице. Вдохнул я
свежесть грозовую - хорошо!
...И что жив - хорошо. А что другие живы - еще лучше.
- Хоть бы с невестой познакомили, сеньор Рохас!
Просто так ляпнул, чтобы о серьезном больше не думать. Что толку мозги сушить?
Одним днем живет пикаро. И вот он, день новый, в громе да молнии рождается.
- Познакомитесь, Начо, - согласился лисенсиат. - Она уже в надежном месте. Через
часок и мы с вами туда направимся.
- То есть как это? - растерялся я. - Куда?
Улыбнулся толстячок - весело так, словно и вправду пошутить решил.
- Есть еще места, куда Торквемаде не добраться. Севильские подземелья, Начо. Они
огромные, там сотни ходов и галерей. Теперь там, под землей, будет наша крепость! Ходы
ведут далеко, за город, так мы сможем переправлять людей не спеша, по надежным
адресам и маршрутам. За Дона Саладо не волнуйтесь, мы его тоже заберем - еще до
рассвета.
Ох, и не понравилось это мне! Вроде как из одного подземелья - прямиком в другое. Да
я же там с тоски помру!
...Да и не во мне только дело.
- Не пойдет он никуда, Дон Саладо наш, - вздохнул я. - Вы же его знаете, сеньор Рохас.
Втемяшится что в башку - и хоть колом выбивай. Решил уплыть в эту Терру Граале - и
уплывет. Как раз на рассвете.
- С ума сошли! - дернул усиками толстячок. - Да ему же отплыть не дадут! А нет - так
на Гвадалквивире перехватят. Или у моря...
- Да знаю, - скривился я. - И стараться не надо. У бара всегда две-три галеры дозором
ходят, даже посылать никого не требуется.
Была у меня, конечно, надежда. Была, теплилась - выпустит нас дон Фонсека. Не в
благодарность - из выгоды. Слабенькая такая надежда, маленькая...
- Даже если вырветесь, Начо. Даже если переплывете море-океан, доберетесь до какойнибудь
земли. И что дальше? Через несколько лет португальцы или наши туда
приплывут...
- А может, и нет, сеньор, - перебил я, слова бурдюка-шкипера вспоминая. - До такой
земли только Кебальо - кормчий господень добраться может. А каждый кормчий особое
видит, значит, и особую землю откроет. Так что у нас вроде как своя страна будет, а у
кого другого - своя!..
...Хоть бы у сеньора Кристобаля Колона, итальяшки этого. Доплывет ежели, будет ему
земля - с золотом. Много-много золота, да? Гроозен гольд!
А зачем нам с Доном Саладо гроозен гольд? Моргнул толстячок, подумал, снова
моргнул:
- Да о чем вы, Начо? Это же сказки. Просто сказки! Ну, Дон Саладо - еще ладно, но
вы?!
Встал я, плечами повел. Набегался за день и за ночь набегался.
А все одно идти надо.
- А чего я, сеньор Рохас? Чем я Дона Саладо хуже? А насчет сказок - ошибаетесь вы. Не
станем в сказки верить - тут и Старая Кастилия наша кончится. А правда это, неправда -
для того и плывем. Увидеть чтобы.
Схватился толстячок за голову свою, премудростями набитую. Схватился, застонал. Не
иначе от жалости, что времени нет - меня лечить чтобы. По системе своей.
Да только зачем лечить? Ясное дело - заразил меня мой идальго, потому как хворь у
него - самая опасная, мигом пристает.
Заразил - ну и пусть. Не жалко!
- Ну так чего, сеньор Рохас? - улыбнулся я. - Обнимемся на прощанье или вежество
проявим - поклонимся только?
Увидел я каравеллу - и одурел. Даже близко подходить не пришлось. Только через
Альменилью-вал перебрался, только на пристань взглянул...
Дева Пречистая, Михаил Святой!
И на этом мы через море-океан поплывем? Тут бы до Трианы добраться - не потонуть
на корыте этом!
Поглядел я на небо серое предрассветное, на тучки уходящие. А может, успею еще?
Скручу Дона Саладо, через седло перекину, увезу куда подальше. Дождь кончился,
конечно, но пусто еще на улицах, ждет народ, пока вода схлынет. Авось успеем!
Махнул я рукой, начал вниз спускаться - к пристани. Спускаться - да последними
словами себя крыть. Кого слушал, Начо? Шкипера этого пьяного?
...Не каравелла - лодка какая-то. То, что палубы нет, и так ясно было. Но чтобы такая
маленькая! Хорошо, ежели в длину двенадцать брасов будет, а в ширину - четыре. Так ведь
меньше, поди! В тольдилье разве что козу спрятать можно.
Зато - три мачты парусами косыми латинскими хлопают. Прямо как у взрослых!
Делать нечего - спускаюсь. А навстречу - то ли вой, то ли ор:
Благословен будь крест святой!
Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!
Ведет нас Дева за собой!
Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!
Нам рифы-мели не страшны.
Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!
Пройдем по гребню мы волны!
Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!
Ну конечно! Распелись с утра пораньше. Сколько же народу в эту скорлупу влезет? Два
десятка - много будет!
Подошел поближе - и ясно все стало: воду черпают. Оно и понятно - знатный ливень
был. Как только не потонул "Стяг Иисусов"?
- Бьистро, бьистро, парни! Прилив не ждать, море-океан не ждать!
А вот и бурдюк персоной собственной - отважный шкипер ван дер Грааф. На самой
корме пристроился, руками машет, что твоя мельница:
- Бьистро! С рассветом, с солнышком первым, якорь вира!
А парни (ну и ряхи, не к ночи увидеть!) и стараться рады.
А как потонем - не беда!
Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!
Прими нас, темная вода!
Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!
Сглотнул я, такое услыхав. А с другой стороны, чего еще от бурдюка-шкипера да от
парней его ожидать?
- Начо!
Даже не узнал я в миг первый рыцаря моего калечного. Словно в плечах стал шире,
словно помолодел. А борода - ну прямо как у Сида Компеадора!
- Поистине вовремя ты пришел, Начо, ибо с рассветом отплываем мы...
Покосился я на каравеллу нашу. Делать нечего - отплываем. В море выйдем, через бар
прорвемся - и то хорошо. А до Лиссабона ежели - так и вообще Деве Святой хвала!
- К тому же должен сказать тебе, Начо, что будет у нас в путешествии этом спутник
нежданный, точнее же - спутница...
Не дослушал я - увидел
Сквозь рассвет, сквозь сумрак серый.
Темным призраком стояла,
Плащ на голову набросив,
Та, что мне платок вручила,
Та, что мне когда-то пела
Об Измене Королевской.
Замер я, сказать не смея,
Шагу сделать не решаясь.
Кто пришел к нам этой ночью?
Кто меня не отпускает?
И свинцом булавка стала
Возле горла моего!
- Не ожидали, Игнасио? Знаете, я тоже, сеньор шкипер сказал, что вас не будет... Как
хорошо, что вы успели! Не прогоните?
Взглянул я в глазищи ее темные, воздуху глотнул... Даже поздороваться сил не хватило.
Кивнул только.
- Отец разрешил. Он верит сеньору Кихаде и... и вам тоже, Игнасио. Он считает, что в
Кастилии оставаться опасно...
- Прислал он нарочного с письмом верным, - подхватил Дон Саладо. - И в том письме
дочь свою заботам моим поручил, равно как твоим, Начо. Ибо вновь в опасности Анкора,
как и когда-то, в годы давние...
Кивнул я, слово вымолвить не решаясь. Письмо - понятно, и что в опасности - тоже
ясно. Да только с кем нам в море-океан плыть? Вроде бы тут она, лобастая, - настоящая,
живая.
Вроде бы...
Собрался я с духом, Деву Святую помянул.
- Я... Узлы я развязал, Инесса. На платке которые...
- Знаю.
Веско так сказала, тяжело. Отвел я глаза.
- Слыхала я, Игнасио, что женщина в море - примета дурная. Я не стану вам дурной
приметой...
- Как в том сонете? "Я стану в небе ангелом твоим!" - вспомнил я.
- Я не ангел, - внезапно улыбнулась она. - Игнасио, да что с вами?
И от той улыбки словно завеса с глаз упала. Ну и глупости в башке моей бродят!
- Начо! Начо! Фу-ты!
Даже дернуло меня от голоса знакомого. Ну, собирается компания!
- Ай, Начо, ай, Начо Белый, Начо глупый! Валенсийка. Ну, привязалась!
Серой тенью метнулась ко мне плясунья. Метнулась - замерла:
- Зачем ты здесь, глупый Начо? Знают они, где ты! Эрмандада сюда спешит, коней не
жалеет. Уходи, уходи скорей!
- А тебе что за радость? - не выдержал я. - Выпустили - так уматывай подальше. Может,
и успеешь.
А сам на каравеллу взглянул. Готовы? Нет, все еще воду черпают!
Покачала головой Костанса, губами дрогнула:
- По одной жизни у нас оставалось, Начо-мачо! У тебя одна, да и у меня тоже.
Говорила я - злоба к смерти только ведет. Отпустили меня - да только не уйти уже.
Совсем отпустили цыганку глупую, ай, отпустили - да только не выпустили! Ведь не
простила я тебя, мачо, не смогла. Убежишь, думала, а я тебя снова найду, выдам - и себя
выкуплю. Ай, дурная была!
Усмехнулась плясунья, на Инессу поглядела:
- Ай, сеньорита, сеньорита важная! Вот кто Начо Белого приворожил! Постой-ка...
Дернулась рука - ладонью вверх. Дернулась, замерла.
- Так ведь... Вы же мертвая были, сеньорита! Мертвая! А теперь - живая вроде. Ай,
колдуны, ай, ворожбиты!
Переглянулись мы с Инессой.
И снова улыбнулась лобастая, да только мне не до смеху стало. Оно бы, конечно,
хорошо посмеяться. Не над плясуньей стриженой - чего с цыганки дурной взять? Над
самим собою. Вот ведь выдумал, глупый Начо, сам себя застращал - призрак, тень, грехи
смертные! Обычная девчонка, из благородных, правда, так у каждого, между прочим, свои
недостатки бывают. А что некрасивая или там пышности никакой, так нагляделся я на
этих красивых, с пышностью!
...И только краешком, в закоулочке самом - платок! Развязал я узлы. Развязал - и что?
Махнула рукой Костанса Валенсийка, отвернулась, на реку, от дождя мутную,
поглядела:
- Да все равно уже теперь. Ошиблась я, мачо. Отпустили меня - да не выпустили, не
иначе знали, где искать тебя, беглого! Не нужна им Валенсийка оказалась...
Дернула цыганка плечами - словно мороз ударил. Да и мне почему-то холодно стало.
- Видно, и вправду, мачо, - нельзя смерти другому желать. Пожелаешь - к тебе самому
и прилетит, ай, прилетит. А ты уходи, уходи, Начо, ищут тебя, сюда скачут. Не хочу, чтоб
ты умер, уходи. Со смертью даже вражда кончается... Уходи!
Обернулась, на нас с Инессой взглянула...
- Прощай, Белый Начо!
И словно туманом лицо подернулось. Словно кто тряпкой мокрой по известке мазнул.
Мазнул - стер, одна тень осталась.
'
- Прощай! - шепнула тень.
И нет ее! Только сумрак серый.
Вытер я пот холодный со лба - понял. Бежал я, вот и не нужна стала плясунья.
Отпустили ее - туманом над рекой утренней.
Отпустили - не выпустили.
- Господь милостив, - негромко проговорила Инесса. - Не оставит Он - ни ее, ни нас...
Очнулся я, вновь рукой по лбу провел. Не время о призраках да о платках с узлами
думать. И о всем прочем непонятном - тоже не время!
Топот!
Сквозь сумрак предрассветный, сквозь мглу сырую. Пока еще далеко, где-то возле
моста Тринадцати Лодок.
...То есть и не так далеко уже. Бьют копыта в землю мокрую.
Эрмандада!
- Эй, шкипер! - заорал я. - Герре ван дер Грааф! Бросайте все, уходим! Да скорее,
скорее!..
- Я-а! Я-а! - бодро отозвался бурдюк. - Эй, парни, ставь трео, бонеты ставь! Бьистро!
Бьистро!
Не успели. То есть успели почти, воробьиного клюва не хватило. Уже и якорь подняли
(не просто так - под псалом), и сходни убирать принялись...
Вот они!
С двух сторон, с двух боков - от моста (этих я и слыхал) да с севера, где Башня Золотая.
В шлемах темных, в кольчугах.
Давненько не виделись!
Эх, не успел дон Фонсека орлов этих из Севильи подальше услать! Или не собирался
даже?
- Стоять! Именем Святейшего Трибунала!
Первые уже спешились, к трапу волками кинулись. Другие арбалеты с седел сняли, к
плечам вскинули. А вот и аркебуза фитилем дымит...
- Стоять!!!
Посмотрел я на Дона Саладо. Улыбнулся мне рыцарь, к сходням шагнул. Оттолкнул я
его, калечного, к поясу потянулся - пусто! Без даги остался ты, Начо!
Ох, и вовремя!
- Не надо!
Не я сказал - сеньорита Инесса. Тихо сказала, твердо.
Улыбнулась.
Стала у борта, руку подняла:
- Их уже нет. Не бойтесь!
И как будто все исчезло -
Пристань, сходни, каравелла
И лихая Эрмандада,
В нас готовая вцепиться.
Черным камнем борт оделся,
Вниз земля ушла без звука.
Не корабль под нами - замок,
Окруженный тьмой ночною.
На донжоне, за зубцами,
В свете факелов неверном
Мы втроем - я, Дон Саладо
И лобастая Инесса.
На плечах моих - плащ белый,
Алый крест застыл у сердца.
А вокруг - не мавры, бесы -
Легионы легионов!
Обступили, обложили -
Не уйти и не отбиться.
Только слышу тихий голос,
Как тогда, у перекрестка:
"Их уж нет. Не бойся, рыцарь!
Я всегда с тобою буду!
Смерти нет для тех, кто верит,
Смерти нет для тех, кто любит!"
Отшатнулась бесов стая,
Стрелы замерли в полете -
И помчалась каравелла
По реке Гвадалквивиру,
По воде, от ливня мутной,
Прямо к морю-океану.
Смерти нет для тех, кто верит!
Смерти нет для тех, кто любит!
ХОРНАДА XL
О том, как прошли мы бар у Вальманрике
Очухался я, только когда Куло своего зловредного узрел. Тогда и понял: не сон, да и не
бред тоже. Потому как больно у осла этого вид натуральный оказался. Грустный такой
вид. Стоит на всех четырех, в доски вгруз, уши развесил - и даже сено не жует. Лежит
перед ним охапка, а он только морду серую воротит.
Увидел меня - да как подпрыгнет, как завопит чуть ли не гласом человеческим.
Потрепал я его по холке, по спине почесал - да и в себя приходить начал. Он, впрочем,
тоже - тут же за сено принялся.
Одно дивно - откуда ему, серому, тут взяться? Неужто парни из Саары привезли, не
поленились?
Выглянул я наружу (ох, и неудобно, маленькая каравелла, не протиснуться даже!),
Хиральдой-Великаншей полюбовался, что все еще в небо упиралась, хоть и у самого
горизонта.
Прощай, Севилья!
А как Хиральда крестом золотым в последний раз блеснула, тут уж и очнулся я -
окончательно.
Очнулся - начал глаза пялить. Нрав у меня такой, любопытный.
На первый взгляд-то и пялиться не на что. На всяких судах ходил, всякие видел. И
такие, как этот "Стяг Иисусов", тоже. Крохотная скорлупка, хоть и трехмачтовая, вместо
палубы один лишь помост на носу да тольдилья на корме. Та, где козу спрятать можно.
Ну, это я сразу заметил, теперь же и кое-что новое унюхал. Потому как пахнет. Каковы
на судне ароматы бывают, мне изъяснять не требуется: тут тебе и смола, и пенька, и
тюфяки матросские, что под солнышком сушатся. И тут все это имеется, но и еще кое-что.
Лимоны, например. Ну, с ними понятно, а вот отчего бессмертником пахнет? И так
принюхался, и этак - бессмертник, да и только! Он-то тут зачем?
На команду и смотреть не стал - навидался я таких, просмоленных да ветрами
продутых. А вот паруса удивили. Косые, ясное дело, латинские, на единственном
квадратном, трео который, крест алый краской наляпан. Это ладно, а вот отчего идем так
шустро? Послюнявил я палец для верности, над головой поднял. Так себе ветерок, хилый
такой норд-ост, как раз в левую скулу. Но ведь летим! Летим, буруны пеним. Не иначе в
Генуе каравеллу строили, потому как нашим такое диво не по рукам.
А напоследок вверх поглядел, туда, где "гнездо воронье" к верхушке грота
присобачено. Просто так, для виду полного. Поглядел - и головой покачал. Флаг! Никогда
такого не видел. Наш-то, красно-желтый со львами и башнями, я и ночью узнаю, и
венецианский, красный со львом, и португальский, и английский даже. А тут непонятно.
Синий вроде - или даже лазурный.
И тут дохнул норд-ост, флаг по ветру раздувая. Ахнул я: "J.C." - золотом по лазури.
Видел я в церкви такой, синий с литерами золотыми, на Пасху его выносят, так что не
спутаю. "Иисус Христос" это значит. Вот отчего каравелла так зовется - "Стяг Иисусов"!
Да только чей это флаг? Неужто и вправду Его?
Решил я мыслями такими голову себе не сушить. Плывем - и плывем себе. До бара еще
часа три, так что можно и не волноваться.
В смысле - пока.
- Начо! Начо!
А вот и рыцарь мой - на корме, со шкипером рядом. Цветет, довольный весь, бородумочалку
оглаживает. И лобастая с ними - по сторонам глядит, наглядеться не может.
А в голове уже и вправду прояснилось. Сообразил я, отчего мы ушли, отчего живы. Не
стреляла Эрмандада, грозила только. Видать, приказу не было. Точнее, был как раз:
чтобы, значит, живыми. А сходни-то мы убрали - в тот самый миг, когда первый, старшой,
видать, на них прыгнуть вздумал.
Не верхами же за нами по Гвадалквивиру гнаться!
А что померещилось всякое, так чему удивляться? И ночь не спал, и в голове карусель,
словно на Табладо. Вот и увиделось.
...А ежели и вправду Она заглянула, так и хвала Ей, Заступнице! Значит, не проклят я
еще, жива душа грешная!
И мы все живы.
- Начо! Начо!
Кивнул я, слышу, мол. Иду!
- В прошлый раз, как гостили вы в Анкоре, не стал отец упоминать о тяготах, что
выпали на долю семьи нашей. Ни к чему это было. Ведь не с маврами нам бороться
довелось, не с басками даже...
Негромко говорила лобастая, словно себе самой рассказывала. И на нас с Доном
Саладо не глядела - вперед смотрела, в даль речную.
- Давно еще, до того, как я родилась, отец выступил против брака Изабеллы, в те дни
еще инфанты кастильской, с Фердинандом Арагонским. Ведь браком этим нарушался
договор Торрес-де-Гисандо, тот, что давал Кастилии нашей независимость, а Изабелле -
права на корону. Мог ли отец поступить иначе, сеньоры? Но Беатриса де Бобадилья,
устроившая сей брак, была лучшей подругой Изабеллы. Вскоре наши владения в Галисии
и Эстремадуре конфисковали, отца лишили права заседать в Королевском Совете.
Пришлось нам уехать в Анкору, назваться старой фамилией...
Не для меня Инесса рассказывала - для Дона Саладо. Я-то уже про всех этих Бобадилья
слыхал. Потому и запомнил - фамилия приметная: Бо-ба-ди-лья. Почти как Ампуэро!
- Увы, отец не ошибся. Объединение с Арагоном разрушило кастильские вольности,
Супрема дожигает все, что еще уцелело. Отец не выдержал - поехал в Вальядолид,
переговорил с Ее Высочеством. Это ничего не дало, даже хуже. Бобадилья снова
вспомнили о нас...
Слушал Дон Саладо, кивал сочувственно. Да и я слушал, хоть и вполуха. Все и так ясно
- плохи дела у дона Хорхе, совсем плохи. Вот и решил хотя бы дочь спасти. А что к Дону
Саладо ее направил, тоже понятно. Где еще такого честного дядьку найдешь?
...А все-таки платок этот! Откуда было лобастой знать, что я узлы развязал? Ведь так и
сказала, знаю, мол.
Дернул я себя за ухо, мысли дурные прогоняя. Ну что за глупости тебе, Начо, на ум
приходят? Живая девчонка рядом стоит - худая, лобастая, серьезная не по годам. А платок
- подумаешь, платок! Легенда - да и все тут!
А если и не все даже? Кто знает-ведает, вдруг я узлами этими развязанными чего-то в
мире Божьем изменил? Вдруг чудо свершилось? Взял я на себя грехи проклятые - и
выжила сеньорита Инесса Новерадо тогда, в ночь Королевской Измены? Выжила,
спаслась, внуков-правнуков дождалась? А потом и лобастая родилась - тоже Инесса? Или
по-другому как получилось?
"Тебе решать, Игнасио. Тебе!"
Обернулся я - не слышит ли кто мысли мои глупые? Тоже мне, Начо-чудотворец!
Глупость все это, как есть глупость. Она жива, я жив. И нечего мозги сушить!
Вдохнул я поглубже воздух свежий речной. Убедил? Вроде как.
Почти...
- Сколь печален ваш рассказ, прекрасная сеньорита, - качнул бородой Дон Саладо. - И
сколь жаль, что благородный дон Хорхе, отец ваш, не смог присоединиться к нам...
- Он сказал, что не нарушит клятвы, - сжала губы лобастая. - Это древняя клятва рода
Новерадо - его глава не покинет Кастилию, пока мавры еще ходят по нашей земле.
...Как в том древнем романсьеро: вечно будет дон Хорхе стеречь горы Сьерра-Мадре...
Фу-ты! И что это на ум такое лезет? Вроде ж белый день на дворе!
- Однако же не станем думать о прошлом, друзья! - воскликнул Дон Саладо, руку свою
костлявую вверх поднимая. - О нем мы вспомним, когда преклоним колени на прекрасной
земле - той, что ждет нас за морем-океаном. Сейчас же - вперед, к Терра Граале, к Земле
Чаши Господней! Вперед, друзья!
- Вперьед! Ха-ха, это есть гууде! - рявкнул ван дер Грааф, ворочая рулем.
- Вперед! Вперед! - радостно подхватили матросы.
- Вперед, - одними губами шепнула Инесса.
Один я стоял столбом, глазами моргая. Ну, повелись все, вся честная компания! Эх,
заразная хворь у Дона Саладо!
Значит, одному мне соображать придется. Ежели повезет, ежели бар проскочим да в
море выйдем, сам к рулю стану. А там - курс вест, затем резко на норд, после - на нордост...
Дойдем! А в Лиссабоне сгружу всех на берег, ребят нужных разыщу, о работенке
подумаю. Ведь и там у Калабрийца друзья имеются!
Но это послезавтра будет - коли в море прорвемся. А пока...
- Восславим же Господа нашего, Иисуса Христа! - продолжал рыцарь, очами сверкая. -
Того, Кто путь нам указал, Того, Кто руку над нами простер!
- Славься, славься, Иисусе! - грянуло со всех сторон. - Славься, Господь наш! Стяг
Иисусов! Стяг Иисусов!
Похолодел я даже от этого крика. Уж больно серьезно прозвучало - без всяких шуток.
А шкипер башкой мотнул, в руль ручищами вцепился, завел тяжелым басом:
Иисусе, бремя сними с души!
Иисусе, от мерзости разреши!
Подхватили, запели в дюжину голосов:
Под сень десницы меня прими!
Скверну мирскую с меня сними.
Иисусе, страждет моя душа.
Иисусе, дай дожить, не греша!
В ноги пав, я молю, стеня:
Грех мой великий сними с меня!
Ты, Кто разбойника смог спасти,
В землю Свою грешных нас пусти!
И сам не заметил, как подпевать начал. А ведь и слов даже не знаю - сами собой вроде
как рождаются.
И все-таки не прорвались мы!
Сразу я понял, как только Вальманрике, поселок рыбацкий, слева по борту остался.
Поглядел я вперед.
Эх!..
Вроде бы как в кост
...Закладка в соц.сетях
