Жанр: Фантастика
Ола
...росто вышло. За ушко взял, дагу к носу поднес, путь-дорожку показал. Он,
болван, все кошелек мне свой всучить пытался, да только на что мне он? Кошелек, в
смысле. Да и лопух, признаться, тоже.
А как затих топот - быстро парень убегал, завидно даже! - взял я цыганочку под руку,
на переулочек темный указал.
...А дага уже у горла. Ее горла, понятно. Хотел сразу полоснуть - сдержался. В глаза
взглянуть потянуло - напоследок. В глазищи ее темные. Хоть ночь, а все же погляжу...
Ткнулась она лопатками острыми о стену, подбородок задрала (лезвие-то у шеи!):
- Ай, Начо! Никак зарезать меня хочешь?
Весело так спросила. Словно не ее горло я сталью щекотал.
- А ты чего думала? - поразился я. - Своих сдавать - последнее дело, или не знаешь?
Обычай пикаро!
Засмеялась черноглазая, косами тряхнула:
- Ай, Бланко, блюдешь обычаи, значит? Да только Костанса тебя все равно продаст,
потому что сволочь ты, и дружки твои все сволочи. А ваши обычаи - дерьмо лошадиное,
понял?
А у самой ямочки на щеках играют. А во взгляде - злоба плещет.
...Словно моя злость в ее глазах отразилась. Как в зеркале венецианском.
- Мне все равно не жить, из табора я ушла, дура, чтобы стариков не слушать, сюда
ушла, в Севилью. Свободной хотела быть, чтобы никто кнутом над ухом не щелкал. Аи,
дура я была! А здесь еще хуже. Звери вы, пикаро, никого не жалеете, и вас жалеть нечего.
Думала, повезет, сдам тебя, получу золото, а за пять эскудо можно далеко уехать. Уехать -
вас всех не видеть...
Говорит - улыбается, прямо на меня смотрит. Даже не по себе мне стало.
- А меня-то за что? - спросил, не удержался. - Чем я-то перед тобой провинился? Ведь
ты меня даже не знаешь!
Сказал - и диву дался. Вроде как оправдываться начал. И перед кем?
Качнула головой черноглазая - осторожненько, чтобы на сталь не наткнуться. Качнула
- оскалилась.
- Ай, Начо, Начо Бланко! Глупый ты совсем, раз не понимаешь! Да за тебя больше всех
платят, ты же среди пикаро вроде как принц - Белый Начо, самого Калабрийца дружок.
Тебя сдам - со всеми, считай, расквитаюсь. А зарежешь - так все равно не жизнь это, зато
не забудут Костансу, песню даже сложат - про цыганку, что самого Начо Бланко продала,
не побоялась.
Опустил я дагу, в ножны кинул. И отчего-то тошно стало. Никого я из своих, из пикаро,
не сдавал - даже дону Фонсеке. И про разговор наш ночной, последний с сеньором
Рохасом, тоже не проговорился.
...А про главное ничего он мне не сказал, сеньор архидьякон. Про их сиятельств то
есть. Поглядел, набычился: "После поговорим". И все.
А с этой, чернокосой, чего делать? Знаю таких, кормятся на наших костях, словно
вороны. Живут только недолго - и помирают плохо.
- А что не знаю тебя, мачо, - врешь, ай, врешь! - вновь усмехнулась Валенсийка, губы
скривила. - Это ты меня не знаешь, Бланко, а Костанса хорошо тебя помнит, не забывает.
Гуляли вы с Живопырой на Крещение, девочек он привел, помнишь? Одну ты себе выбрал
- всласть попользовался, а потом дружкам своим отдал - на закуску. Забыл, значит? Да я
не забыла!
- Да ты же шлюха! - не выдержал я. - Дрянь подзаборная ты! Пио! Подстилка
дерьмовая! Помнить еще такую...
Кивнула она, серьезно так.
- Я шлюха, это ты верно сказал, Начо-мачо. Мне уже стыдиться нечего, отстыдилась,
когда впервые на спину легла - под такого, как ты. Отстыдилась - и отбоялась тоже. А
шлюхе, Начо, деньги нужны, ай, нужны. Так что не стыди меня, пикаро. Хочешь - режь,
хочешь - прямо тут попользуйся, у стенки. Не привыкать мне. А только знай - все равно
сдам тебя, не отстану! Посмеюсь, когда ты в петле запляшешь да обгадишься напоследок.
И меня вспомнишь - прежде чем язык высунуть. Я уже троих ваших отдала, но только за
них мне мелочи медной отсыпали, а за тебя, красивый, пять эскудо полагается!
Не сдержался - поднял руку. Дернулась ее голова, кровью губы закапали.
- Сдам! - зашипела кошкой, вперед подалась. - Всех вас сдам, а тебя - первого!
Слышишь? Не боюсь я тебя, умирать стану - в рожу плюну! Режь!
Поглядел я - кровь на пальцах,
На рубаху кровь попала.
Крепко бьешь ты, Белый Начо!
Не иначе - от обиды.
Но обиды не на шлюху,
Что тебя продать решила.
На себя обида эта,
За себя, сказать точнее.
Чем ты лучше, Начо Бланко?
Тем, что служишь королеве,
Продаешь врагов Кастильи?
Так ты сам для этой девки
Враг похуже сарацина!
Повернулся, прочь пошел я...
В спину смех стрелой ударил:
"Не зарезал, значит - струсил!
Все равно тебя продам!"
ХОРНАДА XXIV
О том, как мне гулялось у "Тетки Пипоты"
Служка на паперти, перед самыми вратами церковными, так на меня воззрился, словно
я свечи пришел воровать:
- Иди, иди! Проваливай, messa est, опоздал ты.
А я и сам знал, что messa которая, уже est, для того и подождал нарочно. Спорить,
конечно, не стал со служкой этим. Гордые они тут, в Квартале Герцога, потому как в
церкви здешние не всякого еще и пускают.
...Еще бы! Дома тут не лучше, чем на площади Ареналь - стены белые в известке да
заборы каменные. То есть, если с улицы смотреть, не лучше. Зато внутри! Слева от церкви
граф Верагуа живет, справа - граф Барахас, а чуть дальше палаты самого Медины де
Сидония, в честь его и весь квартал назвали. Сюда пикаро почти и не заходят.
А я зашел. Никто меня здесь не знает, корчете - крючки паскудные, тут не шныряют, а
священники в здешних храмах ученые, потому как квартал непростой.
Так что не стал я спорить, вынул реал - новенький, красивый.
Подбросил.
Ловко служка его поймал - на лету, на самом излете. Я только языком прицокнул -
силен!
- Попа сюда. Только чтоб умный был, ясно?
- А твоему господину какую требу нужно? Снова-здорово! Не иначе за слугу меня
принял.
- Да не требу. Попа тащи - просто.
Сгинул служка, не кивнул даже. Оглянулся я, на солнышко, что над крышами желтыми
черепичными поднялось, поглядел. Хорошо! Еще денек прожили, авось и этот проживем.
Чего еще такому, как я, требуется?
...Всю ночь думал, верно ли поступил, что Костансу-плясунью на ближайшее кладбище
не отправил. А к утру решил - бес с ней, с чернокосой. Все меньше грехов на душе будет.
Пусть себе пляшет, кастаньетами звенит. Ведь красивая!..
- Чем могу помочь, сын мой?
А вот и священник! Молодой, лысый, в сутане шелковой (куда там падре Хуану!).
Поглядел я на него, посомневался. Мне бы кого постарше, чтобы всю премудрость
поповскую ведал.
Ну да ладно!
- Мне бы, падре, посоветоваться. Служба кончилась, так что в харчевню, которая на
углу, можем заглянуть. Рыбку там страх как хорошо готовят - и бешенку, и плотвичку, и
осетра даже. Винцо опять же...
Засмеялся он, головой лысой качнул:
- Я не голоден, сын мой. Пойдемте, воздухом подышим.
Тоже дело!
Прошли мы мимо храма по улице Оружейников, на площадь маленькую свернули, ту,
что как раз напротив палат герцогских. Оглянулся я для верности - да и достал платок.
Тот самый, с семью узлами.
...Со мной он. Так и ношу, не прячу.
- Тут такое дело, падре. Ехал я как-то горами, которые Сьерра-Морена. Там отрог есть,
Сьерра-Мадре называется...
В общем, обсказал, как было. Не все, понятно, но главное. Гостил я в замке, а хозяйка
мне платок и дала - с поручением.
...Мне бы, конечно, в севильский собор зайти следовало, да уж больно не хотелось
лишний раз с Хуаном де Фонсекой нос к носу сталкиваться. Не у него же о таких вещах
спрашивать! Вот если бы мне о торговле с Португалией чего узнать требовалось...
Выслушал меня лысый, подумал.
Кивнул.
- Можно?
Взял платочек, осторожно так, подержал на ладони.
- Если это действительно реликвия дома Новерадо, любая церковь сочтет за честь его
хранить, сын мой. Конечно же, вы обязаны исполнить поручение. Только вот...
Навострил я уши. Ведь ради этого "только вот" я сюда и шел.
- Есть легенды, сын мой, предания, мифы. А есть догматика Церкви. Грех
самоубийства - один из самых страшных. В народе считают, что этот грех может простить
лишь Святая Дева...
Перекрестился, да и я вслед за ним.
- ...Но это не так. Самоубийство не простит НИКТО и НИКОГДА.
Веско так сказал, тяжело. Мне даже страшно стало.
- Но как же так, падре? - перебил я. - Ну чем сеньорита Инесса виновата? Чего ей было
делать? К маврам в лапы отдаваться, что ли?
Улыбнулся он грустно, головой покачал. Блеснул зайчик солнечный на лысине.
- Вижу, сын мой, легенда вас задела за живое. Я, признаться, не уверен, что дочь Хорхе
Новерадо погибла именно так. Романсьеро - всего лишь песня... Но если это правда, то
Инесса Новерадо грешна вдвойне. Не восхотела она претерпеть до конца, наследуя
пример мучениц наших, и разуверилась в милости Господней. Посему ее вина еще
больше. Платок же... Положите его у алтаря, хуже не будет.
Вспомнил я лобастую, как пела она, как меня слушала. Вот ведь жалость! Даже если
придумал я все, и дочь того Новерадо - всего лишь родня ее дальняя...
- А лучше будет, падре? - вздохнул я. - Ведь алтарь все-таки, дом Господний, опять
же...
- Пойдемте, сын мой, - улыбнулся священник. - Там дальше - Тополиная роща.
Красивые места!
Не стал я спорить, пошел. Хотя чего там красивого? Посадили тополя посреди города -
хилые такие, кривые даже. Это, значит, чтобы благородным из Севильи не выезжать за
стены. Вышел из особняка - и будто лес.
Тоже мне, лес!
Ну, дошли мы до тополей этих, ну, присели на скамеечку каменную. Поглядел
священник на платок, внимательно так.
- Не хотелось бы смущать вас, сын мой, ибо вступаем мы в область преданий,
Церковью не любимых. Более того, подходим мы тут к границе некой, на которой
написано "Homo fuge!"
Сказанул, однако! Долго я над этим "fuge" размышлял, затылок даже чесать начал.
- Это чего, падре? Лучше, значит, об этом не думать? Кивнул он - резко так, губы сжал.
- Церковь в это не верит и не велит верить... Но не развязывайте платок, сын мой, и
никому не велите. Есть истины, пока еще нам неясные. Все может статься... Ведь для чего
сеньорита Новерадо завязала узлы? Узлы - символы ее греха, платок же душу грешную
удерживает вроде как между небом и землей, не дает низринуться в Пасть Адову. А ежели
кто другой узлы развяжет... Нет, нет, сын мой, сие - лишь темные суеверия, однако же
заклинаю вас!..
Не договорил, платок мне передал - дрогнули пальцы его длинные с ногтями
холеными. Мне и самому не по себе стало.
А вдруг - правда?
- В последние годы, сын мой, немало учений еретических по Кастилии нашей
распространилось. Об иных и сказать страшно. И не всегда пуста ересь. Порою
проповедники ее, словно Симон Маг в годы давние, способны мерзкие дива творить,
католиков верных смущая. И не думают, не говорят, КТО им в этом помощник...
И снова вспомнил я: зал без окон, круги на полу, линии белые, крюки на стене. И КТО
же помощник вам, ваше сиятельство? ЧЬЕЙ силой Кастилию нашу спасать думаете?
- Так что бегите всего этого, сын мой, не думайте даже. В храме же платок сей
сохранней будет, ибо не достать его Врагу. И еще предание есть, что вслед за платком и
душа прийти может, не будет она заперта в том месте, где с телом рассталась...
Вот ведь дела! То-то лобастая жаловалась, что за стены замка она - ни ногой.
Нет, ерунда все это! Достался платок сеньорите Инессе в наследство - вместе с
легендой родовой. Она и поверила.
- Так что избавьтесь от этой реликвии, сын мой. Избавьтесь - и забудьте навсегда!
Сказал - словно мечом рубанул. И крест святой сотворил.
И чего думать прикажете? Ежели даже этот, у которого ума - палата, крест творит?
Спрятал я платок поближе к сердцу. Будь что будет, Белый Идальго!
...А у дома падре Рикардо - суета. Лавка там теперь, народец толпится, мальчишки
бегают как угорелые.
И скамеечки нет - на которой мы с падре сиживали.
Долго я стоял, уйти не мог. Все годы боялся сюда заглянуть, а теперь решился - да и
пожалел сразу. Нельзя в такие места приходить!..
А вдруг душа его, падре Рикардо, все еще здесь? Ведь не дали ему исповедаться, потому
как не взял он грех на душу, не оболгал себя. И других не оговорил. Так и сгорел - заживо.
Долго стоял, все пытался "Pater noster" прочесть.
Не читалось...
Разогнали всех - в двери да в окошки выбросили. Чужих разогнали, своих оставили.
Столы сдвинули, табуретки да скамейки - кругом...
Гуляет Начо!
Давно душа просила, не первую неделю корчилась, бедная. Но что за гулянье, когда в
миг любой старуха с косой заглянуть может? А вот теперь - настало время!
Гуляем!
У "Тетки Пипоты" якорь бросили. И заведение так зовут, и хозяйку. То есть хозяек
здешних по-разному крестили, да всех их по заведению величают. Пипота - и Пипота. В
общем, самое место для пикаро. Площадь Ареналь в двух шагах, альгвазилы сюда раз в год
заходят, и то по приглашению, корчете проклятых в эти стены даже выпивкой не
заманишь - страшно! А вот нам не страшно. Сыпь на стол что есть, тетка Пилота, не
жадничай, отпирай погреба. Потому как сам Белый Начо гулять собрался!
А вокруг все рожи знакомые - с бородами и без, с ушами - и опять-таки, без ушей. У
кого клеймо на лбу - гвоздь да буква "S" , у кого ладони еще от "доски" не отмякли.
Почти всех помню - с этим еще у Мата познакомились, с этим дрались каждую неделю, а
этого, с серьгой золотой в ухе, вся Севилья знает - по ночам добрым обывателям снится,
да так, что в поту холодном просыпаются...
Летает ковш из коры древесной, худеют бутыли кожаные, а в бутылях тех
"гвадальканаль" двухлетнее, самое винцо для пикаро...
Пей, ори, тарелками битыми по столу стучи, а тарелку жалко - лупи башмаком
деревянным!
- Начо! Начо! Бланко! Начо-о-о-о!
А чего бы не покричать, если сам Белый Начо, Начо Астуриец, Калабрийца первый
друг, реалы кидает, не считая? Хлебни винца, заешь треской жареной, креветкой закуси,
апельсином занюхай.
- За Начо! За то, что не повесили! За то, чтоб не нашли! За пикаро севильского!
И вот уже стены в пляс пустились, и табуретки на ножках деревянных скачут, и люстра
со свечами сальными кругом идет. Еще по одной - и сами мы в пляс пойдем. С
табуретками на пару.
- А, говорят, ты, Начо, у великана кошель срезал?
- А, говорят, ты, Начо, драконшу попользовал?
- А, говорят, ты, Начо, василиска на дагу насадил? Ну конечно! Просочилось уже из
Саары - пустили звон ребята, Дона Саладо наслушавшись. Да я не обижаюсь - пусть себе.
Свои все тут! Вот Ганчуэло, всем карманникам король, вот Кариарта, среди браво первый
принц, а вот и Хулиана, всем шлюхам севильским мамка.
Мальчишками и девчонками мы вместе с ними по площади Ареналь бегали. Кто до
петельки добежал, кто до "доски", а вот нам - повезло нам!
Гуляем!
Тарелки - об пол, кружки - досуха. Тащи, тетка Пи-пота, еще, не жалей. А мы пока в
круг станем, глотки прочистим.
- Севильяну?
- Севильяну!
Руки выше, меж пальцев - черепки битые, для стуку. Эхма!
У Гвадалквивира, у лихой реки,
С голоду подохнут только дураки!
Если нет кинжала, шило подбери,
Спит Севилья наша тихо до зари.
Ну а если выйдет кто-то за порог,
Сразу шило к горлу - и снимай оброк!
Ты, печаль, не суйся, уходи, тоска!
Все равно ждет всех нас плаха да "доска".
А покуда живы, каждый день хватай.
Все равно пикаро не пропустят в рай!
Нет в раю поповском девок и вина,
Задирай подолы, допивай до дна!
Помяни, Севилья, помяни нас, мать,
Когда час настанет в петле помирать!
Да только час этот пока не настал, живы мы, и Пипота новые бутыли принесла...
Гуляем!
- Не те времена, Начо! Это раньше платили за горло перерезанное, а теперь, смеяться
будешь, тумаки заказывают или чтобы по морде кому двинуть. А вчера вообще помереть
можно - рога к калитке чьей-то приколачивали. Заказ есть заказ! Я уже и парня одного
нанял, чтобы вроде как реестр составлял: кому в ухо, кому - сапогом по заднице, кого
грязью облить. Ну, ты понял, да? Во, измельчал народ!
- А кошельки, Начо, кошельки! Раньше добрые люди у пояса их носили, чтобы, значит,
резать нам сподручнее. А теперь завели какие-то карманы, понимаешь. Поди дотянись!
Мы уже у себя чучело приладили с колокольчиками - учиться чтобы. Лезешь в карман - и
следишь, чтобы колокольчик не звякнул...
- Да это чего, парни! А моим девкам - совсем беда. Народ попроще, мясники да
лавочники, пугливым стал, попов боится да жен своих толстомясых. А благородные эти,
кабальеро, совсем срам потеряли. Такое от девочек моих требуют, что у меня от стыда
щеки горят, как услышу. Это у меня-то, Начо! Одну полдня успокаивала - ревела, бедная,
только водой святой и отходили!..
Слушаю, киваю, винцо креветками с мандаринами заедаю. У каждого - свое, вот и
Калабриец затосковал. Не иначе прав Дон Саладо, идальго мой калечный: кончаются
славные деньки, нет уже Старой Кастилии! Только у него с конька его рыцарского один
вид, а у нас - иной совсем. А все-таки сходится в чем-то.
- Да ну его, ребята! Давайте глотнем еще, пока лезет. Слышь, Начо, самое время
девочек кликнуть. Ну, какая гульба без них?
И вправду!
Поймал я себя за ухо левое, чтобы стены чуток ровнее стали. А в ухе том - шепот,
настырный такой. Не люблю, когда надо мной смеются - страх как ненавижу! А ночью
прошлой все вроде так и получилось. Словно не Белый Начо я, не пикаро здешних принц...
Откажет Живопыра? Да ни за что!
- ...Кличут как, говоришь? Костанса Валенсийка? Да мигом, Начо, чихнуть не успеешь!
Эй, кто там у двери, ты, рожа кривая, лети к Живопыре, да для нас девочек прихвати. Ну?!
А в левом ухе - хохот. Славно повеселимся! Будет знать, чернокосая, сколько я стою, а
сколько она, подстилка поганая!
- Да знаем мы эту Валенсийку, Начо! С норовом, фараонова дочь. Ничего, она нам
спляшет, без всего спляшет, потрясет титьками, а иначе мы ей косы срежем, голой по
улицам пустим да Живопыре накажем, чтобы отделал в лучшем виде!..
Киваю я, посмеиваюсь, а на душе - непонятное что-то. То ли хлебнул лишнего, то ли
добавить надо. Вон винца сколько, и ковшик рядом, сам в руку ложится...
И не вспоминать! Ничего не вспоминать. Ни порох, что мы с Калабрийцем в Авилу
продали - народу тамошнему на погибель, ни маркиза булькающего, ни сеньора Пенью
бедного - ни петлю, из которой дон Фонсека пальцами своими мосластыми меня
вытащил...
- Эй, парни! Слыхал я, есть за морем-океаном земля. А в землей той - ни альгвазилов,
ни Эрмандады, ни галер с эшафотами. Выпьем, чтобы до земли той доплыть, не утонуть!
- Ну, Начо! Ну, сказанул, ну, придумал! А все одно - будем! Чтоб доплыть, не утонуть -
да чтобы не повесили!
И не услыхал я, как дверь хлопнула...
В юбке пестрой, в блузке тонкой,
В черных косах вьются ленты,
На груди сверкают бусы
Позолотою дешевой...
Не взглянула даже, словно
Я - не я, пустое место.
А вокруг - веселый гогот:
"Эй, спляши, спляши нам, шлюха!
Влазь на стол, скидай все тряпки,
Да живей, не то подрежем!"
Не ответила ни слова,
Молча ворот расстегнула,
Юбку сбросила, не глядя...
"Поживей! Тряси грудями!
Начо Бланко здесь гуляет!
Эй, вином ее облейте,
Чтобы кожа заблестела!"
И ударили тарелки
Вместо стука кастаньет.
Заметался ветер в лентах,
Ветер с мертвыми глазами,
Словно к нам пришла слепая,
И слепая голой пляшет
На столе среди бутылей.
А вокруг ревут и воют:
"Славно чешет эта пио!
До утра плясать заставим,
С каждым спляшет - не убудет!"
А на сердце - гадко, гадко,
Ну а я - вином по сердцу.
Продавать меня решила?
Так за это - попляши!
И уже не вижу ничего, кроме потолка кружащегося да люстры танцующей, и не слышу
ничего - только тарелок стук и ног босых, что по столу летают. И вроде бы не так что-то.
То ли булавка у ворота огнем налилась, то ли платок, тот, с узлами, камнем сделался...
К бесу все, к дьяволу рогатому! Не то творится с тобою, Начо, подменили словно.
Меньше надо с рыцарями странствующими да с сеньоритами лобастыми общаться, про
благородство всякое слушать. Пикаро - он пикаро и есть, значит, слабины давать нельзя, а
вчера ты, Бланко, оплошал, слюни распустил, в себе копаться начал...
Значит, все верно! Ежели не зарезал дрянь, что меня продать вздумала, то теперь
унизить ее надо, в дерьме искупать. Посмотрим, надолго ли ее гордости цыганской
станет?
Вот притча! Вроде как сам себя уговариваю. И заразная же болячка у моего Дона
Саладо, даже хуже, чем вначале думалось!
Ну, ничего, на то и винцо, на то и дружки забубённые. Пустим печаль дымом свечным!
...Догорают свечи, колышется сизый дым под самым потолком. Давно не белили
потолок этот, весь в пятнах темных.
Или просто в глазах черно?
Отплясала... Отсвистели,
Отревели - аж охрипли.
На пол за косы стянули:
"Вот тебе невеста, Бланко,
Надоест - мы рядом будем!"
Даже слова не сказала,
Слепо на меня смотрела,
Только губы побелели.
А когда легла, шепнула:
"Стану под тобою камнем,
Обнимать ты камень станешь!
Я плясала вам сегодня,
Но и ты в петле запляшешь.
Рад, что верх твой нынче, мачо?
Вот и будешь наверху!"
ХОРНАДА XXV
О том, как довелось МНЕ побывать на эшафоте
На этот раз мне даже бочонка не досталось. Сундуком обошлось - маленьким, таким,
что и не уместишься. Зато с замком - чуть ли не в арробу весом замок. В общем, сплошное
неудобство.
Как чувствовал! Не стоило мне днем в Золотую Башню приходить. Так ведь не
откажешься. Позовет дон Фонсека, скажем, в склеп с мертвецами гнилыми, и туда лезть
придется. На этот раз, правда, довелось всего-навсего пару сотен ступеней пересчитать,
на верх этой самой Башни поднимаясь. Потому как день, а днем падре Хуан, как заутреню
отслужит, в окошко идет смотреть - на Гвадалквивир и на все, что к Гвадалквивиру
прилагается.
Опасно сюда ходить, конечно. Совсем незачем кому-либо знать, что Белый Начо с
архидьяконом Фонсекой беседы сердечные ведет. Днем, правда, сюда, в Золотую Башню,
целые толпы заваливают: и склад здесь товаров заморских, и писцы перьями скрипят, и
менялы золотом-серебром пальцы греют. Так что и мне тут место найдется, скажем, по
делам Калабрийца.
Но все равно - не люблю.
Тем более глупо получилось. Только-только я в дверь заглянул, поклониться даже не
успел, как падре Хуан сгреб меня ручищей за шкирку - да за ширму, что в углу стоит,
кинул. Как котенка какого, честное слово! Буркнул: "Жди да помалкивай!" - и все тут.
А за ширмой - сундучок. Сиди, Начо, не грусти! Правда, тут же и баклажка глиняная
оказалась с кружкой в придачу. Открыл я, нюхнул, лизнул... глотнул.
А ничего. После вчерашнего-то!
В общем, даже не заметил я, что падре Хуан уже не один в комнате. Собственно,
поэтому меня и спровадили - не мешал чтобы. Одно странно, никогда прежде такого не
было. Не любит сеньор архидьякон, когда разговоры его слушают. С чего это для меня
такое исключение?
Ну и ладно! Мое дело на сундучке сидеть, кружке скучать не давать. Кислятина,
конечно, но - помогает.
...Утром проснулся - нет Костансы. Убежала. Если, конечно, бежать еще была
способна. Крепко ее в оборот парни взяли, ни один не отказался. Другие девки даже,
говорят, обижались.
Ну и бес с ней, с подстилкой этой! Впредь умнее будет. Жива осталась - и за это пусть
спасибо скажет. Петлей грозить вздумала, фараоново племя!
Дохлебал я кружку, новую налил. Налил - да и ухо выставил. Просто так, скуки ради.
Эге, а голос-то знакомый! Не падре Хуана (этот-то ни с чем не спутаю!) - того, другого.
- Нет-нет, сьер де Фонсека! Передайте Ее Высочеству, что я настаиваю, да. И желания
мои отнюдь не чрезмерны, ибо намерен я возвеличить Кастилию превыше всех прочих
держав. А посему и прошу, да...
Странный голос. Во-первых, чужак говорит, да не просто чужак, а итальяшка (потому и
"сьер" вместо "сеньор"), во-вторых, памятный голос...
- Разве звание пожизненного адмирала и вице-короля не достойная награда тому, кто
преумножит владения Ее Высочества, да? И долю в доходах прошу я невеликую, четверть
всего. О семье же своей забочусь, так в том дурного нет, ибо и дети мои послужат
кастильской короне, да.
...И, в-третьих, не поймешь, просит или требует. Вроде бы просит, и голос тихий,
слабый такой. Но чего-то в голосе не так. Словно под бархатом сталь прячется.
Не просит - требует!
- Я знаю, чего стою, сьер де Фонсека. Вы умный человек, да. Вы должны понимать, что
дешево величие не купишь.
А я уже ухо отрастил с лопух величиной. О чем это итальяшка речь ведет? И почему
падре Хуан помалкивает - сопит только, громко так?
- Сеньор Колон! Ее Высочество пожелания ваши находит все же чрезмерными...
Ага, не молчит уже. Хмуро так отвечает, серьезно. А прозвище-то знакомое!
- Более скажу, мужи ученые в Саламанке ваш проект ошибкой почитают. Расчеты, вами
сделанные, сеньор Колон, исходят из догадок земляка вашего Тосканелли, однако же есть
иное мнение. Если Земля наша и вправду шар, размеры ее куда большие, а посему до
стран Индийских не семьсот лиг плыть, как вам мнится, а раза в три дальше...
Даже вскочил я от слов этих. Хотел себя по лбу ладонью хлопнуть - еле удержался. Ну
конечно, сеньор Колон - тот, что карты рисует! Я же о нем Дону Саладо толковал!
Итальяшка, который хочет в Индию с запада попасть. Так-так, тогда понятно. Сеньор
архидьякон при королеве не только такими, как я, ведает, но и торговлей заморской.
...Потому и с Башни Золотой на пристань поглядывает. На пристань - да на улицу
Змеиную.
- Ее Высочество почитает сей проект излишне рискованным, сеньор Колон!
Твердо так сказал архидьякон - отрезал. Даже пожалел я итальяшку. Не плыть ему в
Индию!
- Ваша королева рискнет стоимостью одного банкета. Я же буду рисковать головой,
сьер де Фонсека, да! И я не думаю, что достигну Индии и Сипанго. Я это знаю!
Ого, да мы с характером!
Присел я обратно на сундучок, винца хлебнул, руки потер от удовольствия. Нашла,
кажись, коса на камень!
- Сыне! Ее Высочество вполне способна направить каравеллы на запад и без вас.
Королевству сие обойдется дешевле.
Хоть и за ширмой я, а словно воочию увидел: ухмыляется сеньор де Фонсека. Зубы
скалит.
- Дешевле, да. Только до Индии никто не доплывет. Кроме меня.
Эге, да он, сеньор Колон, тоже, видать, зубы выщерил!
- Два года назад я пришел с этим проектом к Его Высочеству Жуану, королю
Португалии. Он тоже пожадничал, да. Мне отказал, сам же послал каравеллу - якобы на
остр
...Закладка в соц.сетях
