Жанр: Фантастика
Ола
...елать? Хозяин наш, сеньор Новерадо, возражать не стал, Дон Саладо тоже.
А мое дело маленькое.
Но вот что интересно. Сеньор Рохас, понятное дело, в библиотеку нырнул - как раз она
под тем залом круглым, где ужинали мы. А сеньор Новерадо моего рыцаря - хвать! И увел.
И тут только сообразил я, что книжки те вроде крючка с наживкой. Сеньор Новерадо
толстячка нашего сразу раскусил, вот и закинул удочку. Видать, очень ему хотелось с
Доном Саладо наедине остаться да поговорить по душам.
И скажите мне на милость, о чем? О великанах с василисками? Так вроде дон Хорхе в
своем еще уме.
А меня сеньорита эта лобастая на самый верх повела. Горы показывать. Красные они
тут! А небо не голубое даже - белое. От жары, видать.
- Я часто сюда прихожу, - вздохнула сеньорита Инесса, на горы эти красные глядя. -
Мир такой большой, Игнасио! А для меня мир - только это...
А я в затылке почесал. Ну и папаша у нее! Никуда дочку не пускает. Она же тут спятить
может, в этих горах. Вот бедняжка!
- Там, на юге, Севилья, да? Какая она? Большая, наверно?
- Что? - очнулся я. - Большая? Это уж точно!
И действительно большая, за день не обойти. И за два тоже. Но я-то обошел! Так что я
про Севилью нашу неделю рассказывать могу. И про собор наш с Хиральдой
Поднебесной, и про Триану, и про Башню Золотую, и про то, где какие лодки к
набережной Гвадалквивира пристают, и про Морскую улицу, и про Мавританскую, и про
площадь Ареналь. И про пригороды все...
Есть чего вспомнить!
- Сколь славно, Игнасио, что ныне Севилья принадлежит добрым христианам, - вновь
вздохнула она. - Даже не верится! Наконец-то...
Хотел я сказать, что двести с хвостом лет назад она нашей стала, но, понятно,
промолчал. Лобастая, поди, только байки про мавров и слышала, вот и живет, как при
Сиде Компеадоре.
- А ведь вы моряк, Игнасио? - в темных глазищах словно вспыхнуло что-то. - Как бы я
хотела море увидеть!
- Ну, не совсем моряк, - смутился я. - Но море видел, это точно.
Не моряк, потому что канаты тянуть и румпель крутить - это для других. Пехота я -
морская. Для того Калабриец меня с собой и берет. Для дел всяких интересных. Да только
не рассказывать же этой лобастой, что такое абордаж или как тюки с шелком в бурю с
борта на борт перекидывать!
- Пойдемте! - маленький острый подбородок резко дернулся. - Спустимся ко мне, и вы
мне все расскажете, Игнасио. Все, что помните! И про Севилью, и про море.
Все? Ну, сказала! Однако же нечего делать - пошел.
А бедная у сеньориты Инессы комнатка оказалась! Ковер, правда, есть, и кровать
балдахином занавешена. И - все, если распятия не считать да двух табуреток. И еще лютня
на подоконнике лежит. Не балует дочку дон Хорхе, не балует!
Один табурет мне достался, другой - ей. Сел я, воздух выдохнул, потом вдохнул.
И - поехали!
Ох, как она слушала! Будто я из Индии или с острова Сипанго приплыл. Словно я -
последний, с кем она в жизни разговаривает. Ну а я уж стараюсь. Тут ведь с умом нужно.
Про наши с Калабрийцем дела языком трепать не след, не для ее это ушей. Плаваю себе и
плаваю. А вот про города разные - можно. И как папу римского на площади Петра
Святого видел - тоже можно. И про всякое другое.
Слушает - вся вперед подалась, глазища черные горят, пальцы четки перебирают. А я
этак незаметно сворачиваю туда, где девицам особо интересно. Чего где носят, во что
ножки обувают, какие сейчас привычки у девиц этих. Я не то чтобы знаток великий, но
кого в каждом городе вперед всего примечаешь? Их и примечаешь, красавиц.
Вот и пригодилось!
Отчего-то ей, лобастой этой, больше всего про Венецию понравилось. И то, что на
гондолах там плавают, и что дамы с девицами часами на крышах просиживают - волосы
солнцем выбеливают. А особенно про цокколи - обувку ихнюю, новую, самый писк. И
действительно, каблук - в локоть от земли! Ходят, как на ходулях, бусами да серьгами
позвякивают. Цок-цок, цок-цок! Оттого и назвали.
Рассказал я про эти цокколи. Выдохнул, на солнышко поглядел. Ого, считай полдня
трепался! Как только язык еще движется?
- Спасибо, - кивнула она, значительно так кивнула. - Это все... Это все очень важно.
Хотел я пошутить - насчет цокколи, но понял - нельзя. Серьезная она девочка (то есть,
конечно, сеньорита). Даже слишком. Ни разу не улыбнулась даже!
- Я знала, что мир большой, но не знала, что он такой... Такой разный. Жаль, мне не
увидеть!
Грустно так сказала! Что за бес? Или дон Хорхе до конца дней дочку солить в этих
стенах собирается? Ведь замуж выдавать уже пора!
Подумал - и язык прикусил на всякий случай. Ну и мыслишки у тебя, Начо!
- Так ваш замок тоже ничего, сеньорита... То есть, Инесса, - ляпнул я. - Крепкий такой
замок! И горы красивые, значит.
Не ответила. Дернулось лицо - словно ударил ее кто.
- Этот замок... Его называли Замком Королевской Измены. Вы слыхали, Игнасио?
- Да откуда мне слыхать-то? - развел я руками. - И какому такому королю тут
изменили?
- Не королю, - тихо-тихо ответила она. - Значит, и это уже забылось... Тогда Кастилией
правил король Альфонсо.
- Слышал! - обрадовался я. - Который Севилью вернул?
- Да... - еще тише ответила она. - Но это случилось раньше, тогда в Севилье были еще
мавры... Есть один романсьеро, очень старый...
Встала, плечиками дернула, словно морозом ее пробрало, отвернулась.
- Если хотите... Я могу спеть.
- Еще бы! - обрадовался я. - Хочу, понятно!
А что? Люблю, когда девицы поют. И когда танцуют - тоже люблю. А вот когда
грустят - это лишнее. А Инесса как раз загрустила чего-то, так пусть развеселится чуток.
И я послушаю.
Подала голос струна - негромко так, чисто. Затем другая, третья...
- Редко я играю, - наконец-то улыбнулась она, - а пою еще реже. Но...
И тут - словно стерло улыбку. Сжались губы, блеснули глаза.
- Слушайте!
Чуток помолчала, глаза на миг прикрыла. Легли пальцы на деку...
Разошлась молва в народе,
По Кастилии свободной,
По Леону и Наварре,
Будто зол король Альфонсо,
Спать не может он от гнева,
Ходит тяжкими шагами
По дворцовым он покоям,
Кулаки сжимая с хрустом.
И не мавров проклинает,
Не безбожных сарацинов.
Зол король на дона Хорхе,
Повелителя Анкоры.
Славен Хорхе Новерадо,
Всей Кастилии известен,
Не пускает Хорхе мавров,
Что гнездо в Севилье свили,
Через горы Сьерра-Мадре.
Каждый день стоит на страже,
Все наскоки отбивая.
Всем богат дон Новерадо,
Но иных богатств дороже
Дочь, прекрасная Инесса.
И слушок в народе ходит,
Будто сам король Альфонсо
Кликал юную девицу
В свой дворец в Вальядолиде,
Ибо в ссоре был великой
С королевой, доньей Кларой.
Только гордая Инесса,
Честь свою оберегая,
Отказала королю.
А в Севилье мавританской
На брегах Гвадалквивира
В своем замке Алькасаре,
Что из золота построен,
Абенгальб, эмир севильский,
Тоже с горя спать не может.
Вновь разбиты его мавры,
Снова Хорхе Новерадо
Не пустил их в Сьерра-Мадре,
Разгромил у стен Анкоры!
Абенгальб письмо читает,
И лицо его светлеет,
Ибо пишет Абенгальбу
Враг его, король Альфонсо:
"Есть на чем нам помириться!
Потому пошлю приказ я,
Чтоб открыл тебе ворота
Гордый Хорхе Новерадо.
Смерть его - тебе награда,
Мне же - дочь его Инесса.
И на том с тобой поладим!"
И восславил Магомеда
Абенгальб, эмир севильский,
И велел седлать коней.
В темноте не спит Анкора.
На высокой черной башне
Сам дон Хорхе Новерадо
Вместе с дочерью Инессой.
Слышат - в трубы затрубили,
И несет гонец известье,
Что король приказ прислал им:
Открывать скорей ворота
И впустить в Анкору войско,
Чтобы вместе биться с мавром.
Говорит отцу Инесса:
"Это - черная измена!
Мавританский слышу говор,
В темноте тюрбаны вижу!"
Отвечает ей дон Хорхе:
"Не бывало и не будет,
Чтобы я, дон Новерадо,
Вдруг ослушался приказа.
Если ж это все измена,
Пусть Господь меня рассудит
С королем моим Альфонсо!"
И ответила Инесса,
Поднимая вверх распятье:
"Слышит нас Святая Дева!
Пусть же мне она поможет.
Если враг ворвется в замок,
Даст мне силы в миг последний
Вниз шагнуть вот с этой башни!"
А отец ее, дон Хорхе,
Тоже руку к небу поднял:
"Даже если я погибну,
Пусть навеки здесь останусь,
Чтоб стеречь мне эти горы
От проклятых сарацинов!
И пускай сгорит Анкора,
В черный пепел обратится,
Даже мертвый, не позволю,
Чтобы мавр пришел в Кастилью!"
Обнял дочь дон Новерадо
И спустился вниз к воротам.
Замолчала, положила лютню обратно, пальцы сцепила...
Ну, вот! А я думал, веселее станет! Хотя какие могут быть песни в этаком замке?
Хотел спросить я, что дальше случилось (вечно эти романсьеро на самом интересном
месте обрываются!), но не спросил. И так понятно. Об ином узнать захотелось.
- Выходит, Инесса, тот дон Хорхе так же звался, как батюшка ваш? А дочка его...
Не дослушала, кивнула. Кивнула, к окошку узкому подошла, вниз поглядела.
Обернулась.
- Ваши друзья уже во дворе, Игнасио. Пора вам. Встал я, улыбнулся, руками развел.
- Погодите!
Резко так сказала лобастая, руку подняла. Растерялся я даже.
Подумала чуток, губки сжала, подошла к полке, сняла ларец. Маленький такой, из
дерева полированного.
- У меня... У меня к вам просьба, Игнасио. Когда будете в Севилье, зайдите в собор.
Тот, где самая высокая колокольня.
- Хиральда-Великанша которая, - кивнул я. - Зайду, если просите.
- Оставьте его там, где-нибудь ближе к алтарю. В этом ларце нет ничего, что могло бы
осквернить святое место. Вот, посмотрите...
Достала ключик, провернула два раза. Заглянул я, а внутри - непонятно что.
- Это платок, - строго сказала она. - На нем семь узлов, очень сложных. Платок старый,
ему, наверно, лет двести...
Ну, сказала! Новенький такой платочек, шелковый. А узлы и вправду - на славу. Прямотаки
морские.
- Это легенда, Игнасио. Просто легенда, и ничего больше. Но пусть платок останется в
доме Божьем!
- Ну, как хотите, - согласился я. - Только у вас ведь в замке тоже церковь...
- У нас часовня, - перебила Инесса. - И не вздумайте развязывать узлы. Ни в коем
случае!
- На-а-ачо-о-о!
Эге, а это внизу, Дон Саладо мне голос подает!
- Все ясно, сеньорита, то есть Инесса, - бодренько заявил я. - Ларец - к алтарю, узлы не
развязывать. Будет исполнено!
А самому как-то кисло сделалось. То ли не договорили мы с Инессой этой, то ли кто из
нас лишку сказал.
И потом... Я уеду - она останется: в этих стенах куковать да на горы красные глядеть.
Не мое это вроде дело...
Или мое? Что за бес, опять непонятно!
А она, Инесса, улыбнулась - второй раз за весь разговор. Улыбнулась, что-то маленькое
мне протянула:
- Это вам на память, Игнасио. Носите на воротнике, лучше, чтобы никто не видел.
И - в глаза мне взглянула. Серьезно так, со значением. Я как в глаза ее черные
поглядел, так и о подарке забыл. Сжал в кулаке - и все.
А если честно, то не только о подарке - обо всем запамятовал. Да чего уж тут!
Кулак я уже во дворе разжал, когда на Кул о своего взбирался. Дон Саладо, орел наш,
уже на коньке своем восседает, сеньор лисенсиат на муле, окуляры нацепил, бумажку
какую-то читает, оторваться, грамотей, не может. И мне пора.
Поглядел, а на ладони моей - булавка. Да не простая, серебряная, с синими камешками,
маленькими такими. Яркими!
Эге, оберег. Да еще из серебра! Молодец, лобастая, понимает!
Нацепил я эту булавку на воротник рубахи, даже приятно стало. Все?
Нет, не все. Ларец! Подумал я, достал ключик, вынул платок - и на груди спрятал.
Сохранней будет! А ларец пока и во вьюке полежит, не пропадет. И тоже - приятно. Вроде
как рыцарь я, что платок дамы своей на груди у сердца греет.
Подумал - и чуть за ухо себя не дернул. Окстись, Начо! Тоже мне, Белый Идальго
нашелся!
- Готовы, сеньоры? - это Дон Саладо, весело так, не иначе отдохнул в этих стенах, сил
рыцарских набрался.
Да чего уж там, готовы. А вот и дон Хорхе. Улыбается в бороду свою черную.
- Счастливого вам пути, сеньоры! И да минует вас зло. Да пребудут с вами Господь и
Дева Святая!
- Амен! - это мы, в три голоса. Ух, красиво получилось!
- У нас примета есть, - смеется сеньор Новерадо. - Просто примета, старинная, не
больше, но все-таки... За воротами не оглядывайтесь, пока до перекрестка не доедете. И в
этом просьба моя будет...
Ну, ясное дело, я и сам в приметы верю. Да только чудной замок! Приметы, легенды,
обереги... Впрочем, кто их, благородных, поймет?
Обернулся я - как раз перед воротами, чтоб обещания не нарушить. Обернулся, наверх
посмотрел...
На самой вершине донжона стояла Инесса. Стояла, на нас смотрела. А затем рукой
махнула - раз, другой.
И показалось вдруг, что именно мне она машет...
Креститься надо, ежели кажется, Начо!
Вздохнул я, кончик носа отчего-то почесал.
Отвернулся...
За воротами Анкоры,
Где дорога к скалам жмется,
Вдруг очнулся толстячок наш,
От бумажки взгляд свой поднял,
Усмехнулся этак едко:
"Мне в приметы верить стыдно!"
И - немедля обернулся,
Поглядел опять на замок.
Поглядел, снял окуляры,
Головой качнул и молвил:
"Что-то жарко нынче стало!
Или холодно, не знаю!"
Мы с идальго удивились:
Что за притча? День нежаркий,
И с чего наш муж ученый
Пот платочком вытирает?
Эка вдруг его прошибло!
ХОРНАДА IX
О том, как мы лечили сеньора лисенсиата по его ЖЕ системе
- Вперед, сеньоры, вперед! Поспешим, ибо, чую я, ждут нас славные подвиги!
Если кто и чувствовал себя наилучшим образом, то это, конечно, Дон Саладо.
Приободрился, даже как-то шире в плечах стал, повязку сбросил, шлем-тарелку на уши
свои оттопыренные надвинул, бороду-мочалку распушил. И конек его почуял что-то
словно, копытами бьет, из ноздрей - чуть ли не пламя с дымом.
А мы с сеньором лисенсиатом на призывы горячие даже не откликались, потому что и
так вперед ехали. Вперед - и вниз. Горы уже поменьше стали, вроде как отступать начали,
а слева, в ущелье, речка зашумела. Реку эту толстячок сразу узнал, да и я узнал - Сухар, его
еще Сухаром Бешеным называют. Ну, это он весной Бешеный, а сейчас плещет себе и
плещет. И течет куда надо - прямиком к Гвадалквивиру.
В общем, тут я бы уже и без сеньора лисенсиата не заблудился. Тем более толстячок,
как только замок мы этот, Анкору, позади оставили, в задумчивость впал. Даже не впал -
вгруз. Носик свой короткий чуть ли не до груди опустил, насупился и лишь усиками
тонкими - дерг-дерг. Тик на него напал, что ли?
А я и сам помалкивал, потому как было о чем мозгой пораскинуть. Рыцари, замки,
легенды всякие да девицы красные - это больше для Дона Саладо...
...Хотя насчет девиц - тут еще подумать следует. Зацепила меня сеньорита Инесса! И
чем - не пойму даже.
И вообще, горы эти словно для идальго моего нарочно взгромоздили. Катайся тут сто
лет, великанов с василисками разыскивай. И места подходящие, и людям никакого вреда.
Да только горы скоро позади останутся, и въедем мы в королевство Кастильское, где в
каждом селеньице альгвазилы на тебя косятся, где по дорогам Святая Эрмандада таких,
как мы, гоняет-ищет.
И если бы только это! Мне еще свои эскудо отработать надо. А там и Севилья...
Ну, о Севилье я решил после подумать, иначе мозги набекрень свернуть можно, и будут
они вроде шлема Дона Саладо. Оно бы до Гвадалквивира доехать в такой-то компании!
Один мой идальго калечный чего стоит, а тут еще и толстячок...
- Скажите, Начо, не приходилось ли вам наблюдать некое явление природное,
именуемое арабским словом "мираж"?
Я даже головой мотнул. Ну и пляшут мысли у сеньора лисенсиата. Мираж ему подавай!
- Отчего же, приходилось, сеньор, - поспешил согласиться я. - Да кто же эти миражи не
видел? Особенно если жарким летом, вроде как сейчас. И воду на камнях голых видел, и
целый лес видел, и города даже.
...Особенно в Берберии, как ветер этот проклятый задует, сирокко который. Да ну ее,
Берберию, там только верблюды жить и могут!
- Это хорошо, - вздохнул толстячок и лоб платком вытер - в который уже раз. - Это
хорошо, Начо!
Хотел я узнать, чего же тут хорошего, да не стал. Что-то не так с нашим лисенсиатом.
Приболел, что ли?
А дорога все вниз и вниз, а Сухар все громче плещет, ущелье заполняет. И под плеск
этот стал я думать о всяком-разном, а все больше о сеньорите Инессе отчего-то. Не только
о ней, конечно. И о Севилье тоже. Ох, и много дел у меня в той Севилье, а как
поразмыслить, все к одному сводятся...
Только бы человек мне нужный на месте оказался! Да еще хорошо бы человечка этого
не в соборе и не в Башне Золотой прихватить, а где-нибудь как раз посередине, потому
как светиться ясным месяцем мне не след. Ну, никак не след!
В общем, задумался. Задумался и не заметил даже...
- Начо! Начо!
Вначале показалось - сеньор лисенсиат зовет. Ан нет - Дон Саладо. И озабоченно так.
Великана приметил, что ли? Как раз вон и скала подходящая, впору будет...
- Нам надлежит вернуться, Начо! Ибо спутник наш...
Толстячок! Оглянулся - нет толстячка. Вот бес!
- С мула свалился? - брякнул я первое, что на ум пришло. По глупости брякнул:
свалился бы - голос подал. Или хотя бы плеснуло, ежели он головкой - да в ущелье.
Фу-ты, мыслишки!
- Отнюдь! - покачал своим шлемом доблестный идальго. - Однако же...
Что за "однако же" мы узнали, как только одров наших поворотили и за уступ
скальный заехали. Сидит бедолага лисенсиат на камешке, голову руками обхватил, а мул
его рядом бездельничает, травку, от жары желтую, пощипывает.
- Сеньор! - воззвал рыцарь голосом, что твоя труба. - Добрый сеньор Рохас! Уж не
случилось ли чего с вами?
Нашел что спросить! И так ясно. А вот что именно... Думали - не слышит. Нет, почуял
толстячок. Почуял, голову от ладоней оторвал (или наоборот, не разберешь)...
- Кажется... Кажется, сеньоры, захворал я изрядно. И хворь моя...
Этого еще не хватало! Подскочил я, первым делом за лоб его взялся. Лоб как лоб, не
горячий, не холодный...
- ...немалое опасение мое вызывает!
А я уже его за средний палец тяну - верное средство, если нутряность прихватило.
Тяну, значит...
- Нет, нет, Начо! Хворь моя скорее меранхолическая, правильнее же выразиться
"меланхолическая", ибо слово сие, в языке нашем искажаемое, от греческого
происходит...
И тут я пуганулся - всерьез. А не спятил ли толстячок наш? То-то после замка он сам
не свой!
- Надо бы лекаря, - заметил Дон Саладо. - А не ведаешь ли ты, Начо, есть ли таковой в
селении ближайшем?
Я только отмахнулся. Селение, ближайшее которое, это Касалья-де-ла-Сьерре, не
селение даже - городок. Да только откуда там лекарь? Там скорее крысомора найдешь!
...Хоть, по мне, что лекари наши, что крысоморы - одни других стоят. Не все, конечно.
Но многие!
- Суть же хвори моей, - продолжал меж тем лисенсиат, - в неадекватности, с которой я
мир наш воспринимаю.
Как услыхал я слово "неадекватность", так сразу понял: лечить! Лечить - и
немедленно!
Кое-что мы с Доном Саладо все-таки уразумели. Не спятил толстячок, хвала Деве
Святой. Не спятил - но кажется ему, сеньору Рохасу, что все-таки завелись в башке его
ученой тараканы. А отчего - не говорит. Мы его и так спрашивали, и этак. Есть, стонет,
причина, а потому, мол, в себе я сомневаюсь.
А я на Дона Саладо между тем поглядываю. Ну, точно, он заразу разносит! Сначала я
чуть было не повелся с мечом этим щербатым да с василиском (вспомнить стыдно!),
теперь вот сеньор Рохас, даром что ученый человек. Только у него, книжек
начитавшегося, башку на другую сторону перекосило.
Вздохнул я, припомнил всю толстячкову систему, которую он на идальго нашем
опробовать хотел.
Все равно, хуже не будет!
- А доставайте-ка, сеньор лисенсиат, бумагу! - велел я. - И окуляры свои не забудьте.
Сейчас с божьей помощью рисовать станем!
Подчинился! Бумагу достал, лаписьеро свой свинцовый.
- Извольте, сеньоры! Да уж не знаю, будет ли толк...
Сначала мы за горы взялись, которые вокруг. Толстячок их рисует, а мы смотрим.
Смотрим - и успокаиваемся понемногу. Все как есть: скала двуглавая, скала с уступом,
вот и ущелье, вот и башня вдали, старинная, еще мавры строили.
...И ведь что любопытно: Дон Саладо тоже в деле нашем участвует, на рисунок глядит,
и - ничего. В смысле, ни замков, ни великанов. Видать, просветление на дядьку нашло. И
славно, если так!
Покрутил лисенсиат рисунок в пальцах своих пухлых, оглянулся:
- Нет, все равно не так все! Ибо неадекватность моя прежде всего с замком, что мы
недавно покинули, связана.
Делать нечего - стали замок рисовать. И со стороны ворот, и со двора, и даже зал тот,
где мы трапезничали. И снова - точь-в-точь! Но толстячок все свое гнет, не успокаивается:
- Увы, сеньоры, увы! Наука ведает случаи, когда затмение сразу на многих находило,
причем видели все одно и то же... .
Тут уж меня оторопь взяла. Это на что же он намекает? Что нам всем замок этот
привиделся? И дон Хорхе? И сеньорита Инесса?
Расстегнул я ворот, булавку с камешками синими потрогал, затем отвернулся, платок с
узлами достал.
Все на месте. Значит, не спятили мы. По крайней мере я.
- Если бы мне удалось зацепиться за деталь некую! - вздыхает толстячок. - Наваждения,
как правило, из уже виденного и ведомого возникают. Ежели бы вспомнил я в замке том
нечто, никогда прежде мне не встречавшееся! Ибо нахожу я в сеньоре Новерадо некое
сходство с портретом, мною виденным в Саламанке...
И тут меня словно кувалдой по бестолковке навернули.
- А книги? - воскликнул я. - Вы же книжки полдня смотрели да на бумажку чего-то
записывали!
Чуть не подпрыгнул толстячок. Засуетился, из сумы седельной бумагу достал - ту
самую, с которой из замка выехал.
- Да-да, конечно! Книги... Их там, сеньоры, оказалось не слишком много, однако же
каждая - истинное сокровище. Вот, пометил я, летопись времен готских, написана в дни
короля Родриго, что враждовал с родичем своим Хулианом...
Окуляры поправил, подумал. Погрустнел.
- Однако слышал я о летописи той прежде и отрывки читал. История же вражды
Родриго с Хулианом, который и привел мавров на землю нашу, всем известна...
- Так нет ли чего иного, сеньор? - подхватил Дон Саладо. - Того, что неведомо было
вам прежде?
- Вот! - пухлый палец уперся в какую-то строчку. - Рукопись, в коей содержится
неведомая мне прежде поэма о великом Сиде. И хоть отсутствует в рукописи той начало,
однако же поэма поистине прекрасна. Даже запомнил я некоторые строчки...
Зажмурился толстячок, шевельнул усиками.
- Да, вот! Послушайте! Всадники... Да, точно!
Всадники шпорят, поводья ослабив.
Ворона в Биваре взлетела справа,
А прибыли в Бургос, слева взлетает.
Мой Сид распрямился, повел плечами:
"Вот, Альвар Фаньес, мы и в изгнанье,
Но с честью в Кастилью вернемся обратно".
Вступает в Бургос мой Сид Руй Диас,
С ним шестьдесят человек дружины.
Встречать и мужчины и женщины вышли.
Весь людный город у окон теснится.
Бургосцы плачут в большом унынье.
Каждый твердит, взирая на Сида:
"Честной он вассал, да сеньором обижен".
Дать ему кров им в охоту, но страшно...
- Стихи о великом Сиде! - вскричал мой идальго, даже до конца не дослушав. - И
притом неведомые даже мне, хоть немало я слышал об этом замечательном рыцаре!
Поистине, вам не о чем беспокоиться, сеньор Рохас, самому такое не придумать и в бреду,
конечно же, не услышать.
И вновь послышался вздох, но уже совсем иного рода.
- И в самом деле, сеньоры, в самом деле! - сеньор лисенсиат даже окуляры снял, на
солнышко взглянул. - Не придумать мне такого, тем более стихи эти сложены на
старинном наречии и забытым ныне размером... Но хотелось бы еще, еще что-то, чтобы
уже никаких сомнений...
Палец снова заскользил по бумаге.
- Есть! - теперь сеньор лисенсиат уже улыбался. - Мне надо было про это сразу
вспомнить. О таком я точно нигде не слыхал и придумать тоже не мог...
Встал, ручки свои потер, вновь на небо посмотрел.
- Как славно, сеньоры! Как славно, что разум мой в порядке, хоть и засомневался я
изрядно, потому как имелась причина, показавшаяся мне веской...
А меня уже и любопытство разбирает. И в самом деле, что такого могло случиться,
чтобы сеньора Рохаса с толку сбить?
Толстячок уже и бумаги все спрятал, и на мула взобрался.
- Пора нам, сеньоры! Надеюсь, извините вы мне мою слабость...
- Да чего уж там, - вздохнул я, самого себя вспомнив. - С каждым бывает!
- Если помните вы, сеньоры, - принялся рассказывать толстячок, между мною и
рыцарем калечным пристроившись (благо тропа пошире стала). - Хозяин наш, дон Хорхе
Новерадо, не велел нам оглядываться, когда выберемся мы за ворота. Не удержался я,
признаться, назад поглядел.
Вспомнил я - точно! Было дело - оглянулся толстячок. Оглянулся, а после принялся пот
со лба вытирать.
- Верно, сеньоры, солнце было тому виной или дымка над горами, однако не увидел я
замка, где только что мы с вами гостили. Ни его, ни руин даже. Просто площадка ровная
да какие-то ямы. И камни по бокам. Долго я глядел...
- Думаю, причиной тому не солнце, - глубокомысленно заметил мой идальго. - Всему
виной окуляры, которые не столь помогают, сколь искажают зримый образ мира,
особливо же на расстоянии. Потому и не ношу я их.
- К тому же я тоже оглядывался, - подхватил я. - И ничего никуда не пропадало.
Лисенсиат вновь кивнул, весьма успокоенный, а я вдруг сообразил, что оглядывался-то
еще
перед воротами! Перед ними - не за!
Сообразил - но вслух уточнять не стал. Этак и впрямь тараканы в голове заведутся.
- А потому, - подытожил сеньор Рохас, - будем исходить из логики, всеми мужами
учеными чтимой. Ежели во многих случаях видел я нечто, вполне меж собой
согласующееся, и только в одном - нет, то резонно предположить будет, что именно в
этом случае чувства мои слегка обманулись. Сие и следует из правила, бритвой Оккама
именуемого...
- И быть по сему! - согласился я, а Дон Саладо поспешил осенить себя крестным
знамением. Не иначе оттого, что про Оккама услыхал. И действительно, что за демон
такой?
...А я вновь булавку потрогал. Все в порядке, на месте булавка.
Ну точно, заразная хворь у моего идальго!
- Однако же, сеньор Рохас, - продолжал Дон Саладо, - что за книгу вы вспомнили
последней? Видать, особая она была, ежели от воспоминаний о ней ваша хв
...Закладка в соц.сетях
