Жанр: Фантастика
Ола
...? Только бы с козой этой
рыцарь мой битвы не начал!
А Дон Саладо...
- За мной, сеньоры! Санто-Яго Компостело-о-о-о! И - простучали по камням копыта.
- Поспешим, - вздохнул я. - А то свалится еще!
И вот скала позади. Крутой подъемчик, запыхался даже! Ну, где коза?
Поглядел я туда, где перекресток. Поглядел. Обмер...
Над горами - вечер красный,
Словно кровь лилась по небу,
Скалы лезут к поднебесью,
В небеса зубцы вонзают.
Перекресток, камень черный.
И стоит недвижней камня
Рыцарь на коне огромном
В темном шлеме и в кольчуге,
А рукой копье сжимает.
Конь копытами уперся,
Словно вылит он из бронзы,
До земли свисает грива,
На боках парча златая...
Я хотел перекреститься,
Да не смог - застыли пальцы.
И все-таки перекрестился - после того, как пальцы по одному расцепил. В ладонь
впились, чуть ногти кожу не порвали.
Не исчез! Стоит, копье - к небу, не двигается, даже страшно мне стало... То есть не
"даже"...
- Из королевского войска, похоже, - неуверенно проговорил сеньор лисенсиат,
близоруко всматриваясь в нежданного гостя. - Странно, вся конница сейчас у Гранады...
И тут я очнулся. Очнулся, пот холодный со лба вытер. И вправду, этак и спятить
можно! Конечно, какой-нибудь кабальеро или просто стражник, дорогу от разбойников
стережет...
Эге, а со стражниками лучше бы не встречаться! Да как не встретиться, если Дон
Саладо...
...Вот он, Дон Саладо! Уже у камня. Ну, все!
- Приветствую вас, о благородный рыцарь, возле этого перекрестка. Не могу ли я
помочь вам исполнить некий обет? Или желаете вы скрестить копья во имя прекрасной
дамы?
А у самого голос дрожит пуще прежнего. Ну, еще бы! Эх, не выберемся! Кликнет
сейчас этот железный подмогу, набегут альгвазилы с веревками...
- Привет и вам, рыцарь! Рад я встрече с вами, хоть и дивной она мне кажется. Но в
любом случае Хорхе Новерадо рад приветствовать собрата по доблести. Правы вы,
рыцарь, имею я некий обет, однако же не помочь вам мне его исполнить...
Глухо так его голос звучал, странно. Это потому, что шлем у него с забралом. Большой
такой шлем - как горшок.
Пока мой идальго этому Хорхе представлялся (по полному списку со всеми Торибио и
Кихадами), пока я глазами лупал, ушам своим не веря, толстячок задумался, нос принялся
свой короткий чесать.
- Знаете, Начо, я где-то уже слыхал это имя. Хорхе Новерадо, гм-м...
Может, и встречал, да не это сейчас важно. Как бы рыцаря моего этот Новерадо не
зашиб! Пока разберется, с кем дело имеет...
- Обет же мой, сеньор Саладо, в том состоит, чтобы мимо сего камня никого из гостей
незваных не пропускать, не вызвав его на честный бой...
Ой! Сейчас начнется!
- О, сеньор Новерадо! - мой идальго вновь подпрыгнул, на этот раз вместе с коньком. -
Поистине это истинно рыцарский обет! И готов я немедля...
Я понял - пора. Иначе собирать мне Дона Саладо по кусочкам.
Дагу вынуть? Нет, рано еще...
- Добрый вечер, сеньор, - начал я, поближе подойдя и на железного этого поглядывая. -
Мой славный хозяин, Дон Саладо, охотно поможет исполнить вам обет... но не сейчас.
- Что ты говоришь, Начо!.. - вспыхнул доблестный идальго, но я только плечом двинул.
- Хозяин мой недужен, как видите, а это, знаете, не по-рыцарски будет - с хворым да
сухоруким биться. А ежели вам подраться приспичило, то Начо Бланко к вашим услугам!
Говорю - а сам в прорезь, что поперек его горшка-шлема идет, всматриваюсь.
Внимательно так. Он, конечно, при коне да в железе...
Но и не таких резали!
- Приветствую тебя, храбрый эскудеро, - вздохнул сеньор Хорхе Новерадо. - Твой
порыв поистине рыцарский, однако же не намерен я нанести твоему хозяину какой-либо
вред. Не от христианских рыцарей стерегу я эту дорогу, вам же очень рад, ибо давно,
очень давно не было в замке моем гостей... Не мог бы ты представить вашего спутника?
Он, я вижу, человек ученый...
В общем, познакомились.
- Вспомнил! - сеньор лисенсиат даже пальцами в воздухе щелкнул. - Новерадо -
известный род из Старой Кастилии! Ну конечно!
Мы снова ехали вверх между скал. Дон Хорхе с Доном Саладо впереди, мы с
толстячком - чуть поодаль.
- Новерадо прославились два века назад, когда шли бои за Андалузию. С одним из них
случилась какая-то история, очень неприятная...
Мне, признаться, все равно было. Мало ли родов знатных у нас в Кастилии?
Астурийцы, земляки мои, между прочим, все до единого дворянами считаются, потому
как нами ни дня мавры не владели. Оттого и белые мы - кровь сберегли.
Хоть и давно все это было - а приятно. И что не на камнях ночевничать выпало - тоже
приятно. Вовремя мы этого рыцаря встретили! Скучал, наверно, в своем замке - и поехал
прогуляться, воздухом горным подышать.
...А что тут, среди скал живет - тоже понятно. Слыхал я, в последние годы многие из
тех, что познатнее, подальше от Вальядолида переселились. Крепка, говорят, рука у
королевы Изабеллы! Вот и отсиживаются кто где.
Но все-таки в этом всем было что-то странное. Но вот что? Ломал я голову, ломал...
- Вы обратили внимание, Начо, - продолжал между тем лисенсиат, - какие у сеньора
Хорхе доспехи? Старинные, такие сейчас немало стоят!
Ну конечно! Толстячок-то наш по всем этим тарчам да саладам - первый знаток.
- Его шлем - это же topfhelm! Очень характерный, с бармицей... Сейчас такой только в
какой-нибудь старой церкви и увидишь. И наколенники, заметили?
Загорелся сеньор лисенсиат. Любит он, видать, старину!
- Он не в латах - в кольчужной рубахе. Такие доспехи были у самого Сида! То есть,
конечно, не совсем такие...
А по мне, что Сид, что Артуро, что Ланчелоте. Другое непонятно...
Только вот что?
Ага, вот и подъем кончился!
Замок!
Стены черные - зубцами,
Плотно заперты ворота,
А над всем - донжон темнеет,
В узких окнах - сгустки тени.
Словно спит химерный замок,
Заколдованный навеки.
Глухо бьют копыта в камень,
Тишина вокруг, молчанье,
Словно к склепу подъезжаем.
Только вдруг запели трубы,
И ворота заскрипели.
Вот и факелы на стенах.
Засветились враз окошки,
Ожил замок! Словно сняли
Вековечное заклятье.
Повернулся к нам дон Хорхе,
С головы снял шлем тяжелый,
Улыбнулся, руку поднял:
"Вас приветствует Анкора!
Будем рады мы гостям!"
ХОРНАДА VII
О том, как Сеньор Хорхе Новерадо играл с нами в старинную игру
Паренька этого я сразу приметил, как только мы во двор въехали. То есть не совсем
чтобы приметил - темно уже стало, ночь совсем. А факелы, известное дело, шага на два
тьму прогоняют, а дальше чернота вроде бы как сгустком идет. Так что я все больше
угадывал. Да и что угадывать? Бывал я в таких замках. И в Кастилии (она ведь в честь
замков и названа), и в Италии - там крепостей таких хоть ослом моим ешь. Этот-то замок,
Анкора, по сравнению с ними совсем скорлупка. Ну, двор, понятно, стражники в
кольчугах, слуги с факелами (все мрачные какие-то, из-за темноты, видать). Ну и паренек
этот - возле самого крыльца, что ко входу в донжон идет. Стоит себе такой невысокий,
худой, узкоплечий, в плаще до пят - и лобастый, хоть сейчас бодаться начинай. А нас с
доном Хорхе (понял я уже, что этот Новерадо не просто "сеньор", а "дон", зря, что ли,
замком владеет?) увидел - дернулся и вперед аж побежал. А мы как раз с одров наших
слазили.
- Сеньор Новерадо! - громко так, испуганно. - Отец! Что случилось?
Заведено так у благородных - родителей полным именем титуловать.
А дон Хорхе ласково так его по плечу:
- Случилось, но думаю, все это к добру. Познакомься с гостями, Инесса!
Кто?
Он (она?!) к нам поворачивается, а глаза испуганные почему-то (огромные такие глаза,
темные, утонуть можно):
- Извините, благородные сеньоры! Просто гости к нам жалуют так редко...
- Инесса, - улыбается сеньор Новерадо. - Моя единственная дочь. А это...
Ведь почему я перепутал? Темно потому что, опять же плащ, и на голове у него, у нее
то есть, шапочка какая-то дивная, не носят у нас таких.
Ну, поклонились, Дон Саладо чуть ли не в пояс согнулся, а после в донжон замковый
пошли. А покуда по ступеням вверх карабкались, я все понять не мог, отчего они дом себе
не выстроят. Кто же это сейчас в донжоне живет? Соседи у них буйные? Так ведь нет
вроде тут никаких соседей!
Пока за стол садились, пока ужинали, я все молчал больше. Обычное дело: не
понимаешь чего - молчи. А тут много вокруг непонятного было. Бедно очень, стены
каменные, только в зале круглом, где стол накрыли, - побелка. Ну, бедность - дело
привычное, да только тут странная бедность какая-то. Стены голые, а на них - оружие в
каменьях цветных да ковры - тоже цветные. Ну, по оружию это больше Дон Саладо вкупе
с сеньором Рохасом знатоки (то-то они от меча к мечу кидались!), а вот с коврами...
Возили мы такие! Из Алжира (будь он неладен, хуже Сицилии), из Берберии, из
Туниса. Да за дюжину ковров таких можно целый дом построить. А тут их не дюжина -
больше. И гобелены (эти мы из Прованса к нам сплавляли), а на гобеленах - рыцари в
шлемах, дамы в платьях старинных. Дали бы мне их, так я за месяц дону Хорхе особняк в
центре Севильи купил! На Морской улице, скажем, возле самой Хиральды-колокольни.
Ну, да не мое это дело. Живут - и живут. У тех, что самые благородные, свои причуды.
Только вот не все это оно, непонятное. За столом сидим, Дон Саладо с лисенсиатомтолстячком
в два голоса чего-то рассказывают, а я их не слушаю, за хозяином да
сеньоритой Инессой незаметненько так послеживаю. Они, ясное дело, вежество свое
кажут, улыбаются, кивают даже. А в глазах... Вроде бы как заглянул к папаше Молинильо
на двор его постоялый настоящий великан. Влез в комнату, на пол сел, головой в люстру
уперся и стал бы про дела свои великаньи излагать.
Так что и вправду дивно. Тем более Дон Саладо молодцом себя держал - людоедов с
великанами этими в стороне оставил и все больше про войну с маврами рассказывал, да
про Малагу, да про старого короля Хуана, да про короля Энрике, при котором смута была,
и про нашу Изабеллу, конечно.
А дон Хорхе с дочерью все переглядываются, а Инесса (то есть, понятное дело,
сеньорита Инесса) губку так закусывает - волнуется...
...К ужину она переодеться успела, и вновь я удивился.
Ну где так одеваются? Платье длинное, до горла самого, на голове шапочка, но уже
другая - совсем маленькая, бисером шитая. Или я не знаю, чего дамы с девицами нынче
носят? Такое платье вкупе с шапочкой только на гобеленах, что на стенах здешних висят,
и увидишь.
Но и это - не мое дело. Тем более покормили славно, и винцо неплохим оказалось.
Только перца много - и в мясе, и в вине. Ну прямо рот горит!
...И перец мы тоже возим - из Леванта самого. Прав толстячок - незаменимый я
человек!
А как поели, как руки розовой водой ополоснули (а вода-то - в миске серебряной!),
встал дон Хорхе...
- Дорогие сеньоры! Должно мне пригласить вас в опочивальни, дабы отдохнули вы от
пути долгого. Но ежели желание ваше будет, то посидим мы еще у огня и предадимся
славной беседе. Ибо скажу еще раз - давно в замке моем гости не появлялись, и ценно для
меня каждое слово ваше!
Переглянулись мы с сеньором Рохасом, потом с рыцарем моим. Устать мы, конечно,
устали (один петух-василиск чего стоил!), но вроде как отдохнули уже.
И решили мы остаться. У огонька посидеть.
Слуги - смурные они тут, слова не скажут - стол разобрали, унесли, а мы в кресла сели.
То есть они все сели, а мне табурет достался. Ну, табурет так табурет, мы люди простые.
А вот что дон Хорхе дочь свою услал - жалко. Я бы на нее еще бы поглядел.
И ведь некрасивая! Лоб в пол-лица, губы маленькие, щеки какие-то впалые. Но ведь
человек - это не лоб и не губы. Было в ней что-то! Недаром заметил я - те, что самые
благородные, никакой красоты не имеют. Зато есть в них что-то этакое - даже не знаю,
как назвать. Порода, что ли? Вот наша королева Изабелла...
Точно! Вот кого мне сеньорита Инесса напомнила. Ее, королеву нашу! Лицо, конечно,
другое (лоб разве что тоже большой), но все вместе...
Или родственница какая? А почему бы и нет? У этих Трастамара - родичей полКастилии.
Может, и я тоже - родич?
Так что сижу я на табурете, об Инессе лобастой думаю, о королеве думаю, в огонь
смотрю. Большой очаг, чуть ли не быка зажарить можно. А остальные по-прежнему о
жизни толкуют. То есть Дон Саладо и толстячок толкуют, а хозяин наш, дон Хорхе - тот
больше слушает.
Кивает.
Наконец подзывает слугу, кубок серебряный с блюда берет, к губам подносит. И нам -
по кубку. А там - вино подогретое с пряностями разными.
Пьем. Ставит дон Хорхе кубок обратно на поднос, слуге ладонью машет - мол, шагай
отсюда, а сам встает, к очагу подходит.
Молчит.
Долго так молчит, затем к нам поворачивается:
- Много дивного рассказали вы мне, сеньоры! Редко тут гости бывают, так что мало мы
с дочерью моей знаем о том, что деется за горами. Скажу больше, по причинам неким в
замок наш попасть очень трудно, невозможно почти. Вы же и меня встретили, и в замок
въехать смогли...
И - снова молчит.
Опять загадка! Наверно, разбойников тут - пруд пруди, потому и не доехать до Анкоры
этой. Ну и повезло же нам!
А дон Хорхе подумал еще чуток, улыбнулся, бороду свою черную рукой тронул:
- Полно об этом! Хочу предложить вам, дорогие сеньоры, сыграть в некую старинную
игру. Суть ее вот в чем состоит: каждый из вас расскажет случай, самый необычный в
вашей жизни. Под необычным разумею я не случайность житейскую, а то, что истинной
загадкой для вас осталось и разумом объяснено быть не может. Мы же все вместе
выслушаем и решим, чей случай самым удивительным покажется.
И вновь мы переглянулись. Не люблю я откровениичать, душу выворачивать, но ведь
сейчас вроде бы не о душе речь идет?
Переглянулись - согласились. А дон Хорхе меж тем продолжает:
- Играем же честно, сеньоры. Пусть лучше промолчит кто, ежели рассказывать не
пожелает. Не стану говорить, что выдумывать в такой игре не должно...
Ну, это понятно! Дон Саладо мой весь подобрался, вперед подался, чуть с кресла не
свалился. Сеньор лисенсиат ради такого случая окуляры на переносицу нацепил.
С него и начали - с сеньора Рохаса. Поерзал толстячок в кресле, ручки свои пухлые
потер:
- Сказать я вам сперва должен, сеньоры, что как человек, к наукам склонный, не
разделяю я суеверия веков минувших, равно как века нынешнего. И, право, смешно мне
слушать тех, кто увлекается поиском камня философского или же будущность по звездам
определяет. Но был все же случай...
Помолчал, вновь ручки свои потер, пальчиками покрутил.
- Гостил я как-то в городе Болонье, в университете тамошнем, старейшем во всем мире
христианском. Как-то пригласил меня к себе сьер Америго Батильери, человек весьма
ученый, однако, увы, все свои средства тратящий на смешное суеверие, называемое
алхимией. Был он учеником знаменитого Базилия Валентино и, как говорили, знался с
самим Агриколой, который жил в Болонье незадолго перед тем. Пятеро нас в его доме
собралось, причем все - люди достойные, достаточно в делах этих понимающие. И когда в
очередной раз изъяснили мы сьеру Батильери свое мнение, к алхимии относящееся,
предложил он поразить нас неким опытом. Вначале мы не соглашались, поскольку знали,
что опыты алхимические - суть обычные фокусы, подобные фокусам уличных бродяг. Но
стал сьер Батильери настаивать, и, наконец, согласились мы. Сьер Вертулли,
университета тамошнего профессор, послал слугу своего домой за памятной медалью,
хранившейся в его семье. Медаль же та, серебряная, с блюдцецелое величиной,
вычеканена была еще при покойном папе Николае в честь юбилейного года, 1450-го от
Рождества Христова. На медали был изображен сам папа Николай, на обратной же
стороне - Мадонна с младенцем и ключи святого Петра...
Тут даже мне интересно стало. Слыхал я об этих алхимиках! Для одного из них мы из
Турции какие-то камешки да порошки привозили. Дорого они ему обошлись - чуть ли не
на вес золота.
- Осмотрели мы упомянутую медаль, все царапины на ней приметив, - продолжал
сеньор лисенсиат. - А затем взяли острый скальпель и процарапали на ней свои вензеля -
чтобы подменить ее невозможно было. После чего погрузил эту медаль сьер Батильери в
алхимический куб, развел огонь и субстанции некие добавил. Мы же в стороне сидели,
ничего из делавшегося не пропуская. Опустил же медаль сьер Батильери в куб ровно
наполовину. И что же? Через два часа с четвертью извлечена была медаль, омыта и нам
показана. И - верите ли? - та половина, что в куб погружена была, золотой оказалась! Мы,
подозревая в том фокус или, попросту говоря, обман, не пожалели медаль, на части ее
разрубив и те части достойно осмотрев. И подивились, ибо серебро и вправду заместилось
чистым золотом. Добавлю, что царапины все, нами примеченные, равно как вензеля
наши, остались на месте. И с тех пор не знаю я, что и думать. Не верю я в алхимию, но
верю глазам своим и глазам моих достойных коллег. Таков, пожалуй, мой рассказ будет...
- Славная история! - кивнул дон Хорхе, и мы с ним, конечно же, согласились.
...А я меж тем уже прикидывать стал, что неплохо бы нам с этим Батильери поближе
познакомиться да поручкаться. Болонья, конечно, не ближний свет - но и не такой уж
дальний.
Если не помер сьер Батильери, конечно. Или за колдовство не спалили.
А тем временем очередь рассказывать к моему идальго перешла. Я вначале и слушать
не захотел. Начнет перечислять сейчас людоедов с великанами да с василисками.
Опозорится, и себя дураком выставит, и нас!
Эх, надо было с самого начала игру эту не затевать. Поздно спохватились!
А Дон Саладо бородой-мочалкой дернул, голову вскинул:
- Поистине есть у меня такая история, сеньоры! Хоть и немало в моей жизни случилось
всяких чудес, и повидал я всякое...
Я только вздохнул. Еще бы! Ну, сейчас будет! "Еду я, сеньоры, и вижу замок
людоедский..."
- ...но история эта и вправду дивной мне кажется. Под Малагой это было, когда только
подступили мы к ее стенам. Воевал в войске нашем некий юноша из Ламанчи, фамилия
же его с моей сходна была - Кехано. Не был он рыцарем еще, но воевал храбро, и обещали
мы ему, что как только возьмем передовой бастион, что звался Гемера, то прямо на валу
его посвятим оного сеньора Кехано в рыцари. Но за день до приступа, а было это как раз
на праздник Святой Троицы, проклятые мавры совершили вылазку, и ранен был сей
Кехано, причем ранен весьма тяжко, а посему и в лагере оставлен под присмотром
братьев-траппистов, что больных и недужных пользовали. Приступ же весьма горяч был, и
потеснили нас мавры, и сыграла уже труба отступление, когда узрели мы на самом валу
сеньора Кехано без шлема, в одной кольчуге легкой. И бросился сей юноша на мавров, и
поразил их без счета, и взяли мы бастион Гемера. Там же, на вершине вала, как и обещано
было, дон Алонсо Энрикес, великий адмирал Кастилии нашей, посвятил сеньора Кехано в
рыцари. И славили мы юношу этого, и поздравляли, и восхваляли Господа за великую
победу...
Раскраснелся мой идальго, разволновался. Славный, наверно, был вояка!
- Когда же в лагерь мы вернулись, рассказали нам братья-трапписты, что умер сеньор
Кехано - как раз в самом начале приступа. И покоился тут же труп его, уже охладевший, и
кровь была омыта, и на глазах лежали монеты медные. И с тех пор, сеньоры, не ведаю я,
что и думать. Ибо не призрак воевал вместе с нами - сам я жал его руку, и была та рука
горячей и твердой, и другие то видели, сам дон Алонсо Энрикес, великий адмирал, всему
случившемуся дивился...
Помолчал Дон Саладо, головой в повязке мотнул. И мы помолчали.
- Дивный рассказ, спорить нечего! - согласился дон Хорхе. И - на меня взглянул.
А что я? Я тоже всякого навидался, расскажу - не поверят. Да только меня ведь
спросили про самое-самое! И поди пойми, что это? Вот ребята с Берега считают, что
везучий я. И Калабриец так думает, на самые опасные дела меня берет. И действительно,
везет. А если подумать, то и вправду: в детстве, когда в Астурии жил, с голоду мог
помереть - не помер, в Севилье раз сто зарезать могли - не зарезали. И на галеры
("скамейку" - по-нашему) не попал, и корсары алжирские в рабство не забрали.
Да все не то. А вот то самое... Тем более честно говорить просили.
Отмолчаться? Неудобно вроде, толстячок рассказал, и идальго мой калечный тоже...
- Не знаю, сеньоры, - вздохнул я. - Человек я не больно ученый, так что мало в таких
делах понимаю. Может, почудилось мне...
- Не смущайся, Игнасио! - улыбнулся дон Хорхе. - Ибо верим мы каждому слову
твоему.
...Для него я, понятно, не Начо - Игнасио! Благородный, вежество всякое знает!
- Ладно! - решился я. - Слушайте!
Никому я об этом еще не говорил - только падре Рикардо. Он-то мне поверил!
- Кажется мне... Ну, в общем, видел я Святую Деву Марию, заступницу нашу
милостивую...
Выговорил - и сжался весь. Вот сейчас сеньор Рохас губами своими улыбочку
изобразит!
Нет, не изобразил толстячок. Слушает.
- То есть, сеньоры, я и перепутать мог, мне тогда лет шесть было. Мы с дружком моим,
Хуанито, как родители наши, царствие им небесное, с голодухи померли, на юг подались,
в Андалузию. Ну, тепло там, хлеб есть. Да как-то погнались за нами собаки, у Хуанито
нога подвернулась, упал он, закричал, а я не обернулся даже - страшно! Собаки эти
проклятые не отстают - догоняют, много их там было, одни друга моего рвут на части,
другие, стало быть, за мной...
За спиной - затихли крики,
Не орет уже дружок мой,
Помер, значит, Хуанито!
Плохо помер - хуже нету!
А канарские ищейки
Мне на пятки наступают.
Лай собачий да ворчанье -
Словно смерть в затылок дышит!
Под ногами - листья, листья,
Лес вокруг, бежать нет силы,
В горле сухо, будто камень
В рот зачем-то затолкнули.
А собаки - ближе, ближе,
Понял я - не убежать мне.
Вот и все, выходит, Начо!
Лучше дома бы ты умер,
Чем попал в собачьи зубы!
Тут деревья расступились,
За деревьями - дорога,
Перекресток и часовня.
Добежать бы! Сил уж нету,
Прыгнул камешек под ноги -
И упал я носом в землю,
Для Канарских псов - закуска.
Только слышу голос чей-то,
Тихий голос, ровно шепот:
"Их уж нет! Не бойся, мальчик!
Я всегда с тобою буду!"
Приподнялся - где собаки?
Нет, проклятых, ни следочка!
А у старенькой часовни,
Словно пламенем одета,
В белом плате, в ризе белой
На меня глядит Она.
- Все ли с тобой в порядке, Игнасио? - спросил дон Хорхе, заботливо так спросил. Мне
даже не по себе стало.
- Да все в порядке, сеньор, - вздохнул я. - Переволновался только чуток, пока
рассказывал. Бывает это!
- Поистине, сеньоры, это самая дивная история! - воскликнул Дон Саладо. - И отдаю я
свой голос за то, чтобы признать моего славного эскудеро победителем в этой чудесной
игре!
И все с ним согласились, спорить не стали. А я уже в себя пришел, поблагодарил,
понятно, - и снова странность приметил. Все мы о своем рассказали, а хозяин наш, сеньор
Хорхе Новерадо - нет.
Как же так?
Не спалось мне ночью. Ну никак не спалось. И до тысячи считал, и по комнатушке, что
мне досталась, из угла в угол ходил. Нет, не так что-то! И с доном Хорхе этим, и с замком.
А в башку словно гвоздь забили - ведь приметил я что-то, еще там, у перекрестка!
Приметил - а вспомнить не могу. Оно, понятно, всякое бывает. Может, хозяева здешние -
чудики, вроде моего идальго. Тот за великанами гоняется, эти из гор носу не кажут.
Но все равно - не так что-то! Вроде и бояться тут нечего, опасность-то я кожей чую,
печенкой. Нет, не зарежут и маврам не продадут, но все же...
А как заснул, уже под утро, такое сниться начало! Никогда ничего подобного не видел
- даже во сне. Будто бы в горах я, в ущелье узком...
Латы блещут, крест кровавый
По плащу огнем растекся,
На руке моей - перчатка
Из тяжелой твердой кожи,
А в руке уже не дага -
Меч в руке из синей стали.
А вокруг - лихая сеча,
И веду я в битву войско.
Каждый воин - в белых латах,
И на каждом - крест алеет.
Подивился я такому -
Не иначе Дон Саладо
Сон мне этот одолжил!
ХОРНАДА VIII
О том, как мне достался платок, завязанный семью узлами
- Горы-то красивые, слов нет, - согласился я, глаза от солнца прикрывая, дабы эти
самые горы получше увидеть. - Только, сеньорита, вы бы меня "сеньором" не величали, а
особенно с фамилией вместе. Ежели честно, непривычно оно как-то!
...То есть не в привычке, конечно, дело. Просто как услышу "сеньор Гевара", все
начинает казаться, что я у севильского коррехидора . Он, гадина очкатая, вежливость
изображает. Даже перед тем, как на дыбу послать, все "сеньор" да "сеньор". И - по
фамилии! Не Бланко, а Гевара. Все знает, змеюка!
Впрочем, сам я виноват - спросила меня сеньорита Инесса, отчего это фамилия моя
такая странная - не как у идальго вроде. Ну а я, дурень, хвост распушил, что твой петух, и
ляпнул: мол, Бланко - прозвище, не фамилия. Белый потому что, и монета еще такая есть,
бланко. Маленькая совсем, в половину мараведи. А я тогда среди пикаро, что на площади
Ареналь в Севилье собирались, самым маленьким и был. И белым самым.
- Вы правы, Игнасио, - чуть подумав, кивнула сеньорита Инесса. Серьезно так кивнула,
значительно. - Конечно, среди рыцарей, что каждый день с врагами смертно бьются,
нелепо соблюдать этикет, для дворцов придуманный. Но и вы, Игнасио, по имени меня
зовите.
Чуть не подавился. То есть не чуть - подавился слегка. Воздухом. За кого же лобастая
меня принимает?
Да я уже понял - за рыцаря. Вернее, за рыцарского оруженосца - за эскудеро, значит.
Этакий юноша благородный Игнасио Гевара по прозвищу Белый.
Белый Идальго почти! Ха!
А все потому, что утром мы так и не уехали. И собрались вроде уже, и Куло мой ушами
дергал - застоялся, гулять хочет. Только вдруг прибегает лисенсиат наш, глаза - с двойной
реал каждый, носик дергается, точно у кролика какого. Сеньоры, мол, сеньоры, я тут
такое увидел! Мне хотя бы часок, или два, или лучше неделю...
А увидел он книжки, библиотеку то есть. Нам еще вчера дон Хорхе сказал, что в
Анкоре этой книжки имеются. Мне-то что, а толстячок запомнил. Запомнил - и утречком
попросил разрешения туда нос свой короткий сунуть.
Сунул - и очумел. Очумел, о невесте своей даже забыл.
И что тут д
...Закладка в соц.сетях
