Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...- Ничего. Насколько я понял, у викингов в обычае возиться с ними под хмельком.
- Как скажешь, - он встряхнул мешочек и усмехнулся. - Странно... - прошёлся
пятернёй по волосам.
- Волнуюсь, как невеста перед первой ночью. С чего бы, а?
- Тяни, тяни, - подбодрил его Золтан, - не увиливай.
Травник запустил ладонь в мешочек, и первая костяшка рун легла на стол. Золтан
молча и заинтересованно следил за происходящим.
Четыре руны из пяти легли вниз лицом. Пятая - Ing легла в открытую, но это было
всё равно, поскольку выглядела одинаково, что прямая, что обратная.
- - Хороший признак, - как бы между делом произнёс Жуга и принялся их
переворачивать. Первой была Raido. Перевёрнутая.
- Дорога, - медленно сказал Жуга, задумчиво теребя пальцами свою рыжую бородку.
- Тяжёлый путь. Какие-то препятствия. Возможно, что какой-то ритуал для
продвижения.
- Кого? Куда?
- Не знаю. Это, можно сказать, уже прошлое. Во всяком разе, это знак того, что
выжидать опасно. Второй открылась Ansuz. Прямая.
- Четвёртая руна, - произнёс травник. - Бог. А может, дикий гон.
- Преследование?
- Гм... - Жуга побарабанил пальцами по столу. - Что за бред! При чём тут бог?
- Быть может, это означает: "долгая дорога к богу"?
- С таким же успехом это может означать: "долгое и трудное бегство от
охотников".
- Не исключено... Давай-ка посмотрим, что дальше.
Дальше была Sowulo. Всё равно какая.
- Н-ну, - протянул разочарованно Жуга, - это уже совсем неинтересно.
- А что это?
- Sowulo. Руна солнца, молнии, перерождения и всякого такого прочего. Обычно это
истолковывают как успех, или прорыв, который должен произойти. Такая, знаешь ли,
трансформация, из грязи в князи. В общем, ерунда всё это. Не надо было
раскладывать спьяну.
И травник протянул ладонь, чтобы смешать костяшки.
- Погоди, - остановил его Хагг, - две руны ещё остались.
- Что толку с них? Это помощь и препятствия. Был бы хоть какой-то смысл, а так...
- И всё же, посмотри и их. Мало ли, что.
Жуга пожал плечами и послушался.
Там, откуда должно было ждать намёка на источник помощи, лежал тот самый Ing,
уже открытый. Советом, что должно быть принято таким, как есть, лежала Kaun.
Прямая.
Руны теперь были открыты все, и расклад приобрёл следующий вид:
- Ing или Inguz, это титул Фрейра, - пояснил Жуга. - Руна силы. Готовности.
- Что это значит?
- Ничего не значит. Самая бессмысленная руна. Это значит, что уповать мы можем
только на бога или на какого-то героя. В переносном смысле - если мы хотим чегото
завершить, то надо отдать этому начинанию все силы. M-м... хотя постой, - он
щёлкнул пальцами, - я, кажется, ещё припоминаю: считается ещё, что Inguz - руна
воплощения внутреннего огня и плодородия.
- Жениться тебе надо, парень.
- Я ещё не сумасшедший. И вообще, что за намёки?
- Ладно. Замяли. Так, а что там в препятствии?
- Kaun. Факел.
- Это плохо?
- Как сказать... Это огонь, каков он есть. Ещё обозначает рану, горе... Или -
близость. Это слишком многогранно, чтобы можно было полностью истолковать. Когда
ворожат, её вообще используют с крайней осторожностью.
- Но вон же, на камине Яльмар её написал, и - ничего.
- Так то - камин. Чего ему плохого от огня-то сделается?
- А это не может быть костром.
Пламя в камине погасло довольно давно, но кажется только сейчас, при этих словах
Золтана в доме по-настоящему повеяло холодком.
- Может, - неохотно признал травник. - Ну что ты за человек такой, а? Всё тебя
на какую-то гадость тянет! То погоня, то костёр. Если так рассуждать, то можно
истолковать вообще чего угодно. Незачем было тогда и гадать, если у тебя только
это на уме. И потом, если костёр, при чём тут - удача, бог, успех? Я ж говорю -
бестолковый расклад.
Они помолчали.
- Можно выбросить ещё одну, - неуверенно предложил Жуга. - Я иногда так делаю,
когда расклад не очень ясный. Как бы спрашиваю, что, мол, всё это значит
целиком.
- И что, помогает?
Травник пожал плечами:
- Иногда помогает...
- Тогда выбрасывай.
Жуга встряхнул мешок и выложил на стол последнюю костяшку: Uruz. Прямая.
Жуга облизал пересохшие губы, машинально потянулся за бутылкой, но на полпути
обнаружил, что та пуста, и отставил её в сторону.
- Это тур, - сказал он. - Корова Аудумла. Обретение формы. - Он посмотрел на
Золтана, как тому показалось, с растерянностью. - Она мне уже выпадала в прошлый
раз, но тогда... Золтан, я не знаю, что это может означать применительно к нам.
- А само по себе?
- Само по себе... Гм. Само по себе это значит, что в жизнь вмешалась какая-то
скрытая сила. Её не видно, но она готовит все грядущие события, и как ты ни
крутись, всё равно будет так, как она решит. В общем, ей бесполезно
препятствовать.
- Что за сила? Судьба?
- Золтан, ну ты даёшь! Я-то откуда знаю? - с этими словами травник сгрёб
костяшки рун обратно в кожаный мешочек, завязал его и спрятал в сумку.
- А Яльмар тебе разве не рассказывал?
- Яльмар, когда дарил, сказал мне только их названия и значения, а здесь важнее
толкование...
Часы на ратуше пробили четыре, и тут же, словно только этого и дожидались, дверь
содрогнулась от гулких ударов.
- Откройте! - закричал за дверью чей-то грубый голос. - Именем закона и короля
приказываю открыть дверь!
- Амба, парень, - на удивление спокойным голосом сказал Золтан, достал из ножен
под одеждой кривой албанский баделер и проверил пальцем острие клинка. - Всётаки
нас выследили... Ну-ка, помоги.
Они вскочили и со скрежетом придвинули к двери тяжёлый стол, потом принялись
наваливать на него всё самое тяжёлое, что было в комнате. Снаружи на минуту
смолкли, видимо, совещаясь, потом послышалось хриплое: "К чёрту дверь! Ох,
простите, святой отец... Шевелитесь, бездельники, в бога-душу мать и тысячу
проклятий!", после чего дверь сотряс новый гулкий удар чего-то тяжёлого.
- Что это?!
Оба оглянулись. Фриц проснулся и теперь таращился то на них, то на дверь.
- Ничего, - спокойно отозвался травник. - Это нас арестовывать пришли.
Золтан тревожно и с недоумением взглянул на него, опасаясь, уж не сошёл ли тот с
ума. Тот же, как ни в чём не бывало, встал и направился к окну. В этом месте из
ставни когда-то выпал сучок размером с крупную монету. Жуга приник к отверстию
одним глазом, потом другим, некоторое время сосредоточенно разглядывал
открывшуюся взору картину, потом повернулся к Золтану.
- Так значит, - сказал он, - это и есть те самые стражники с монахами, о которых
ты мне говорил?
Снаружи было темно. Свет редких факелов не освещал ни лиц, ни зданий. Только
травник мог там что-то разглядеть.
-Ты что, издеваешься? Не воры же кричат: "Откройте именем короля!" Им ничего не
стоило узнать, где ты живёшь, - в этом квартале тебя знают слишком хорошо, чтобы
забыть, а их слишком боятся, чтобы не ответить. Шайтан... Что же делать? - он
взглянул на Фрица. - Будь мы с тобой вдвоём, можно было бы попробовать
прорваться, но с мальчишкой... Я ж тебя не зря вчера про безопасность спрашивал!
- А я не зря отвечал, - спокойным голосом сказал тот.
Теперь и Золтан заметил, что дверь дома, как она ни содрогалась, как ни трещала
от наносимых ударов, даже не думала уступать. Петли всё так же крепко сидели в
каменной кладке, а засов, на вид довольно хлипкий, даже не подумал хоть скольконибудь
согнуться.
Снаружи, видимо, тоже это заметили и прекратили штурм, решив посовещаться.
Послышались голоca. "Manana?"[38 - Завтра? (исп.)], - предложил негромко один из
них. Другой выругался. Кто-то просунул под ставни на окошке лезвие ножа,
поскрежетал сталью о каменную кладку и отступил ни с чем. Фриц, покинувший своё
убежище в кресле, теперь вертелся у обоих друзей под ногами и пытался допрыгнуть
до глазка, в который чуть раньше выглядывал травник. Хагг прикрикнул на него, и
мальчуган с видимым неудовольствием отошёл назад в комнату. Казалось,
происходящее вызвало в нём скорее интерес, чем страх.
- Сейчас они примутся за окна, - нервно прокомментировал Золтан. - Или принесут
какое-нибудь бревно... если уже не принесли.
- Это им не поможет, разве что стекла побьют. Здесь даже не заклятие. Ты помнишь
тот щит? Я же говорил тебе, чем больше они будут бить, молиться или колдовать,
тем сильнее дом будет сопротивляться любому воздействию. Сюда никто не войдёт.
- А как насчёт выйти? Они обложат нас соломой и сожгут, как каплунов, ты об этом
подумал?
- Подумал. Только и они не такие дураки, чтобы рискнуть поджечь полгорода.
- Тогда они здесь будут караулить день и ночь, пока мы не вылезем сами. Что ты
на это скажешь? У тебя здесь что, еды - как в замке, на два месяца? Или
подземный ход прокопан?
Жуга не ответил.
- Чего молчишь?
- Дай мне час, Золтан, - сказал он, наконец. - Дай мне час, и я что-нибудь
придумаю.
- А если не придумаешь?
Жуга перевёл взгляд на Золтана, и тот почему-то вздрогнул.
- Тогда, - размеренно сказал он, - они все у меня попляшут. Какое сегодня число?
- Седьмое декабря... - растерянно ответил Золтан. - А что?
Травник улыбнулся:
- Очень хорошо.
По мере того, как продвигался травников рассказ, сам травник шёл всё медленней,
пока наконец совсем не остановился. Отвернулся, тронул ветку дерева, но не
сорвал её, а только будто бы погладил. Лёгкий снег посыпался на них обоих,
словно лунная пыльца, пушистый, колкий, серебристый. Ялка не решалась заговорить
и поэтому просто стояла, глядя то на травника, то в сторону горняцкой хижины.
уходя, она там погасила всякий свет, теперь же узкое окошко тусклой зеленью
светило в темноте. Там кто-то был, мальчишка или Золтан. Следы тянулись в обе
стороны двумя неровными цепочками по снегу, словно чаши, полные искристой
черноты. "Наверное, мы вскорости протопчем здесь тропинку, - почему-то вдруг
подумала она и посмотрела на Луну, сиявшую сквозь ветви дерева, как сквозь
ажурную корону. - Такую как бы тропинку в снегу. От дома до поляны. Оказывается,
нас очень много ходит здесь. Я, Карел, Зухель, Высокий, Лис... Как странно, - я
почему-то не могу звать его Лисом... у меня язык не поворачивается..."
Ногам было холодно. Разгорячённое безумным танцем тело быстро остывало.
- Ты, наверное, мёрзнешь, - словно угадав её мысли, сказал вдруг травник, стащил
свой рыжий плащ и набросил его девушке на плечи. - Ну-ка, завязывай ботинки и
пойдём скорей: сдаётся мне, мы зря остановились.
- Наверное, не надо, - робко попыталась возразить она, поводя плечами -
верблюжий волос кололся даже сквозь рубашку. - Ты же тогда сам замёрзнешь...
- За меня не беспокойся. Один человек, - тут травник криво улыбнулся, - научил
меня, как обращаться с холодом... Так что, не волнуйся: я до дому доживу. А вот
ты, недели не прошло, как встала с постели.
- Неделя уже прошла, - возразила Ялка. - И потом, меня же ведь высокий вылечил.
Да и что со мною сделается за десять минут?
- Десять минут? - травник с очень странной интонацией повторил её последние
слова и покачал головой. - А ты сильнее, чем я думал... Знаешь, я очень за тебя
боялся.
Творилось что-то непонятное. Ялка чувствовала себя сейчас совсем сбитой с толку.
- Почему? - спросила она. - Разве мне нельзя было их видеть?
- Смотреть на майя не опасно, их на самом деле как бы нет. Но вот плясать с ними
- опаснее опасного. Десять минут... - вновь повторил он и умолк на целую минуту,
пристально вглядываясь ей в глаза, прежде чем продолжить.
- Ты танцевала семь часов, - сказал он наконец. - Точнее - семь с половиной.
Оглядись. Уже светает.
Семь часов!
Девушка была настолько ошарашена, что послушно огляделась по сторонам и в самом
деле обнаружила, что звёзды стали тусклыми, а небо на востоке посветлело.
- И всё это время... - сказала она и запнулась.
- Да. Любой другой уже давно бы рухнул замертво. Майя и в самом деле полюбили
тебя.
Он двинулся дальше, и Ялка бегом поспешила за ним. Догнала и пристроилась в
спину - протоптанная в снегу тропинка была слишком узкой для двоих. Девушка шла
и смотрела на травника с совершенно новым чувством.
Она-то танцевала. Пусть даже семь часов, но - танцевала. Двигалась. Грелась.
А он играл и сидел на снегу.
Некоторое время шли в молчании. Свежевыпавший снег громко хрустел под ногами.
- Почему ты перестал рассказывать? - нарушила молчание Ялка. - Ты больше не
хочешь со мной говорить?
- Нет, не поэтому.
- Я понимаю, - Ялка опустила взгляд. - Я ведь не глупая, я всё понимаю. Ты ждал
ученика. И ты подумал, что это я пришла, чтобы учиться у тебя. И всё гадал - я,
или не я. А теперь, когда к тебе пришёл настоящий ученик, я больше стала не
нужна. Ты ведь это мне хотел сказать?
- Нет, - ответил тот, - не это.
- Я ничего не умею и ничего не могу. У меня нет колдовского таланта. Я даже
забыла, о чём я хотела спросить у тебя, пока шла. Я... я уйду сразу, как только
смогу.
Она умолкла и закусила губу, сдерживая слезы. Не помогло.
- Это не важно, - мягко сказал вдруг травник, останавливаясь и оборачиваясь. -
Совсем не важно. Мастер обязан быть в ответе за всех, кто к нему приходит. Кто к
кому пришёл, это - тот ещё вопрос. А твой талант в другом... совсем в другом. Если
хочешь уйти - уходи. Но я тебя не прогоню. Нипочём не прогоню.
Ялка повернулась к травнику лицом.
- Лис... - через силу вымолвила она.
- Что?
- Скажи... как тебя звали мать с отцом?
- Я не знаю, кто были мои родители. Я их не помню. Меня вырастил дед.
- Родной?
- Что? А. Не знаю. Нет. Наверное, нет. А почему ты спрашиваешь?
- Я не хочу звать тебя... так. Как тебя зовут друзья?
- Жуга.
- Как странно... Это что-то значит?
- Ничего не значит.
- Мне не нравится. уж лучше, в самом деле, Лис. Ой, нет, - она задумалась опять,
- так тоже плохо... Травник криво усмехнулся.
- Я и сам не в восторге. Но придётся выбирать.
- Всю курицу не ешь.
Фриц кивнул, послушно положил недоеденный кусок обратно на тарелку и вытер руки
об рубаху. Он и так уже почти насытился, а на столе ещё оставалось немало другой
еды: хлеб, сыр, какие-то морковки. В котелке над огнём закипал душистый чай на
травах.
Дом согрелся и теперь не казался таким безжизненным, как вчера.В щели между
ставнями мелькали блики факелов. Снаружи было тихо. Примерно с четверть часа
тому назад произошла очередная неудачная попытка взять дом приступом, после чего
гвардейцы отступили, и опять принялись совещаться. Почему-то теперь Фриц
нисколечко их не боялся и даже с некоторым удивлением вспоминал, как стыла кровь
на постоялом дворе, когда туда заявились монах и солдаты. Присутствие Лиса
действовало на него успокаивающе; обещаньям травника он верил.
Сразу после разговора с Золтаном Жуга вдруг сделался сосредоточен и деловит. Он
то подолгу замирал на месте, то принимался мерить комнату шагами, о чём-то
размышляя, тёр виски и гулкими глотками пил воду из кувшина. Потом мимоходом
рассеянно бросил мальчишке ту самую фразу насчёт курицы, ушёл наверх в большую
кладовую и развил деятельность.
Кладовая оказалась интереснейшим местом. Фрицу удалось заглянуть туда одним
глазком, когда травник снял с неё замок, но внутрь его не пустили и прогнали
вниз решительно, но мягко, как излишне любопытного котёнка. Он подчинился, но
всё же успел разглядеть гору самых невероятных вещей, без всякого порядка
разложенных по полкам там и сям. Полки были огромные, старые, неструганной
сосны, в четыре этажа до самого потолка, протиснуться между ними взрослый
человек мог только боком.
Травник что-то с шумом разгребал, передвигал, и через полчаса спустился вниз,
неся с собою целый ворох самых странных вещей. Тут были флейта из чего-то
странного, похожего на кость, только чёрная, помятый и обшарпанный поднос, такая
же помятая оловянная кружка и странной формы подсвечник, похожий не то на
сплетенье лозы, не то на кастет. Ещё были большая толстая свеча, какой-то
ремешок, и что-то меховое и бесформенное. Последний предмет Фриц опознал не
сразу: то была мюзета - маленькая испанская волынка, запылённая и основательно
траченная молью. Зачем она понадобилась травнику, оставалось только гадать. Мех
на ней пожелтел от времени, дудочки и трубочки потрескались. Травник повертел её
в руках, придирчиво осмотрел со всех сторон, покачал головой и попытался надуть.
Послышалось сипение и хрип - воздух уходил сквозь многочисленные ярорехи, но
Жуга всё дул и дул, весь покраснев и выпучив глаза, пока дом, наконец, не
огласился визгливым хриплым воем. Назвать его музыкой язык не поворачивался.
Фриц сморщился, присел и торопливо зажал ладонями уши: в замкнутом помещении
издаваемые волынкой звуки казались невыносимо громкими.
- Нет, так дело не пойдёт, - недовольно бросил травник, вновь ушёл наверх,
пошарил там на полках и вскоре вернулся, неся большущую сапожную иглу и два
клубка дратвы - один смолёный, другой нет.
От сатанинского рёва за дверью слегка онемели - на минуту-другую тишина там
воцарилась абсолютная.
Потом кто-то снова выругался по-испански, по-французски, а затем, наверное, для
страховки, - ещё и по-немецки, витиевато и раскатисто. Кто-то сбивчиво
забормотал молитву. Золтан застонал и стиснул зубы.
- Жуга, что ты делаешь, ты с ума сошёл! - воскликнул он. (Травник словно бы его
не и услышал.) - Теперь они от нас не отстанут. На кой тебе сдался это старый
бурдон?! Лучше бы уж мы попробовали пробиться силой, вернее бы было. Их там
всего пятеро или шестеро.
- Восемь, считая мальчишку, - рассеянно ответил тот, вдевая нитку в иголку. -
Толпа не в счёт.
- А? Ну, пусть даже так. Но ты же один троих стоишь, даже без оружия!
Жуга поднял голову. Взгляд его синих глаз был полон непонятной грусти.
- Я и без того слишком много убивал, Золтан, - тихо сказал он. - Убить всегда
проще. К тому же, к этому привыкаешь. Если ты начал убивать, потом очень сложно
остановиться. Я остановился. Не заставляй меня снова браться за оружие. Я
слишком долго слушался тебя. Позволь мне теперь решать самому.
Золтан ещё поворчал, больше для виду, чем из недовольства, потом умолк - спорить
с травником в его теперешнем состоянии было бесполезно. Жуга тем временем
устроился в кресле поближе к огню и принялся заштопывать разошедшиеся швы на
кожаном мешке. Мюзета лежала у него на коленях, как бесформенный мохнатый зверь
и раз от разу тяжело вздыхала, когда травник на неё наваливался локтем. Было в
ней что-то этакое, чересчур реальное, живое и до жути неприятное. Временами
Золтану казалось, что она смотрит на него чёрными глазками своих трубок, как
будто говоря: "Э, вон ты где, голубчик!", и тогда он торопливо отводил свой
взгляд.
В дверь снова застучали - требовательно, хоть и без усилий. Видимо, гудение
кого-то там снаружи здорово обеспокоило и далее испугало.
- Эй, открывай! - гаркнули за дверью. - Мы знаем, что ты здесь, проклятый
колдун! Я - начальник сторожевой башни Мартин Киппер из Гаммельна. У меня здесь
пять... Гм! У меня здесь взвод солдат и его преподобие отец-инквизитор. У него
хартия с круглой печатью о твоём взятии под стражу, слышишь, ты? Именем Его
Величества короля Филиппа, государя испанского, приказываю тебе немедленно
открыть!
- Погодите, сын мой, - послышался вдруг мягкий, даже какой-то вкрадчивый голос с
испанским акцентом. - Дайте, я с ним сам поговорю.
- Только не подходите близко к двери, святой отец, - пробурчал десятник, - а то
ещё как саданёт через неё из аркебузы прямо в вас... От этих гёзов всего можно
ожидать.
Жуга с интересом поднял голову.
- Это что-то новенькое, - пробормотал он, не переставая орудовать иглой. - уж не
тот ли это монах, о котором ты мне говорил, а?
Он вопросительно взглянул на Золтана. Тот пожал плечами. Ничего не ответил.
- Ты слышишь меня? - позвал этот новый голос из-за двери. - Ты, Жуга по прозвищу
Лис? Я знаю, что ты здесь и что ты меня слышишь. Я - брат Себастьян, монах
святого ордена братьев-проповедников, и я представляю здесь власть его
святейшества Папы Римского и святую инквизицию. Jussu regis[39 - Королевским
велением (лат.)] я требую, чтобы ты открыл дверь и добровольно сдался нам на
милость Божию и короля.
Травник завязал узелок, откусил свисающую нитку и выплюнул её в огонь. Смола
вспыхнула. Жуга вытер губы рукавом, критически осмотрел и подёргал готовый шов,
кивнул и начал новый.
- Не открою, - громко и ясно сказал он. (Золтан выругался.) - Я законопослушный
гражданин и житель города, - продолжил травник. - И я плачу налоги магистрату не
затем, чтоб всякие мерзавцы врывались в мой дом. И потом, ты говоришь, что ты
священник. Но откуда мне знать, взаправду ты монах, или только сказался мне
таким?
- А ты открой дверь, вот сам и убедишься.
- Нет, господин хороший, не открою. Нипочём.
- Почему же?
- Не хочу. Я в городе, и я тебе не серв. Имею право.
- Но это же нелепо! - кажется, монах за дверью неподдельно изумился. - Я слышу
голос учёного человека, ты же не простолюдин, ты должен понимать: дом окружён
людьми, мы уже вызвали городскую стражу, уйти у вас не получится!
- Человек всегда имеет возможность уйти.
- Имей ввиду: сейчас нам принесут бревно. Будет лучше, если ты откроешь дверь и
сдашься сам на милость Божию, чем если мы её сломаем.
- Virtus ariete forlior[40 - Доблесть сильнее тарана (лат.)], - сказал Жуга.
Возникла пауза.
- Почему ты так упрямишься? - тихо спросил голос за дверью.
- Видишь ли, монах, - сказал Жуга, - я не доверяю людям, которые во имя каких-то
высоких убеждений грабят, жгут и убивают. Если вы творите правое дело, почему -
неправыми средствами?
- Все эти слова - всего лишь софистика. Здесь неподходящее время и место для
философского диспута, Лис.
- О, да! - в голосе травника послышалась неприкрытая насмешка. - И я даже знаю,
где бы ты хотел его продолжить... Как, ты сказал, твоё имя?
- Меня зовут Себастьян.
- Ты иезуит?
- Доминиканец.
- Пёс Господень, - тихо, будто про себя отметил травник; голос едва заметно
дрогнул. - Так вот, монах, - продолжил он уже громче. - Бог - это совсем не то,
что ты думаешь. Святым отцом зовёшься ты, брат Себастьян, но в тебе нет ничего
святого. Злом нельзя творить добро, как нельзя мучить ребёнка. Для меня добро -
это добро и ни что иное прочее. Неправое дело творят только неправые люди. Ты
творишь зло во имя Божие. Так почему я должен тебе верить? "Отойди от меня,
творящий беззаконие"[41 - Матфей, 7:23].
- Кто ты такой, ничтожный, чтоб судить Его дела? - возразил голос за дверью. -
Было сказано: "Что высоко у людей, то мерзость перед богом"[43 - Лука, 6:42] и
ещё: "Вынь прежде бревно из твоего глаза"[43 - Лука, 6:42].
- "Не может древо доброе приносить плоды худые, ни древо худое приносить плоды
добрые"[44 - Матфей, 7:18], - мгновенно отозвался травник. - "По плодам их
узнаете их"[45 - Матфей, 7:16]. Плоды твоих трудов, монах, висят по всей стране.
Пальцы его двигались с лихорадочной быстротой, иголка так и мелькала в руках; он
уже несколько раз глубоко укололся, меховое брюхо волынки покрыли кровавые
пятна. Это было странно и нелепо, всё, что здесь сейчас происходило: этот дом,
Жуга, латающий волынку, голоса солдат за дверью... Травник словно бы нарочно
дразнил гусей и увязал всё глубже в этой ужасающей полемике. Он как будто принял
какое-то решение, для него очень важное, и теперь с твердолобостью горца
двигался к этой неведомой цели. Ход мыслей Золтана не поспевал за ним; зачем
Жуга всё это делает, было ему совершенно непонятно. Однако отвертеться им троим
теперь не удалось бы при всём желании.
А впрочем, вдруг подумалось ему, так и так - не удалось бы.
- Кто имеет уши слышать, да слышит, - продолжил между тем свои увещевания брат
Себастьян. - Я вижу, ты знаком с Писанием. Тогда ты понимаешь, что сам
вынуждаешь меня идти на жестокость. "Почему вы не понимаете речи моей?" -
вопрошал иудеев Иисус, и отвечал же им так: "Потому что не можете слышать слова
Моего"[46 - Иоанн, 8:43]. Если человек стал глух душой ко слову Божию, то что
могу поделать я? Ведь сказано: "Если же раб тот, будучи зол, скажет в сердце
своём: "Не скоро придёт господин мой", и начнёт бить товарищей своих и есть и
пить с пьяницами, - то придёт господин раба того в тот день, в который он не
ожидает, и в час, в который он не думает, и рассечёт его, и подвергнет его одной
участи с лицемерами; там будет плач и скрежет зубовный."[47 - Матфей, 24:48-51]
- Это только вы видите в своей пастве рабов, а вовсе не бог, священник, -
ответил на это Лис. - Он звал своих прихожан, тех, кого он учил, друзьями: "Вы
друзья мои, я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин
его"[48 - Иоанн, 15:14-15]. Вы учитесь, так почему вы всё ещё рабы?
- Что же тогда свято для тебя, если не бог?
- Жизнь, - сказал Жуга, в который раз осматривая волынку. - А для тебя, похоже,
смерть.
- Спасение души важнее смерти, - возразил ему монах. - Мы не просто пастыри, мы
врачи, хирурги. Та боль, которой ты меня так попрекаешь, исцеляющая боль. Бо
сказано: "Сберёгший душу свою, потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня
сбережёт её"[49 - Матфей, 10:39].
- Ну да, монах, ну да. А смерть - важнее жизни. Ergo: чтобы спасти человека,
надо прежде убить человека. Ты говоришь: "chirurgus sum"[50 - Я врач (лат.)], но
за ножом хирурга следует выздоровление. А за твоим - что?
- Мы врачуем души... - начал было монах.
- ...и уничтожаете тела, - безжалостно закончил травник. - Не говори такие вещи
лекарю, монах. Смерть - это совсем не то, что ты о ней думаешь. Я знаю её
слишком хорошо, я столько жизней вырвал из её клешней, что она меня уже,
наверно, ненавидит. Убивая, ты никого не спасёшь. Себастьян?
- Что?
- Нам нипочём друг друга не переубедить. Твой бог - это не мой бог. Тот бог,
каким ты его себе представляешь, в моём понимании - мой злейший враг.
За дверью долго молчали.
- Я не знал, что всё зашло так далеко, что ты так глубоко увяз в трясине зла, -
сказал, наконец, отец Себастьян. Голос его был полон горечи. - Его величество
король милостив. Ты ещё мог бы получить прощение.
- Я не слыхал ещё, чтобы король кого-нибудь простил, - отрывисто бросил травник.
- Он слишком любит нас, простых фламандцев, чтобы пр
...Закладка в соц.сетях
