Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...ас оглянулся.
В "Два Башмака" вошёл, остановился и теперь осматривался беловолосый, крепко
сбитый парень, одетый в серую суконную куртку и зелёный кожаный плащ поверх неё.
Шагнул вперёд. Ярко-голубые глаза его остановились на трактирщике, и Томас
почувствовал себя неуютно.
- Ты - Томас, - сказал он утвердительно.
- Да...
- Мне нужен один человек. Травник по прозвищу Лис.
- Я не знаю никакого лиса, - запротестовал трактирщик. - Если ты хочешь выпить...
- Не хочу, - голубые глаза стрельнули в Томаса и укололи, словно две сосульки. -
И не надо мне врать: я знаю, что он здесь бывает. Мне нужно знать...
- Да не знаю я никакого лиса!
- Мне нужно знать, - упрямо повторил светловолосый, - когда он появляется в
городе. Пошлёшь кого-нибудь. Хотя бы, вон, его, - он указал на Бликсу. Тот не
стал протестовать. - Я буду ждать всю следующую неделю в трактире "Кислый
монах", всю вторую половину дня, до самого закрытия. Ты понял? Повтори.
Трактирщик сглотнул.
- Ты будешь ждать... неделю... в трактире "Кислый монах", - выдавил он. - До
закрытия.
- Прекрасно, - тот кивнул. - И будет лучше, если он придёт. Для всех будет
лучше.
Он пошарил рукой под плащом, извлёк на свет три монеты и положил их на стойку.
- Хотите пива? - неуверенно спросил Томас.
- Я не пью, - сказал он. - Это тебе. До свиданья.
И с этими словами он повернулся и ушёл.
По правде говоря, Томас вполне обошёлся бы без его вежливых прощаний.
Перспектива новой встречи с этим парнем не сулила для трактира ничего хорошего.
События принимали какой-то совершенно неприятный оборот. Трактирщик помедлил и
сгрёб деньги со стойки. Монеты были серебряными, полновесными и необрезанными.
Объяснять ничего было не нужно.
Трактир "Кислый монах", находившийся на перекрёстке Рыбной улицы и переулка Трёх
Камней, пользовался славой воровского кабака. Трактирщик Томас был обыкновенный
человек, но он не был глупцом. О нет, отнюдь не был. Он быстренько сложил в уме
два и два, и получил четыре. Он покосился на лудильщика, немедленно состроившего
многозначительную мину, и окончательно утвердился в своей догадке. Этот парень
был из них. Из тех, что по ночам охотятся на улицах. Томас напряг память и
припомнил имя. Кажется, Рутгер. Да, точно - Рутгер.
День выдался какой-то идиотский. Томас стоял и машинально водил тряпкой по
сверкавшей чистотой буфетной стойке. Травник, травник... Всем вдруг понадобился
травник! Свет клином сошёлся на травнике! Что творится в городе?
На сердце было неспокойно. В прошлый раз, когда лет семь назад всё складывалось
также, Томас едва не погиб. Сейчас всё могло закончится ещё отвратнее. Ему нужно
было срочно чем-нибудь занять руки, чтобы успокоиться. Он, не оглядываясь, снял
с полки первую попавшуюся кружку, плюнул на неё и яростно принялся протирать
полотенцем.
Однако, как оказалось, мучения его ещё не кончились. Ближе к вечеру, когда на
улице уже начинало темнеть, в "Два Башмака" ввалилась целая толпа из пятерых
солдат, какого-то местного парня деревенского вида и двоих монахов - одного
постарше и второго, молодого, совсем ещё мальчишки.
Бликса испарился из трактира, как китайская ракета.
Солдаты, говоря между собой о чём-то по-испански, тотчас же столпились у
горящего камина, словно бы хотели отогреться, прежде чем идти куда-то дальше.
Томасу оставалось только лишь надеяться, что они зашли ненадолго, иначе плакала
вся его вечерняя выручка - никто из местных не рискнёт сидеть за кружечкой в
трактире, где пьянствует испанская солдатня. Впрочем, с ними ведь монахи.
Монахи.
Томас замер: монахи и солдаты.
Он снова произвёл в уме два-три нехитрых действия и похолодел.
Солдаты и монахи.
Инквизиция.
Старший из двоих братьев-доминиканцев тем временем подошёл к стойке, пытливым
взглядом серых глаз оглядел Томаса с макушки и до пояса и вынул из футляра на
груди большой листок бумаги, свёрнутый в тугую трубку. У Томаса от нехорошего
предчувствия сжалось сердце.
Испанцы под вечер и так - дурная примета. А этот листок...
- Мир вам, сын мой, - с чуть заметным испанским акцентом поздоровался монах.
Листок в его руках неторопливо разворачивался.
- Добрый вечер, святой отец, добрый вечер... Я... Чем могу служить?
- Я хочу спросить вас кое о чём. Вы видели когда-нибудь этого человека?
Хотя в этом не было совершенно никакой надобности, Томас медленно полез в
карман, почти повторяя движения монаха, достал оттуда кожаный футляр, а из него
- очки в позеленевшей медной оправе, с особым тщанием водрузил их на нос и
поднял со стойки листок, уже заранее зная, чьё лицо он там увидит.
Так оно и оказалось.
Сейчас, уже второй раз за день вглядываясь в знакомые черты, Томас вдруг
подумал, что ему неимоверно, неправдоподобно повезло, что первым заявился тот
мальчишка, а после - тот, второй, и только потом - этот священник-инквизитор и
солдаты. Всё это неким странным образом подготовило его к этой внезапной встрече
и притупило первое волнение. Очень трудно было бы сохранить спокойствие и это
равнодушное, чуть заинтересованное выражение лица, случись священнику опередить
тех двоих. "Всё-таки наш Лисс - очень маленький город, - вдруг мелькнула в
голове непрошеная мысль. - О, да - очень маленький..."
Томас боялся. Томас очень боялся. Но сейчас почему-то даже руки у него не
дрожали.
- Нет, - сказал он твёрдо и с сожалением покачал головой. Сложил очки и
аккуратно положил их на стойку. - Я никогда его не видел.
- Уверены? - спросил священник.
- Да. Мои глаза не те, что раньше, - несколько неудачно попытался пошутить
Томас, - но память у меня пока ещё хорошая. Мне очень жаль, - добавил он, обвёл
взглядом священника, и его спутников. - Могу я чем-нибудь ещё вам помочь, святой
отец?
- Нет. Впрочем, угостите нас пивом. Мне говорили, что у вас хорошее пиво.
- Лучшее в городе.
- Прекрасно. Тогда - пива мне и шестерым моим сопровождающим. Они заплатят. Пива
и чего-нибудь закусить.
- Право, не знаю, - замялся трактирщик. - Сейчас уже поздно и плита почти
остыла. Яичница? Мясо?
- О, да. Замечательно. Мясо - солдатам, яичницу - мне и моему ученику.
- Тогда подождите минутку.
Пока испанцы располагались в зале, Томас с профессиональной ловкостью наполнил
кружки, отнёс их к столу и удалился на кухню. Жену тревожить не хотелось. Он
подбросил в печь угля, поддул мехами пламя, снял с крюка две сковородки и
принялся за дело.
Оказавшись в своей привычной стихии, Томас несколько подуспокоился и теперь,
разбивая яйца и переворачивая скворчащее мясо, уже всерьёз задумался над всем
произошедшим. А происходило что-то странное. Томас плохо разбирался в живописи,
в рисовании, да и вообще в искусстве. Можно сказать - совсем никак не
разбирался. Но всё же в состоянии был понять, что портрет, который был у
мальчика, и тот портрет, который предъявил для опознания монах, рисовала одна и
та же рука. Неужели мальчишка работал на инквизитора? Да нет, не могло такого
быть. Тогда откуда он у парнишки? Спрашивать об этом у монаха не хотелось.
Девятое или десятое яйцо оказалось с кровавыми хлопьями. ТоМас выругался шёпотом
и принялся вылавливать и вырезать концом ножа кровавые куски. Мысли его приняли
иное направление.
Зачем Жуга вообще понадобился инквизиции? Хотя этого следовало ожидать. Испанцы
в последнее время совсем озверели. Святая Церковь видела еретиков, где надо и не
надо ("Надо бы кошек из зала убрать", - в тон вдруг подумалось ему). Но травник...
Чем мог досадить им травник? Впрочем, было бы желание, а причину всегда можно
отыскать. Нелюдимый, неизвестно где проживающий, Жуга всегда был личностью
немного подозрительной.
Они все искали одного человека. Все. Томас поразмыслил и твёрдо решил
предупредить травника, как только тот появится в городе. Это было возможно
проделать. Понаблюдать за домом, и за тем, другим... Это могло быть опасным, но
старый кабатчик умел платить свои долги.
Он появился в зале, неся в руках дымящую яичницу и сковородку с мясом, поставил
их перед священниками и солдатами, выложил меж ними булку хлеба и спросил у
монаха, не надо ли чего ещё.
- Спасибо, ничего, - за всех ответил тот. - А кстати, - он вдруг обернулся, - к
вам сегодня, случаем, не заходил мальчишка?
- Мальчишка? - Томас лихорадочно пытался сообразить, что к чему.
- Да. Такой, знаете ли, оборванец в драном кожухе без рукавов, маленький, как
табуретка, и нахальный, как обезьяна.
Описания инквизитора были профессионально кратки и убийственно точны. Томас
сглотнул так сильно, что заболел старый шрам на горле, и с деланным равнодушием
пожал плечами:
- Мальчишки? Я не помню. Заходило штуки три. Может быть, и был такой, как вы
здесь описали. Я их не запоминаю.
- Ну, этого мальчишку вы бы наверняка запомнили. Он мог вам показывать такой же
рисунок, как у меня.
Томас с трудом заставил себя держаться спокойно. Сердце его забилось.
- Вообче-то, да, такого я наверняка запомнил бы, - сказал он, стараясь говорить
небрежно, и опять пожал плечами. - Вот тока мне до вас никто ничего такого не
показывал.
Пытливый взгляд священника, казалось, видел Томаса насквозь. Внимательный такой
взгляд, поощряющий, всё понимающий.
Всё понимающий.
Всё-всё.
- Так значит, он здесь был.
Запахло жареным. Теперь отпираться было бы уже опасно.
- Я не могу ручаться за всяких мальчиков, святой отец, - развёл руками Томас. -
Вы же меня понимаете? Да, был похожий парень. Хлеба попросил. Я дал. Денег у
него не было.
- Давно?
- Давно.
- Прекрасно, - вновь сказал монах и неожиданно сменил тему, словно вопрос отныне
был уже закрыт: - Так какую гостиницу вы, говорите, нам порекомендуете?
- Получше или подешевле? - машинально спросил Томас и тут же вздрогнул. - Ох,
простите, святой отец. Гостиницу? Конечно, конечно. Думаю, вам подойдёт "У Синей
Сойки". Да, "У Синей Сойки". Там хороший стол, большие комнаты и чистые кровати.
- А девки там есть? - спросил один из солдат, похожий на большую обезьяну
(Томасу доводилось видывать таких в зверинце). Остальные парни одобрительно
заухмылялись.
- Что? Девки? Э-ээ... нет. Да, нет. Если господ солдат интересует подобный э-ээ...
вопрос, то лучше будет "Красный Дракон", "У Камня" или "Под Луной".
Они переглянулись и кивнули, затем доели и допили, расплатились и удалились.
Только тогда Томас смог вздохнуть с облегчением. И только где-то полчаса спустя
с запоздалым ужасом вдруг осознал, что сам порекомендовал им постоялый двор,
который находился .почти возле дома, принадлежавшего травнику.
У башни Синей Сойки.
Время шло, и посетители тихонько расходились по домам. Наконец не осталось
никого.
На улице стемнело, зажигали фонари. Кабатчик с облегчением протёр в несчётный за
сегодня раз пивную стойку, составил на полки кружки и запер дверь на засов.
Прошло, наверное, полчаса. Огонь в камине угасал, свеча в розетке тоже догорела.
Томас подсчитывал выручку, как вдруг в дверь постучали.
- Закрыто! - машинально крикнул он. - Завтра приходите.
- Это я, - послышалось снаружи. - Открывай.
- Кто "я"? - с подозрением спросил кабатчик. - Вот не открою. "Я" бывают разные!
- Эх, Томас, Томас, ты всё такой же... - добродушно, но как-то очень устало
сказали за дверью. - Как твоё горло? Опять, наверно, жрёшь чеснок? Даже через
дверь шибает... А я ведь, между прочим, говорил тебе, чтоб ты им больше так не
увлекался. Ну, чего молчишь?
И тут Томас вспомнил, где он слышал этот голос.
- Господи! - выдохнул он и лихорадочно задёргал засов.
У двери, привалившись к столбику крыльца, стоял Жуга - травник по кличке Лис,
когда-то спасший ему жизнь. Человек, которого сегодня спрашивали трое - мальчикбродяга,
городской головорез и отец-инквизитор. Подобных совпадений в жизни не
бывает. Нехорошая примета. На этот случай даже поговорка есть такая: беда не
приходит одна.
Нет, не так: случится раз, случится и два.
Нет, опять не то...
Кружились, падая, снежинки, а Томас всё стоял, проигрывая в мыслях заново
события сегодняшнего дня и не зная, что сказать.
- Привет, Томас, - усталым голосом сказал травник. Провёл ладонью по лицу. -
Извини, что я так поздно. Нальёшь мне кружечку?
- Ох, Господи, - кабатчик отшагнул назад. - Ну, конечно, заходи. Конечно, налью.
- Не зажигай свет, - Жуга переступил через порог и плотно затворил за собою
дверь. Стряхнул мокрый снег с волос и с плеч, расправил складки у плаща и
опустился у погасшего камина. Томас торопливо сдёрнул с полки кружку и наполнил
её из бочонка. Поставил перед травником. Тот кивнул благодарно, отпил примерно
половину и вытер губы рукавом.
- Сто лет тебя не видел.
- Да уж, давненько ты не заходил. Случилось что-нибудь?
- А почему ты спрашиваешь?
- Неважно выглядишь.
- У тебя вид тоже не цветущий.
- Старею, старею, - посетовал Томас. Всё это время трактирщик порывался
рассказать обо всех сегодняшних событиях, но не знал, как начать.
Травник начал сам.
- Надо поговорить, - сказал он. Взгляд его голубых глаз вдруг сделался серьёзен
и угрюм. Он отставил кружку в сторону и сплёл в замок пальцы рук. Покосился на
дверь. - Жена спит?
- Спит. А что?
- Не хочется её беспокоить, - он провёл рукой по волосам. - Дело вот в чём. Меня
вчера, похоже, хотели убить...
- Не убили? - спросил кабатчик и тотчас осознал всю глупость своего вопроса.
- Как видишь, - усмехнулся тот, но тут же посерьёзнел.
- Так значит, это тебя в переулке Луны...
Он не договорил.
- Что, уже наслышан? - травник кисло усмехнулся. - Быстро сплетни носятся. Да.
Меня. Сперва я думал, что нарвался на простых ворюг, но потом... В общем, это был
не грабеж. Что-то происходит, Томас. уж слишком много нехорошего творится. Ктото
ищет мои старые связи, трясёт моих старых друзей. Не хочу, чтобы с тобой
стряслась беда. Скажи, с тобою ничего такого в последнее время не произошло?
Томас сглотнул, раз, другой, собрался с духом и заговорил. Слова полились из
него потоком, будто прорвались невидимые шлюзы. Он рассказал ему всё. Всё, что
произошло сегодня утром, вечером и днём, как его спрашивал сначала паренёк с
портретом, потом наёмный убийца, а после - инквизитор. И тоже с портретом.
Травник всё это внимательно выслушал и долго молчал, уставившись на тлеющие в
глубине камина угли и барабаня пальцами по столешнице. Вздохнул.
- Гюнтер? - наконец проговорил он. - Интересно. Этот мальчишка... Ты его не
знаешь?
- Первый раз вижу.
- И он тебе не назвался?
- Нет.
- Гм. А тот, второй? Который хотел, чтобы ты обо мне сообщил?
- Рутгер? Он из гильдии воров. Из новеньких. Но - уже... - он сделал
многозначительную паузу и дёрнул подбородком, как бы говоря: "Известен". - А
вообче-то я всех их плохо знаю, - признал он. - Такой средневысокий, с белой
головой и синими глазами. Высоко целит, если посмотреть, как держится.
- Ах, вот, значит, кто. Понятно. Что ж, раз такое дело... - травник встал. - Ты,
Томас, вот что: не отпирайся, если снова будут спрашивать обо мне. Мол, да,
видел, да, вспоминаю, вроде был такой. Не знаю, где сейчас. В конце концов, оно
ведь так и есть. Об остальном - ни слова, понял? Про дом, про деньги, про
Рудольфа ничего не говори. Если хочешь... - он помедлил. - Если хочешь, пошли
Бликсу в "Кислого монаха". Это мне уже не повредит.
- Понял, - Томас торопливо закивал. - А тот мальчишка...
- Разберёмся. Ну, бывай.
Какое-то мгновение трактирщик колебался.
- Тебе опасно показываться на улицах, - сказал он. - Если ты не против, ночуй у
меня.
Травник чуть заметно улыбнулся.
- Томас, я знаю этот город намного лучше, чем испанские наймиты.
Он распахнул дверь, шутливо отсалютовал трактирщику посохом и растворился в
мутной темноте зимнего вечера. На столе осталось недопитое пиво и медный кругляш
потемневшей монеты. Сколько Томас себя помнил, ему ни разу не удавалось угостить
рыжего травника бесплатно - тот всегда отыскивал какой-нибудь хитрый способ
уплатить, как будто не хотел ни на минуту оставаться у него в долгу.
Или боялся, что никогда больше сюда не вернётся.
Шаги за дверью давно стихли, а трактирщик всё стоял, наморщив лоб, и вспоминал,
всё ли, что надо, было сказано. И лишь когда уже шёл спать, вдруг сообразил, что
про инквизитора Лис так ничего и не спросил.
Совсем ничего.
Некоторое время на поляне царило молчание. "Ты можешь встать?" - спросил у
девушки единорог. - Что? Встать? А, да, конечно... - Ялка тотчас же вскочила. Ей
стало вдруг ужасно неудобно. Вопрос по сути задан был из вежливости - после
того, как её коснулся рог единорога, она чувствовала себя заново родившейся и уж
стоять-то могла, хоть коленки немного и дрожали.
"Прекрасно, - одобрил единорог и сам поднялся с колен. - А то мне трудно долго
оставаться в такой позе. Пройдёмся?"
Ялка кивнула, огляделась вокруг: все исчезли, только почему-то рядом с нею на
снегу всё ещё стояли огромные и до жути несуразные Кареловы башмаки. Следов
вокруг не было, толстяк в нелепой шляпе словно испарился. Она не стала их
забирать, а высокий ничего по этому поводу не сказал.
Они неторопливым шагом двинулись вдвоём вглубь зимнего леса. Ялка всё никак не
решалась первая заговорить и гадала, как ей к нему обращаться.
- Высокий...
"Зови меня Вэйхатил, - как будто прочитав её мысли, сказал волшебный зверь.
Шагал он рядом и чуть-чуть впереди. - Все, кто живёт в этом лесу и способны
говорите, знают меня под этим именем".
Девушка кивнула.
- Я думала, единороги существуют только в сказках, - сказала она и тут же
поняла, какую сморозила глупость.
"Я тоже думал, что девушки существуют только в сказках, - с оттенком юмора
ответил тот и тотчас же добавил: - Извини. Я не хотел тебя обидеть".
Лишь несколько секунд спустя до Ялки наконец дошло, за что он у неё просил
прощения, и она снова покраснела.
- Я не хотела, - сказала она, комкая подол и отводя глаза. - Я... Мне трудно
объяснить. Я до сих пор не понимаю...
"Как давно ты знаешь травника?"
- Я? Я совсем его не знаю... Я... ну, просто у него живу. Неделю или две. Я не
помню.
На миг ей показалось, что единорог нахмурился. Впрочем, тень быстро прошла.
Какое-то время они шли молча. Сплетение нагих ветвей неслышно проплывало высоко
вверху у них над головами.
"Он странен. Он непрост, - задумчиво сказал у Ялки в голове бесплотный глас
единорога тоном умудрённого летами человека. Она опять невольно вздрогнула. -
Тебе придётся многое понять и через многое пройти. Я вижу отблеск страшных
перемен. Ты в самом деле хочешь с ним остаться?"
- А я... - она сглотнула и продолжила. - А это можно? Или ты думаешь, мне будет
тяжело?
"Не тебе. Ему. А впрочем, я не знаю. Это выбор, в том числе - и твой тоже".
- Кто он такой? Расскажи мне про него. Пожалуйста.
Единорог остановился. Сень хвойных лап, одетых на зиму в седые снежные перчатки,
наискосок накрыла их обоих. Взгляд высокого сделался сосредоточенным и каким-то
грустным. Белый завитой холодный рог его коснулся девушки опять, на этот раз уже
без всякого эффекта. Во всяком случае Ялка ничего такого не заметила, одну лишь
дрожь волнения, но это было всё-таки совсем не то. В груди кольнуло чем-то
непонятным. Ялке вдруг до ужаса захотелось подойти и погладить его густую
короткую серебристую гриву.
Она не посмела.
"Помолчи со мной", - вдруг попросил её единорог, и оба смолкли в зимней тишине,
такой глубокой, что казалось - ещё чуть-чуть, и станет слышно, как скользят по
небу облака. В молчании же двинулись и дальше. В небе помутнело, ордами татар
сбегались тучи. Лес помрачнел; теперь он словно расступался впереди, смыкаясь по
обеим сторонам от них прозрачной стынущей стеной - разлапистые ёлки, голые
заиндевелые стволы огромных сосен, которые похожи были бы на колоннаду, если б
не росли так беспорядочно, две-три тёмных, будто бы обугленных корявых
лиственницы с ветками настолько тонкими, что издали смотрелись, как упавшие в
чернила кружева Брабанта; чахлые осинки и кусты подлеска - шиповник, жимолость,
малина, ежевика... Обычно Ялка слабо разбиралась, где какое дерево, но сейчас это
знание будто само возникло в ней, как-то сразу и ниоткуда. Казалось, она знает
здесь каждое дерево, знает их ужасно много лет, - все их развилки, дупла,
сломанные веточки и трещины в коре, чувствует, как спят под снегом почки в
ожидании весны, как тянется на холоде живица, склеивая раны дерева зародышем
лесного янтаря, как попусту топорщат чешую пустые нынешние шишки... Слов не было -
зачем слова деревьям? - и она молчала, как высокий и просил. И лес молчал, как
будто провожал обоих взглядом в спину, топорщил ветки, шевелился с каждым
ветерком. Ялке вспомнилось, как она, бывало, раньше тоже уходила в лес на целый
день, чтобы не видеть никого из опостылевшей родни. Может быть, поэтому сейчас
лесные твари и приняли её в свою семью?
Снег скрипел под подошвами ещё не разносившихся дарёных башмаков, словно
кукурузный крахмал, и сами башмаки скрипели тоже. И лишь единорог ступал
бесшумно. Дорогу он выбирать умел, да и местность была удивительно ровной для
такого древнего леса - ни спусков, ни подъёмов, ни каких-нибудь холмов или
оврагов. Лес пред ними был как будто выметен и прибран, ветки и упавшие деревья
оставались где-то в стороне. Ялка машинально шагала вперёд и вслушивалась в свои
мысли.
А мысли были странными, пугающими и совершенно не девчоночьими.
Пока ты молод, думала она, то кажется, что мир прекрасен, и он весь принадлежит
тебе. Ждёшь не дождешься, когда можно будет взять его, как яблоко, и владеть им
безраздельно. Но, подрастая, с ужасом вдруг понимаешь, что то яблоко, которое
тебе сулили в детстве, которое манило жёлтым солнышком, на поверку оказалось
мятым, червивым и надкусанным. А ещё через пару лет, не успев оправиться от
этого удара, с ещё большим ужасом осознаёшь, что это яблоко, этот ужасный плод
ты должен передать в наследство своим детям. И кто-то в ярости отчаянно
бросается догрызать остатки, кто-то - пытается огородить доставшийся ему
участок, сохранить и преумножить те крохи, что ему достались. А кто-то бросает
эту кровь и гадость мира, уходя отсюда прочь. Одни уходят в монастырь. Другие
алчут власти и богатства. Третьи ищут спасения - в работе, в детях, в женщинах,
в вине...
Но есть и те, которые пытаются увидеть в этом мире красоту. Не красоту печали и
уродства, а след той первозданной красоты, которую нельзя залапать грязными
руками, нельзя стереть любыми разрушениями, сколько ни старайся. Им больно, но
они всё равно ищут. И в этих поисках порой проходит вся их жизнь.
И никто не знает, правы они или нет.
Травник был из таких. И пусть обычно он был мрачен, но в этой мрачности таился
свет несбывшейся надежды на прекрасное "а вдруг?" И пускай в его темноте без
красок и цветов царили только бесконечные оттенки серого, теперь-то Ялка знала:
любая темнота обитаема.
Ведь только в темноте становится по-настоящему понятно, что такое свет.
Ялка внезапно поймала себя на том, что уже давно не смотрит на единорога, а
когда поспешно и немного виновато посмотрела на него опять, то увидела в его
глазах уже совсем другое: не боль, но радость понимания.
Он снова двинулся вперёд, и девушка заторопилась следом.
"Вот видишь, - сказал он ей, - мне ничего не потребовалось тебе объяснять".
- Можно я задам ещё один вопрос? - набравшись храбрости, спросила Ялка. - Только
один. "Спрашивай".
- Почему он зовёт меня Кукушкой?
И тут единорог поразил её ещё раз.
"Я не знаю", - сказал он.
Слова высокого повергли девушку в смятенье и растерянность. Ялка была готова
услышать что угодно и уже внутренне вся собралась и приготовилась принять любое,
самое странное и нелепое объяснение, но это... Ей вдруг стало страшно и невыносимо
холодно, в спине возникло странное ощущение, как будто её хребет превратился в
одну большую сосульку. Впрочем, чувство это быстро прошло, оставив только
неприятный осадок в душе. Она прерывисто вздохнула и больше, как и обещала, ни о
чём не стала спрашивать.
"Значит, так пока и надо", - подумала она, и где-то глубоко в её сердце
зашевелилось старое больное равнодушие. Толкнулось в запертую дверь, но не
смогло её открыть и снова отступилось. Свернулось серым нитяным клубком.
Замерло.
Не время.
За разговором Ялка как-то не сразу заметила, что они с единорогом сделали круг и
снова оказались на поляне. Снег был истоптан во всех направлениях, задубевшие от
мороза башмаки Карела по-прежнему сиротливо стояли возле кустов на опушке.
"Нам пора прощаться, - сказал единорог. - Но я дам тебе совет".
- Какой?
"Не верь ему".
Девчонка помолчала, прежде чем ответить.
- В чём именно - не верить? - наконец спросила она.
"Ты сама поймёшь. Потом. Прощай".
Она сморгнула - слезы навернулись на глаза. От холода, а может быть, от боли
расставания. А когда она вытерла их и снова стала видеть, серебряного зверя на
поляне больше не было. Шли минуты, тихо-тихо начал падать снег, а Ялка всё
стояла и смотрела туда, где он только что был, и слезы текли у неё по щекам.
Кто-то дёрнул её снизу за юбку. Она ойкнула, вздрогнула и опустила глаза.
Карел, появившийся как будто ниоткуда и уже успевший напялить свои чудовищные
башмаки, смотрел на неё снизу вверх сочувственно и как-то виновато. Он был с ног
до головы обсыпан рыжей прошлогодней хвоей и кусочками коры, в волосах его
застряла растопыренная зимняя сосновая шишка, вдобавок ко всему он ещё и
умудрился где-то исцарапаться и порвать свой плед. Шляпу он держал под мышкой.
- Пойдём домой? - наконец неловко предложил он. - Пойдём, а?
- Он приходил, - нагнувшись над столом и невозможным образом перекосив глаза на
обе стороны, сообщил Бликса. - Я в-в... я в-в...
- Короче, - хмуро оборвал трясущегося от напряжения Бликсу Рутгер. - Ты видел
его? Да? Тот торопливо закивал.
- К-к... Вот как тебя сейчас.
- Отлично, - Рутгер протянул ему тяжёлый, глухо звякнувший мешочек. Бликса отвёл
глаза.
- Н-н... н-н... не надо, - выдавил он. - Мне хватит, если ты его просто убьёшь.
Рутгер прищурился. Кошелька он, однако, обратно не взял.
- За что ты его так не любишь? - спросил он. - Вроде же, помнится, он
...Закладка в соц.сетях
