Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
... на узкие
полоски. Передавила рану пальцами, собралась с духом и рванула ножик на себя.
Нож вышел удивительно легко; она чуть не упала, тут же поднялась, отбросила его
и стала торопливо бинтовать как можно туже, прокладывая трут.
Михель всё ещё не шевелился. Ялка кончила накладывать повязку, нагнулась и опять
прислушалась, пытаясь уловить сердцебиение. Однако было тихо. Ялка вздрогнула,
схватила парня за руку, нагнулась над его лицом и, замерев, нащупала губами
губы. Дыханье было сбивчивым и еле уловимым, кожа стала влажной и холодной.
Беловолосый умирал, теперь сомнений в этом не осталось. То ли крови вытекло уж
слишком много, то ли всё-таки злосчастный нож задел внутри чего-то важное; так
или иначе, а только парню оставалось жить часы, а может быть, минуты. Ялка вдруг
с какой-то пугающей ясностью осознала это, и на плечи снова навалился страх.
"Это я, я виновата, - сумбурно и назойливо вертелось в голове. - Я же сама с ним
пошла... Зачем? Зачем?! уходить, надо уходить отсюда... Боже всемогущий, Пресвятая
богоматерь, спасите меня и помилуйте! Они повесят меня на фонаре или посадят в
мешок и утопят в канале, если узнают... Нет, нет, бежать, скорей бежать!".
Она заметалась, расшвыривая сено, судорожно скомкала корсаж и запихнула его в
сумку, набросила кожушок прямо поверх рубашки и долго дёргалась, не попадая
пуговицами в петли. Лишь теперь она поняла, как сильно успела замёрзнуть. Каково
ж тогда должно было быть Михелю?
Она оглянулась. Закусила губу. Михелькин лежал совсем как живой, лишь кровь на
сене и рубашке не давала обмануться. Теперь всё, что случилось, показалось
девушке ужасным и нелепым. Всё равно ведь, так или иначе, он добился своего,
зачем же нужно было бить ножом? Зачем? Зачем?! Сколько ему лет? В сущности, ведь
он ещё совсем мальчишка. Сильный и красивый, да к тому же, не дурак; у него,
должно быть, уже было несколько девчонок - очень уж уверенно он ринулся в атаку.
Так или иначе, хватятся его не скоро.
Сперва царила тишина, лишь каркали вороны на помойке, да ещё ужасно далеко - на
другой окраине села угрюмо гавкала собака. Потом, почувствовав волненье
человека, завозились свиньи за перегородкой и коровы в яслях. В любой момент на
шум могли прийти из дома.
"Я ничего не соображала, - с какой-то непонятной отстранённостью подумала Ялка.
- Совершенно ничего. Словно это даже и была не я".
Ей почему-то стало жарко. В голове возникло ощущение лёгкости и пустоты. Сама не
понимая, что делает, она сбросила мешок и на негнущихся ногах пошла к лежащему
Михелю. Опустилась на колени, положила ладонь ему на лоб.
"Я не хочу, - подумала она. - Боюсь, боюсь... Не хочу..."
Чувство было странное, ужасно чуждое и в то же время даже отчасти знакомое. Она
вдруг вспомнила - нечто подобное она уже испытывала, когда травник приходил
лечить её больного деда. Ялке показалось, будто за спиной её открылось что-то
тёмное, бездонно-гулкое. По тихому сараю загуляли вдруг сухие шорохи ветров.
Слюна стала вязкой и густой. Ялка сидела ни жива, ни мертва, не находя в себе
мужества чтоб оглянуться, затылком чуя пропасть позади себя. Из носа текло
немилосердно, Ялка смертельно боялась чихнуть. Ей казалось, если она сдаст чуток
назад, то просто ухнет в эту бездонную утробу пустоты. Свиньи было вновь
забеспокоились, потом вдруг сгрудились в кучу и забились в дальний угол, откуда
тихо и испуганно повизгивали. Ладони девушки зудели, будто что-то тёплое стекало
через руки. Горло резали слова. Ладонь сама легла поверх бинта на рану, девушка
не выдержала и зашептала что-то, быстро, горячо, сухими незнакомыми словами.
Что-то вспоминалось из тогдашних наговоров травника, что-то было просто старыми
словами утешения, а что-то приходило ниоткуда, странным ритмом напрягая губы и
язык. Слова выпрыгивали сбивчиво, оставляя во рту солёный привкус, ладони
девушки засветились. Только Ялка не смотрела вниз. Вообще никуда не смотрела. Ей
казалось, что её сейчас в сарае нет, как не было тогда, когда беднягу Михеля
ударили ножом...
"Силы небесные! Я не знаю, что со мной! Но я не хочу, чтобы он умирал!!!"
Безмолвный крик ушёл и канул в никуда, невидимый мешок звенящей пустоты за её.
спиной сомкнулся, тёплое стало горячим. Тело под её руками дёрнулось и чуть
заметно напряглось, она скорее догадалась, чем почувствовала, что парнишка снова
задышал. Нагнулась, не поверив собственным ушам. Сердце билось тихо, но
отчётливо. Повязка под рубахой пропустила кровь, Ялка убрала свои руки и
обессилено опустилась на сено. Долго, пристально смотрела Михелю в лицо, не в
силах шевельнуться, затем привстала, как смогла натянула на парня штаны и укрыла
его своей последней шалью. После принялась собираться, теперь уже без спешки и
без суеты. Сил суетиться уже не было - Ялка никогда ещё не чувствовала себя
такой избитой и измотанной. Нашарила и завязала сумку, сунула ноги в башмаки и
поплелась к дверям.
Остановилась на пороге.
- Прости меня, Михель, - устало проговорила она. - Прости, но мне надо идти. Мне
всё равно не удалось бы оправдаться. Пусть... Пусть у тебя всё будет хорошо.
Ялка осторожно выглянула в щель меж досок - нет ли там кого поблизости, и
выскользнула прочь, закрывши за собою дверь.
Уже почти совсем стемнело, когда двери старого сарая заскрипели, открываясь, и
на пороге вдруг нарисовался тёмный и высокий силуэт человека. Мгновенье он стоял
так, словно бы прислушиваясь, потом шагнул вперёд. Сухое сено мягко и легко
шуршало под ногами. Человек ступал уверенно, спокойно, будто днём. Остановился
возле Михеля, присел и осторожно приподнял укрывавшую его шаль. Взял парня за
запястье, хмыкнул и озадаченно потёр заросший подбородок. Его тонкие ловкие
пальцы осторожно ощупали повязку, прошлись туда-сюда, затем легонько надавили.
Михель застонал.
Человек уселся рядом, вытащил из кучи сена за собой сухую колкую травинку и
совершенно машинально принялся её жевать. Пригладил пятернёй всклокоченные
волосы и снова хмыкнул. Покачал головой.
- Но не мог же я так ошибиться! - задумчиво пробормотал он. - Или всё-таки мог?
Да нет, быть не может... Нет. Неужели я опоздал?
Он ещё с минуту так сидел и размышлял о чём-то, глядя то на раненого, то на
дверь, а то - куда-то в угол, где ночная темнота казалась почему-то ещё более
тёмной и холодной, чем была на самом деле, после чего встал, подобрал свой
брошенный мешок, и тут заметил рядом с ним какую-то замызганную тряпку.
Нагнулся, поднял, развернул, стряхнул с неё приставшие соломинки. Поднёс к лицу.
Нахмурился. Тряпка оказалась чьей-то разодранной, в кровавых пятнах нижней
юбкой.
- Так, - проговорил он, бросил взгляд на перевязку, скомкал рваное полотнище и
запихнул его в мешок. Привычно вскинул сумку на плечо и посмотрел на парня
сверху вниз.
- Бред какой-то, - сказал он сам себе. Перекусил и выплюнул травинку, опять
нахмурился, потёр ладонью лоб. - Неужели же и вправду - опоздал? Однако... Хм!
Всегда бы так опаздывать...
На сей раз, это было сказано как будто бы с усмешкой и при этом - с ноткой
одобрения. А в следующий миг человек вышел и растворился в темноте. "Так, так, -
после недолгой паузы послышалось снаружи. - Ага... А это что?".
Шаги два раза шлёпнули по грязи, а затем исчезли, словно их и вовсе не было.
Свиньи за перегородкой сидели тише воды, ниже травы.
Проклятая кладовка оказалась ветхой и дырявой. Сверху не капало, но в щели
сквозило с улицы изрядно. За эту ночь Фриц основательно замёрз и для тепла
навалил на себя всё тряпьё, которое нашёл в кладовке - сеть, старую кошму,
какой-то коврик, а со стороны стены поставил мешки с луком. Мешки были
тяжеленные, и Фриц едва не надорвался, их ворочая. Под вечер его вывели в
нужник, потом обратно заперли, швырнув ему из милосердия горбушку хлеба и налив
воды. Кружку Фридрих выхлебал в каких-то три глотка, но больше наливать ему не
стали, опасаясь, видимо, что парень не продержится всю ночь. И всё же отношение
к нему со стороны хозяев заметно изменилось к лучшему. По-видимому, слова
травника подействовали в защиту мальчишки. Во всяком случае, бить его больше не
били. Несмотря на это Фриц впал в уныние и разговаривать с хозяевами постоялого
двора отказался наотрез.
Гром и молния! Лис был так близко! Если бы ему удалось поговорить с ним. Да что
там поговорить, хотя бы пару слов сказать. Он бы понял. Он бы вспомнил Гюнтера
из Гаммельна, наверняка бы вспомнил. И может быть, помог бы. А теперь...
Есть всё равно хотелось зверски. Горбушка походила твёрдостью на камень для
точила. К вечеру Фриц додумался провертеть в одном мешке дыру, достал и съел три
луковицы подряд, после чего лук ему опротивел. Фриц мрачно грыз сухарь, кутался
в овчинный мех и изредка пытался выглянуть наружу. В щель между неплотно
пригнанными досками виднелся двор корчмы и часть дороги за воротами. О том, чтоб
убежать, он и не помышлял - первая же попытка отодрать доску отозвалась таким
ужасным скрежетом, что в кладовую тотчас же явился сын хозяина (тот самый, с
кулаками), и Фриц едва успел обратно притвориться спящим. Прислужник с
неодобрением покосился на оборванные и придвинутые к стенке два мешка, но ничего
не сказал и молча вышел вон, со стуком положив засов на место.
Фриц ёжился, пытаясь целиком вместиться в безрукавку, ложился так и этак, и в
конце концов забылся нервным и тревожным сном. Ночь казалась бесконечной.
Донимали страх и холод. Раз за разом Фридрих просыпался весь в поту - видение
окровавленного тела раненого Иоахимом купца преследовало даже его во сне. Такого
с ним доселе не случалось никогда. Лишь теперь он в полной мере осознал, что
чуть было не стал свидетелем и соучастником убийства. Одна лишь мысль об этом
заставляла вздрагивать. Что с ним сделают теперь? Какое наказание определит ему
деревенский Голова? А если это будет городской судья? А если Каштелян? Удастся
ли тогда утаить от него, кто он и откуда?
Где его мама и сестра наконец?! Что они с ними сделали?!
Все эти мысли привели его в смятенье и растерянность, Фриц не заметил, как стал
тихо подвывать в холодной темноте, потом опять уснул.
Так продолжалось до утра.
Фриц пробудился с первым криком петуха и больше уж не мог заснуть. Сна не было
ни в одном глазу, ночь вымотала его до предела. Руки-ноги затекли. Фриц
заворочался, заёрзал, разминая их и разгоняя кровь. На кухне звякнула посуда,
потянуло дымом - хозяйка разжигала печь. Ступени лестницы над головой скрипели и
гулко стучали шагами. Двор постоялый постепенно пробуждался. Двое возчиков,
встревоженные происшествием, похоже что с утра решили поскорей продолжить путь и
теперь сноровисто и быстро запрягали лошадей. Снаружи в щель сочился свет.
Осеннее солнце разгоралось медленно, стоял туман. Прошла дворовая девчонка до
колодца. Возвернулась. За дверями очень близко застучали ложки - в зале
объявились первые посетители. Про мальчика как будто все забыли, Фридрих
вознамерился уже напомнить о себе, но в этот миг на дворе возникла какая-то
суета, послышался ослиный рёв и звон железа. Любопытство одержало верх, Фриц
выглянул наружу через щель в стене и враз похолодел.
В первое мгновение ему показалось, что сбывается его самый страшный кошмар этой
ночи.
Потом с ещё большим ужасом Фриц понял, что кошмар этот уже сбылся.
На постоялый двор прибыл отряд из пятерых солдат и двух монахов. Возглавлял
отряд беломордый серый ослик, на котором со смиренным видом восседал брат
Себастьян. Чуть позади на серой в яблоках кобыле ехал Мартин Киппер - тот самый
пучеглазый и усатый десятник городской стражи, у которого мальчишка спёр кинжал.
Четыре кнехта и молодой монах шли пешком. Ещё одна навьюченная лошадь замыкала
шествие. Впечатление было такое, что отряд всю ночь провёл в пути. Все были
грязными и усталыми, даже ослик с лошадью плелись понуро и не глядя пред собой.
Копыта глухо топали в подмёрзшей утренней грязи.
Фриц дёрнулся и со всего размаху треснулся затылком об доску над головой.
Зашипел от боли. Тотчас же притих и затравленно огляделся - не услышал ли кто?
Никто не услышал. Желание выбраться из тёмного чулана вдруг пропало напрочь, и
даже в сортир перестало хотеться. Он сжался и забился в самый дальний угол
маленькой кладовки, как будто бы его могли заметить через дверь. Оставалось
уповать лишь на то, что слуги церкви не будут спрашивать о нём. Хотя как раз на
это-то надежды было мало. Для чего ещё они могли забраться в этакую даль, кроме
как преследуя его?
Препоручив заботам конюхов осла и лошадей, солдаты прошествовали в корчму,
потребовали пива, расплатились и расселись у камина. Монахи где-то задержались
(Фридрих их, во всяком случае, не слышал, а видеть через дверь не мог - в
отличие от стенок, та была сколочена вполне добротно). Постояльцы в зале малость
приутихли, и теперь до мальчишки доносились только ругань и ворчание солдат.
Фриц насторожился и прислушался, но все пятеро оказались испанцами, и он не
понимал ни слова. Немец, конечно, был из местных, но сейчас он предпочитал
молчать. Немудрено, если учесть, что своё прозвище Киппер заработал от привычки
то и дело опрокидывать на службе кружечку-другую в близлежащем кабаке...
Протопали шаги. За стойкой что-то звякнуло. Фриц различил негромкий шорох, будто
разворачивали какой-то свёрток, потом раздался голос брата Себастьяна.
- Pax vobiscum, сын мой.
Фриц закрыл глаза. Сглотнул. Мягкий кастильонский выговор монаха делал его речь
почти что мелодичной, вкрадчивой и очень убедительной. И в то же время где-то в
паузах между словами не звучал - угадывался призрак чуждого, чужого языка,
острого, как сталь, и звонкого, как часовая бронза. Фриц вздрогнул и оцепенел от
страха. Снова захотелось по нужде.
"Почему я раньше их не боялся? Ведь раньше же я их не боялся... Почему?"
- Добрый день и вам, святой отец, - степенно поздоровался трактирщик, не
радостно, но и без неприязни. Как ревностных католиков, испанцев здесь не
жаловали, однакоже кому хотелось навлечь на себя обвинение в ереси?
Костры имеют свойство разгораться быстро...
- Чего-нибудь закажете?
- Да. Пива и чего-нибудь поесть. Мы проделали долгий путь и устали.
- Хотите здесь остановиться?
- Вполне возможно.
- Ага, - пустая кружка стукнула о стойку. - Ага, - зажурчала струйка. - Так что
ж, обед подать сюда или сначала поглядите комнаты?
- О, не сейчас. Потом. Попозже. Да и комнаты тоже подождут. Сейчас у меня к вам
будет несколько вопросов.
Вновь зашуршало.
- Вам не случалось видеть этого человека?
Фриц задался вопросом, что они там делают. У него возникло впечатление, что все
в трактире смотрят только на монаха и хозяина корчмы. На краткий миг ему даже
представились все посетители корчмы, представились так ясно, словно он и в самом
деле мог увидеть их сквозь слой двухдюймовых досок. Вот четверо солдат
поджаривают пятки у огня, вот Киппер окунает в пиво рыжие усы, а вот монах с
мальчишкой стоят у стойки и чего-то вертят у трактирщика под носом. Возчики в
углу молчат, и три бродяги-богомольца тоже попритихли, даже девка из прислуги,
выскочившая с блюдом жареного мяса, замерла на полпути до занятого кнехтами
стола. Кто-то кашлянул, и этот звук как выстрел прозвучал в нависшей тишине.
- Нет, - сказал трактирщик. - Никогда. А кто это?
Все посетители задвигались. Монах вздохнул.
- Взгляните повнимательней, - попросил он. - Этот парень называет себя "Лис" и
промышляет знахарством. Да, чуть не забыл - на рисунке это не видно, но волосы у
него рыжие.
Фриц вздрогнул и беззвучно ахнул. Они разыскивали травника!
Напряжённая пауза всё длилась и длилась, Фриц, и без того не на шутку
перепуганный, замер, словно загнанный мышонок.
Они знают, куда он идёт, они знают, кого им искать, они знают, знают, знают!!!
- Нет, не видал.
Брат Себастьян немного помолчал, прежде чем продолжить.
- У вас, - сказал он вдруг, - я слышал, вечером вчера произошёл довольно
неприятный инцидент. Кого-то ранили?
- Обычная драка, - проговорил трактирщик с показным равнодушием. - Какой-то
разбойник от безденежья подкараулил постояльца во дворе. Пырнул ножом и сбег
поганец.
- Какой разбойник? Как его имя?
- Я его не знаю, у его на роже не написано. Вон мешок его остался, гляньте,
ежели хотите.
- Так может быть... - вдруг подал голос парень из прислуги.
Подал и вдруг умолк, осекшись.
- Я его не знаю, - повторил корчмарь с нажимом в голосе, как будто ставя в
разговоре жирную точку. - И этого, которого вы ищете - тоже.
Брат Себастьян опять вздохнул.
- Мы очень устали, - сказал он. - Мы ехали всю ночь. Нам необходимо выспаться,
ибо дела, нас ждущие, вскорости потребуют от нас много сил. Я попрошу вас
оказать нам небольшую услугу. Оставьте покамест этот листок у себя и показывайте
всем, кто зайдёт в корчму. Быть может, кто-то опознает этого человека, в таком
случае немедленно зовите нас - меня или Мартина.
Десятник невнятно что-то промычал, по-видимому выражая полное своё согласие, и
стукнул кружкой. Скрипнул краник. Зажурчало.
- А почему бы нет? - ответствовал трактирщик. - Оставляйте, мне-то что... Только
вот солдат-то ваших, думаю, придётся мне за кухней разместить, там флигель у
меня. А то ведь комнатов на всех не хватит. Согласятся ли?
- Как скажете, - сказал монах. Голос его сделался бесцветен и устал. - На ваше
усмотрение. Они протестовать не будут. Что касается комнат... Нам с Томасом
достаточно одной.
Томас (если он, конечно, был тут) за всё время разговора не проронил ни слова.
Монах сказал негромко что-то по-испански, кнехты отозвались одобрительным
ворчанием. Потом, похоже, Себастьян и Томас расправились с едой и удалились в
предоставленную комнату. Девчонка-прислужница сразу же забегала туда-сюда с
водой и простынями, Фридрих слышал её лёгкие шаги на лестнице, сбивчивое
дыхание, стук деревянных башмаков и мягкое шуршанье юбок. А вскоре и солдаты
насосались пива и тоже потихоньку убрались. Из вновь пришедших в комнате
трактира оставался один лишь Мартин Киппер, да и тот, повинуясь зову бренной
плоти, вскоре вышел и направился в нужник.
Послышались шаги. Дверь кладовки растворилась так стремительно и неожиданно, что
Фриц, который прижимался ухом к доскам, чуть не выпал наружу. Поднял взгляд.
Трактирщик стоял и смотрел на него сверху вниз. Посетители в корчме молчали.
- Вот что, парень, - произнёс корчмарь, понизив голос и косясь на
полурастворённую входную дверь. - Что-то мне не нравится всё это. Ты знаешь,
что... Ты уходи, пока тебя никто не видел. Понял?
Более подробных объяснений не потребовалось. Фридрих торопливо закивал и
двинулся к двери, пока корчмарь не передумал.
- Эй! Постой - Парнишка замер, втягивая в плечи голову, обернулся. Хозяин
изогнулся и теперь зачем-то шарил в складках фартука. Достал и выложил на стойку
Вервольфа.
- Забери свою железку. Мало ли чего... Ещё увидят, так хлопот потом не оберёшься.
С этими испанцами не знаешь, чего ждать. Ну, что уставился? Дуй отсюда, чтоб я
тебя больше не видел!
Он умолк и отвернулся к бочкам, словно бы мальчишки здесь и не было. Фриц сгрёб
за пазуху кинжал и в этот миг увидел рядом с ним на стойке лист бумаги с
нарисованным на нём портретом. Фриц задохнулся. Догадка была ослепительна.
Травник!
Так значит, вот что за бумагу Себастьян показывал трактирщику!
Все посетители смотрели куда-то в стороны, упорно не желая мальчишку замечать.
Замирая от собственной наглости, Фридрих осторожно, тихо сгрёб за уголок
бумажный лист, развернулся на пятках и выскочил вон.
Снаружи было холодно, свежо и сыро. В низком небе комьями клубились облака.
Сложив бумагу вчетверо, Фриц торопливо запихал получившийся квадратик под рубаху
и зашагал вперёд. Грязь уже оттаяла, ноги скользили и разъезжались. Он обошёл
большую лужу и уже почти достиг ворот, когда вдруг за спиною скрипнула
раздолбанная дверь сортира.
- Эй, парень! - удивлённо прозвучало сзади. Фриц ускорил шаг и закусил губу.
- Парень!
"Не оглядываться... Нельзя оглядываться... Нельзя..."
Оглянулся.
Солдат переменился в лице.
- Стой... Стой!!!
Грязь за спиной зачавкала, как добрый боровок, которому налили целый чан
ботвиньи, Фридрих вскрикнул раненым зайчонком, подскочил и припустил во все
лопатки. Казалось - ещё миг, и Киппер его схватит, но позади вдруг громко
плюхнуло, взлетели в воздух потревоженные куры, и утреннюю тишину разорвала
отборнейшая солдатская брань.
Фриц летел, не чуя под собою ног. Стена деревьев быстро приближалась.
Выйдя за околицу и прошагав примерно полверсты, Ялка свернула с дороги и
углубилась в лес; она всё время опасалась, что Михеля могут вот-вот обнаружить,
и тогда за нею снарядят погоню. Вряд ли у селян были ловчие собаки - оставленная
ею деревня была совершенно нищая, но если оставаться на дороге, то её могли
поймать довольно быстро. Лес здесь был заросший, непрореженный и вполне мог
спрятать путника до темноты. Однако вскорости стемнело окончательно, тропинка
под ногами потерялась, и Ялке ничего не оставалось, кроме как искать очередное
место для ночлега.
Выбравшись из сарая наружу, Ялка первым делом осмотрела себя с ног до головы, не
обнаружила нигде ни пятнышка крови и на короткое мгновенье успокоилась. Под
глазом, конечно, будет синяк, но это ерунда... Потом вдруг она замерла, как будто
её ударили. Приподняла подол. Кожу на коленках и на бёдрах стягивала высохшая
кровь. Ей внезапно захотелось вымыться. Захотелось страшно, дико, до
тошнорвотного позыва. Вымыться, вымыться... Всё равно как и всё равно где.
Лодочников девушка не опасалась, но канал остался далеко в стороне. Она вдруг
вспомнила, как вытиралась снятой юбкой, оттирая свою кровь и... и...
И... что?
Тепло и мокро... Мокро и тепло... Она сглотнула, прислонилась к дереву.
Не кровь. Присохшая на животе рубаха... Юбка...
Он... Он... Михель...
Он успел?
Успел или нет?
Ялке сделалось дурно, и она чуть было не опустилась прямо на дорогу. Тётка часто
предостерегала Ялку и её сводных сестёр о том, что первая беременность у девочек
"схватывается" намертво и очень быстро, и всякий раз напоминала им, чтобы они
вели себя с парнями осторожней. И вот...
Убитая своими мыслями, Ялка встала и снова побрела вперёд, уже не думая ни о
чём, и лишь тупо силясь сообразить, когда у неё закончились последние месячные,
и откуда следует вести отсчёт безопасных дней. Выходило, что могло быть и так, и
этак. Ялка шла, готовая возроптать на Господа, который создал её женщиной и тем
обрек её на эту жуткую неопределённость ожидания. Почему, ну почему мужчинам так
везёт? Почему одни всё переносят без последствий, а другим приходится
расплачиваются за минуты удовольствия месяцами ожидания и родовыми муками? Да
полно! Было ли оно, то удовольствие? Ялка задалась этим вопросом и в тот же миг
почувствовала, как краска стыда приливает к щекам, вспомнила жар в груди и ниже,
и покорную свою беспомощность, когда Михелькин мягко, но уверенно подталкивал её
на сеновал...
Она хотела этого! Хотела и боялась. Боялась - и хотела. И страх в итоге сделал
так, что ей ничего не удалось почувствовать по-настоящему, а после - сунул ей
под руку рукоять ножа.
Страх...
Ей было плохо. По-настоящему плохо и страшно.
Ноги еле двигались, в голове шумело. Сухой валежник под ногами раздражающе
хрустел, ветви деревьев цеплялись за волосы. Временами ей казалось, что даже
мешок за плечами начинает жить какой-то собственною жизнью, что он шевелится,
становится то тяжелей, то легче, тянет книзу и назад. Потом она перестала
обращать на это внимание. В голове царил сумбур и кавардак. Она брела, с трудом
переставляя ноги, то и дело натыкаясь на завалы бурелома. Проклятые башмаки всё
время сваливались, всё тело болело. Потом она услышала звук льющейся воды, и
вскоре путь ей пересёк ручей. Вода была холодная и пахла старой хвоей. Ялка
торопливо напилась и умыла лицо. Опять мелькнула мысль о том, чтоб вымыться, но
она тотчас осадила себя - сначала следовало развести костёр. Ночь помаленьку
делалась холодной. Сил идти больше не было. Рассудив, что отошла она достаточно,
Ялка спустилась ниже по течению, обустроила себе насест в тени огромной ели и
принялась собирать валежник. Потом стянула с плеч мешок и принялась искать
огниво. Искала долго. Но огнива не было. Потом она вдруг вспомнила, как
бинтовала рану Михелю, прокладывала трут... Должно бить, и огниво она выронила
там.
Ялка отложила в сторону мешок и привалилась к дереву.
Мороз крепчал. Ногам становилось уже совсем холодно. Она нашарила корсет, но
надевать его не стала - при одной лишь мысли, что придётся снимать кожушок,
начинал бить озноб. "Пускай, - подумала она с каким-то равнодушием. - Пускай
замёрзну. Я устала. Я боюсь. Я больше не хочу. Всё и так слишком плохо, чтобы
делать ещё хуже. Я останусь здесь, так будет лучше. Всё равно мне не найти его,
не угадать. Он не приходит к больным, как не приходит и к здоровым. Он приходит
только к тем, кого может спасти... только он".
Только он.
Мысль эта, ясная и странная своей понятностью, ещё недавно заставила бы Ялку
ахнуть, но теперь она подумала об этом, как о чём-то малозначащем. Она скоро
замёрзнет. Без огня она не досидит до утра. Надо было двигаться, но двигаться ей
больше не хотелось.
- Вот и всё, - пробормотала Ялка непослушными губами и в изнеможении откинулась
к древесному стволу. - Летела кукушка... да мимо гнезда. Летела кукушка... не зная,
куда...
Сколько времени она так просидела, Ялка не смогла бы сказать. Потом она
очнулась, будто от толчка, сама не зная, что послужило причиной. Не было ни
шороха, ни звука, просто она подняла взгляд и вдруг увидела у дерева какой-то
силуэт. В первое мгновение она даже испугалась, потом ей снова стало как бы всё
равно.
Человек под деревом был худ, не очень высок, но выше Ялки, и с копной
взъерошенных волос, цвет которых в сумерках ей было уже не разглядеть. Ладони
его двигались нелепо, одна вокруг другой, как будто сматывали что-то в темноте.
Мираж. Альраун. Привидение.
"Я замерзаю", - со спокойствием подумала она.
Луна вдруг засветила ярко, в
...Закладка в соц.сетях
