Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...е в м-мирскую жизнь не д-должно входить истолкование земного
посредством небесного?
- О, да, естественно, но в этом нету ничего предосудительного, если человек для
выражения своих чувств использует язык священного писания. Ведь вспомни, когда
Фридрих и Максимилиан въезжали в Брюссель с маленьким государем Филиппом,
горожане со слезами на глазах говорили друг другу: "Veez-ci figure de la
Trinite,le Pere, le Fils et Sancte Esprit"[8 - "Смотрите, вот Святая Троица -
Отец, Сын и Дух Святой!" (фр.)].
Брат Томас промолчал. Расправил на столе рисунок.
- Я чувствую его, - сказал он наконец, глядя на изображенье травника. - Он гдето
здесь, недалеко, а иногда, когда я гляжу на этот портрет, мне кажется, как
будто он где-то рядом. Иногда мне почему-то кажется, что он... тоже ищет нас.
Брат Себастьян вздохнул и ободряюще положил ему руку на плечо.
- Будь крепок духом, Томас, черпай мужество в достойном подражания примере
Инститориса и Шпренгера[9 - Инститорис и Шпренгер - авторы трактата "Malleus
Maleficium" ("Молот вельм")]. Мы движемся по верному пути, не смотри назад: за
нами не солдаты, за нами - сила нашей правоты. Мы найдём их. В этом наша миссия
от Бога, Папы и от короля. Не бойся собственных сомнений, сомнения опасны лишь
для того, кто бежит от Всевышнего, у всех же остальных сомненья только укрепляют
веру. Хотя тебе ли сомневаться в собственной стезе? Я сам свидетель, что в твоём
присутствии неоднократно совершались чудеса, иконы источали миро, и распятия
кровоточили настоящей кровью - это ли не знак, что на тебе лежит благоволение
Всевышнего?
Брат Томас ничего не ответил, и воцарилась тишина, лишь дождь стучал в окно, да
потрескивал огонь в камине.
Травник пристально смотрел на них свинцовым прищуром карандашного рисунка.
Свадьба.
Запоздалый поезд вывернул из-за поворота разукрашенными экипажами и теперь
катился к Ялке с гомоном, гульбой, со звоном бубенцов и песнями цыган. Возок,
коляска с молодыми, две двуколки и фургон. Скрипки, дудки, барабан, цимбалы,
истошные взвизги губной гармоники - музыка сливалась в нестройный, но
весёленький мотивчик, поверх которого орали песню разухабисто и пьяно. Ялка
молча отступила в сторону.
В глазах у девушки была усталость. Две последние недели Ялка провела в дороге,
изредка ночуя в трактирах и на постоялых дворах.
Лишь один раз её пустила к себе на постой сердобольная крестьянка. Ночевать в
лесу становилось всё тяжелей и неприятней: наступали холода, и если не было
какого-нибудь шалаша, то не спасали ни костёр, ни тёплая одежда. А три дня тому
назад у девушки открылась кровь, и как всегда не вовремя. То ли от холода, то ли
из-за тягот пути месячные очищения в этот раз прошли особенно болезненно. Ялка
поначалу стоически держалась, но потом дожди и холод всё-таки загнали девушку на
постоялый двор, уйти с которого она в себе сил не нашла. Пришлось снять комнату
и три дня отлёживаться и отстирывать бельё. На проживание и стол ушли все
деньги, благо сердобольная хозяюшка не стала брать с неё за мыло и за воду. Всё
это время Ялка не могла ни о чём думать, и даже вязание валилось у неё из рук.
Но нет худа без добра - вынужденная передышка и впрямь пошла ей на пользу - за
две недели странствий девушка успела основательно запачкаться, одежда, пыльная и
грязная, порвалась в нескольких местах. Ещё немного, и Ялка стала бы сама себе
противна. Трактирщик вопреки традиции содержал при постоялом дворе маленькую
баню, и Ялка, вставши на ноги, использовала выдавшееся у неё свободное время на
то, чтобы привести себя в порядок, затем расплатилась с хозяевами за постой и
побрела дальше.
Везде, где Ялка проходила, в деревнях, на постоялых дворах, в трактирах, у
колодцев и на мельницах спрашивала она про рыжего травника.
Говорили разное. Одни плевались и крестились, кто-то пожимал плечами, кто-то -
вспоминал, как видел травника, когда тот излечил кого-то где-то. Кто-то отводил
глаза. А в одном трактире, где селяне из окрестных деревень гуляли праздник,
оброненные девчушкой робкие слова вопроса спровоцировали долгий спор с
последующим мордобоем и, как водится, последующим же примирением.
- Ха! - заявил ей как-то в кабаке подвыпивший крестьянин в драном кожухе, чадя
огромной трубкой и всё время сплёвывая себе под ноги. - А как же, девка, знаем,
слыхивали! Лис, он, значится, и есть такой. Лукавый, значит.
Собутыльники вмешались, сперва спокойно, а потом - расходясь всё сильней и
сильней, ругались, спорили до хрипоты, махали руками друг у друга перед носом и
крутили кукиши, расплёскивая пиво. Ялка сидела между ними, не жива и не мертва,
сжимаясь в комок и стараясь быть незаметнее.
А спор становился всё жарче. Лис? Ого-го, а как же, все слыхали! Ходит рыжий,
пользует людей, а как же, кто не слышал-то? Случается, встречают его и в лесах,
и в городах. Он-то себя особо не кажет, человеком прикидывается, а как глянешь
на него исподтишка, так у его и морда лисья, и повадки тоже лисьи, волос рыжий,
как у лиса, и вообще он как лиса. Да только сразу-то не распознаешь. Лукавый?
Нечистый? Да бог его знает! Нас не касается, ин ладно. Ходит себе, кого-то
лечит, кого-то - калечит, в леченье душу вложит, да в драке дух вышибет. Потому
и зовут ещё так: Жёглый, Рудый, Райник-лис... А зачем он тебе, девка, а, идёшь ты
пляшешь? Всё одно найти не сможешь, сколько б ни искала, потому как, бают люди,
будто бы он будущее чует наперёд, и всякую опасность распознать сумеет для себя,
будь то, скажем там, силок или капкан, и в землю видит - в глубину на два
аршина, и охотников за десять вёрст учует. Ага, такой уж он, такой, ага - в огне
не тонет, в воде не горит! Хох, стал быть, подымем кружки за него!
"Ага, - встревал другой, - ещё чего придумал - за всякую нечисть пить! Вот я те
щас как подыму!"
"А чё?"
"Да ничё!"
"Да я!.."
"Да ты?.."
"Да я тебе..."
"Ну что "ты мне", ну что? Ага?"
Пошла потеха...
Ялка слушала и замирала, сердцем чувствуя: и то, и всё-таки - не то. Не так.
Легенды, деревенские байки всё коверкали, лукавили, переиначивали, как бог на
душу положит: где-то - прямо, кое-где - наоборот, навыворот, а иногда и вовсе -
наизнанку.
Ногами кверху.
Похоже было, что за травника порою принимали всех, кому не лень. Окончания спора
Ялка не стала дожидаться, и когда стали биться первые кружки, тихонько
выскользнула прочь.
Может, в спорах и рождается истина, но уж больно долго длятся роды.
В другой раз ей чуть было не повезло. В очередной деревне, в первом же дворе,
где девушка сподобилась спросить, не видели ли травника такого и такого-то,
мужчина, коловший во дворе дрова, лишь отмахнулся и ответил ей: "Вон там он", и
указал куда-то топором.
Ялка не поверила своим ушам.
- Что значит - "там"? - с замирающим сердцем переспросила она. - В той стороне,
да?
- Да ты глухая, что ли? - недовольно повторил крестьянин, опуская свой топор. -
Вон в энтом доме он, под вязами. Вчера припёрся, лис проклятый, до сих пор у них
торчит. Эх, если бы не Генрих с братьями евонными... Эй, ты куда?
Но Ялка уже его не слушала: ноги сами понесли её к указанному дому, только
башмаки застучали по мёрзлой земле. Крестьянин с изумлением посмотрел ей вслед,
покачал головой.
- Вот дунула, скаженная, - пробормотал он. - Тьфу!
И с треском расколол очередной чурбак.
Подворье было крытое, большое. Аккуратный белёный дом стоял немного на особицу
от прочих и смотрелся как пристройка к хлеву и сараям. Скорее, это был не дом, а
небольшая ферма. Вязы около него росли и вправду - старые, раскидистые, но все
уже почти что облетевшие. В окошках зажигался свет, смеркалось, изнутри чуть
слышно доносились звуки суеты. На стук не открывали долго, а когда открыли, Ялка
обнаружила перед собой розовощёкого и высоченного парня лет двадцати пяти,
сиявшего, как медный таз. Парень, видно, вышел в темноту из освещённой комнаты и
потому не видел дальше собственного носа. По лицу его блуждала глуповатая
улыбка, и он, похоже, не сразу сообразил, кто и зачем пришёл.
- Кто тут? - спросил он, подымая выше масляную лампу. - Сусанна, ты, что ли?
- Простите, - робко отозвалась Ялка, - я спросить хотела... Добрый вечер, -
запоздало поздоровалась она, когда фонарь приблизился к её лицу. - Мне нужен
знахарь. Мне сказали, что он тут...
- Э, да ты не местная! - внезапно неизвестно почему обрадовался парень. - А ну,
заходи!
- Это зачем? - насторожилась Ялка. - Мне не надо... Я только спросить...
- Заходи, заходи! - парень замахал рукой, не переставая улыбаться, обернулся: -
Мадлена, Вильма, идите скорей сюда!
- Чего там? - отозвался женский голосок.
- Да гостья же пришла, как обещали!
- Ну?!
- Ага! Да где вы там вошкаетесь?
За спиной у парня объявилась девушка, настолько на него похожая, что Ялка сразу
поняла: сестра. Ровесница ему, а может быть, и старшая. Её лицо при виде Ялки
озарилось вдруг настолько неподдельной радостью, что Ялка растерялась
окончательно и безропотно позволила взять себя за руку и увлечь в натопленную
горницу. Дом встретил девушку теплом и паром, мокрым запахом пелёнок, молока, и
звонким детским плачем. Не слушая ни возражений Ялки, ни вопросов, хозяева
усадили её возле печки, где теплей, и долго потчевали всякими закусками, поили
молоком, а после вдруг спросили, как её зовут.
И при этом почему-то сразу замолчали, насторожённо глядя ей в глаза.
Ялка назвалась, подозревая в глубине души, что вот теперь-то всё и выяснится, и
её, которую здесь явно приняли за кого-то другого, с позором прогонят на улицу.
Но прогонять не стали, наоборот - переглянулись и заулыбались снова.
- А что, - сказал румяный парень, - хорошее имя. Редкое.
- Пусть будет Ялкой, - согласилась с ним сестра.
А вторая девушка, которая сидела на кровати, измождённая и бледная, но при этом
не печальная, а наоборот - безмерно счастливая, только кивнула и продолжала
качать колыбель. Казалось, что тихое счастье наполняет этот дом, внезапное,
нежданное и от того ещё более дорогое. Теперь Ялку уже выслушали внимательно,
ответили на все вопросы и немного посмеялись над её растерянностью. Всё
объяснялось просто. Вчерашним днём Мадлена разрешилась родами, но роды были
первыми, рожала молодая женщина так тяжело, что все подумали - умрёт. Да и
наверно, впрямь бы умерла, кабы не знахарь, что пришёл, помог принять, да
выходил и мамку и ребёнка. Что? Да, был здесь знахарь со своими травами. Да,
рыжий. Да, со шрамом на виске, не помним, на каком. Был, но ушёл. Сегодня утром,
как только убедился, что с ребёнком всё в порядке. Нет, он сам пришёл, не звал
его никто. Куда ушёл? Не знаем, куда ушёл. Сперва хотели в честь него
новорожденного назвать, да он им не назвался, усмехнулся только: девка, говорит,
у вас родится, и не с моим корявым прозвищем ей век коротать. И прав ведь
оказался - вон она лежит, качается, красавица... А напоследок, уходя, сказал, что
если кто до вечера в ворота постучится - женщина какая незнакомая, то имя у неё
спросите, и девочку потом так назовите.
Так и сделали.
Ялка кусала губы и была готова от досады разреветься - опоздала! - но нелепо
было плакать в этом доме, куда вместо ожидаемой смерти пришла новая жизнь. Скоро
Ялка успокоилась, да и поздно было бежать и догонять. Куда? Кого? Зачем?
Так она и сидела, запивая слезы кипячёным молоком и слушая рассказы про здешнее
житьё-бытьё. Хозяева ей постелили лучшую постель, она заночевала на этой
гостеприимной ферме под старыми вязами, а потом, уступая настойчивым просьбам
хозяев, задержалась ещё на два дня - на крестины ребёнка. Связала для
новорожденной пару чепчиков и тёплых башмачков, пожелала ей вырасти хорошей
девочкой, найти богатого жениха и прожить двести лет, и отправилась дальше.
За эти две недели она многое успела повидать и многое услышать. По осени дороги
опустели, но не очень. Тут и там скрипели поздние возы. Месили грязь паломники.
Гуськом, держась за впереди идущего, брели во тьму слепцы. Звеня бубенчиком и
прикрывая лица медленно тащились прокажённые. То и дело попадались небольшие
отряды солдат; девушка пряталась от них. Она шла мимо бедных деревень, где не
было даже заборов, а единственная целая крыша была на церкви. Шла мимо деревень
богатых, где тучные стада свиней блаженно хрюкали под поредевшим пологом дубрав,
трещали желудями, даже не догадываясь, что с приходом холодов почти все они
лягут под нож мясника. Шла вдоль каналов, где последние баржи спешили к морю,
чтоб успеть до ледостава. Шла мимо сжатых яровых и зеленеющих озимых, мимо
грушевых садов, где в траве ещё попадались подгнившие и сморщенные паданцы,
чёрные и твёрдые как камни, сбивала палкой грецкие орехи с макушек высоченных
старых ореховых деревьев,, куда побоялись забраться мальчишки. Два раза
повстречав монахов, просила у святых отцов благословения и получала его. Дважды
же её дорога пересеклась с чьими-то похоронами. Теперь навстречу ей катила
свадьба. Запоздалая, урвавшая хороший день и потому - весёлая донельзя.
Возок с коляскою приблизились, притормозили возле девушки. Остановились.
Невеста была темноволоса, миловидна, с синими глазами и большим ртом, который
правда совсем её не портил, тем более что зубы у девчонки были - загляденье, и
она охотно и много улыбалась. Ялка испытала лёгкий укол зависти: зубы были её
больным местом, больным во всех смыслах. Жених же на её взгляд был сущим
деревенским валенком - кудрявый, коренастый, лопоухий, как горшок, и конопатый.
Но вместе оба выглядели славно и смотрели весело. Наверное, и вправду говорят в
народе, будто любят не за красоту...
Кто-то из гостей и пара музыкантов соскочили к Ялке: "Эй, девка, к нам иди -
гуляем однова!", со смехом закружили в танце, нацедили ей вина в подставленную
кружку - выпить за здоровье молодых. Обычай нарушать не стоило, и Ялка выпила.
Даже сплясала, кажется, немного с тем, кто потрезвей. Ещё через минуту поезд
тронулся, и лишь цыганская кибитка не спешила в путь. Одна цыганка - ещё
девушка, черноволосая, задорная и плутоватая вдруг спрыгнула до Ялки, зазвенела
монистами, взвихрила юбками пыль, ухватила за руку: "А дай, погадаю, всю правду
скажу и врать не стану, где живёшь, куда пойдёшь, где милого найдёшь! А ждёт
тебя, милая, ждёт тебя, красавица..."
Глянула ей на ладонь - и осеклась, как подавилась.
Даже на кибитке замолчали.
- Так где мне его искать? - спросила Ялка. Хмель гулял в голове, ей хотелось
смеяться. - А?
- Нигде! - вдруг выпалила та и отпустила её руку. Развернулась, прыгнула, как
кошка - только пятки голые сверкнули, и укрылась на возу среди своих. Возница -
бородач в жилетке цвета выцветшей листвы - посмотрел на Ялку как-то странно,
пожевал губами, тронул вожжи, и кибитка покатила дальше в настороженном молчании
и грохоте колёс, оставив Ялку на дороге вновь одну в смятении и растерянности. И
лишь когда она отъехала шагов на пятьдесят, вновь заиграла музыка - сначала
робко, только скрипка застонала, а потом грянули и остальные бубны-барабаны.
А Ялка всё стояла и смотрела ей вслед, и по щекам её текли слезы. Свадьба... Она
ненавидела свадьбы.
Фридрих не сопротивлялся, когда его подталкивали по направленью к дому, просто
ноги не хотели двигаться. Тот человек, которого ударил Шнырь, был ещё жив.
Четыре мужика подняли тяжёлое податливое тело, потащили в дом. Кровь на
малиновом кунтуше не была видна, только вода и грязь, но лужицы на всём пути к
трактиру замутило красным. Кто-то побежал нарвать бинтов, две бабы кинулись к
колодцу за водой. Фриц тупо глядел перед собой, на кровь, на тело на чужих
руках. Горох с лепёшками подпрыгнули в желудке, Фриц изогнулся пополам, и его
вывернуло прямо на крыльце. При виде этого хозяин совсем озверел и наградил его
таким тычком, что мальчишка буквально влетел в трактир и растянулся на полу. Там
его вырвало ещё раз. Что-то мерзкое, сосущее ворочалось в желудке, сдавливало
грудь и мешало дышать. Фриц разревелся, размазывая грязь и слезы по щекам.
Раненого меж тем уложили на скамью, стянули с него верхнюю одежду и захлопотали,
споря, рвать или не рвать на тряпки простыню.
Мальчишку заперли в чулане.
В глухом закутке под лестницей было пыльно и темно. Фриц опустился прямо на пол,
мокрый и замёрзший, долго хлюпал носом, изредка прислушиваясь к беготне за
стенкой. Потом стал колотиться в двери и кричать. Какой-то голос из корчмы
пообещал, что сам его пристукнет, если тот ещё раз запищит, велел ему сидеть
тихо, и Фриц умолк, оставшись наедине с темнотой и странной тяжестью в груди,
которая давила как бы изнутри. Мальчишке сделалось совсем не по себе. Он мог
представить, как ударит человека, смог однажды даже броситься с ножом на
стражников и монахов, закрывавших путь к свободе, но никогда не видел сам, как
убивают людей - кроваво, грязно, подло.
Ни за что.
В щели меж досками тянуло сквозняком, промокший Фриц стал замерзать. Темнота
смыкалась и душила - Фриц на самом деле начал задыхаться, судорожно шаря по
сторонам и обрушивая на себя мешки, корзины с луком и какое-то тряпьё. Ему вдруг
на мгновение представилось, что он здесь похоронен заживо. Он забился, словно
птица в ловушке, и замер, как парализованный, когда вдруг понял, что сдавило ему
грудь, и мерзко, холодно теперь ворочалось внутри. То было чувство, которого он
раньше почему-то никогда не испытывал.
Это был страх.
Настоящий.
- Отходит, - еле слышно донеслось вдруг до него из-за стены. Фриц вздрогнул и
перекрестился. Сказали это тихо, но в корчме все услышали и сразу же примолкли.
- Царство ему небесное... Как звать-то хоть его?
- Да кто ж знает; я никогда его не видел здесь.
- И я.
- И я.
Опять молчание.
- Он что же, без прислуги?
- Выходит так, что без прислуги. Посмотри в его мешках.
- Надыть бы за священником сгонять. А?
- Надо бы, конечно... А, поздно...
Уличная дверь вдруг хлопнула, и в Трёх Ступеньках воцарилась тишина. Никто не
кашлянул, не двинулся, лишь дождь шуршал по крыше. Даже Фриц перестал
всхлипывать и с недоумением прислушался.
- Грейте воду, - вдруг распорядился кто-то хриплым, простуженным голосом с
акцентом горца с юга. - Быстро. И погасите трубки, здесь и так нечем дышать!
Откройте окно.
- Дык ведь... не открывается, - сказал хозяин. - На зиму забили.
- Тогда - дверь, - невозмутимо заявил пришелец. Что-то мокрое упало на пол.
Зашуршало. Кто-то сдвинул стол. Протрезвевшие гуртовщики зашептались, кто-то
ахнул. Томительные полчаса прошли в глухой тиши, потом вдруг что-то крикнули,
протяжными и незнакомыми, какими-то горящими словами, и вдруг раздался чей-то
стон, переходящий в хриплый кашель. Толпа в корчме встревожено и приглушённо
загудела, будто пчёлы в зимнем улье. Зашаркали подошвы, словно люди расступались
перед кем-то и смыкались снова за его спиной.
- В тепло его, - распорядился хриплый голос, - и поить горячим, с мёдом и
шиповником.
- Он выживет? Выживет? А?
- Что? - устало отозвался тот. - А. Да. Жить будет.
- Ох, - с облегчением сказал трактирщик. В его дрожащем голосе каким-то странным
образом смешались облегчение и страх. - Ох. Ну вы меня прямо таки спасли. А то
не дай бог, взаправду бы скончался, так с разбирательством бы господин профос
трактир бы на неделю опечатал... Э-ээ... Вот только как нам насчёт платы...
- Не надо, - отозвался усталый голос. - Обойдёмся так.
Знахарь помолчал. Фриц вдруг почувствовал колючий бег мурашек на спине,
вздрогнул, сжался и почему-то зажмурился.
- Кто там у вас? - спросили вдруг за дверью.
- Где? Там? - в голосе трактирщика скользнули нотки изумления. - Там э-ээ...
Мальчишка там. Пырнул его ножом - вот энтим самым, стал быть, ножом, поганец,
вот мы там его, значит, сразу и споймали. Ну, мы его и посадили, значит, под
замок. Завтра донесенье сделаем и в город его свезём, а там с ним разберутся.
Разберутся, значит, ага...
- Это был не он.
- Чего - не он? - не понял тот. В трактире ошарашено молчали.
- Ножом - не он. Другой был кто-то.
- Эхва! Ну, это вы хватили, господин хороший. Ведь вас тут не было, почём вам
знать?
- Мне ли не знать, - хмыкнул тот. - Я же знахарь, уважаемый. Смотрите сами: это
же стилет, почти иголка, а рана резаная, как от плоского ножа. И - посмотрите,
где. Для мальчишки это слишком высоко. Ну? видите?
- Могёт, и так, - с сомнением пробормотал трактирщик. Сердце Фрица колотилось и
грозило прошибить грудную клетку. - Могёт, и так, я в этом ведь не разбираюсь.
Могёт быть, это тот второй, что с ним был. Так что ж нам, отпустить его теперь
прикажете, что ли?
- Ничего не прикажу. Я не вельможа, чтобы приказывать. Очнётся раненый,
расспросите его, решите сами. А мне пора.
- Ну что ж... Спасибо вам.
- Сочтёмся. Смотрите впредь получше за своими постояльцами, а то - вон у вас
вышибала какую ряху наел, а толку никакого... Бывайте, господин Филипп.
- И вы бывайте, господин Лис.
Дверь за ним захлопнулась, и все в корчме вздохнули с облегчением.
Фрица же, наоборот, - как подбросило: "Лис!"
Трактирщик назвал его - Лис!
Он вскочил и с бешеным отчаянием заколотился в дверь.
- Откройте! Откройте! Открой-те-е-е!!!
В какой-то день однажды Ялка поняла, что лето кончилось. Был дождь, обычный
моросящий дождь, когда внезапно тучи разошлись и вниз ударило пронзительным
лучом холодного, уже не греющего солнца. Ударило и расплескалось на цвета,
повисло коромыслом.
Радуга.
Последняя.
Осенняя.
Девчонка замедлила шаг, потом совсем остановилась, глядя в небо, снова синее,
как летом. Замерла.
"Радуга-дуга, не давай дождя, давай солнышка, колоколнышка..."
Не даст.
Не даст больше солнышка: кончилось, остался только дождь. Зато много. Бери,
ходок, бери, хватай горстями, дурачина, суй за пазуху, а то и этого не будет...
И после этого солнечных дней больше не было.
Ноябрь уходил, и осень плакала от боли и потерь, зализывая раны стынущим дождём,
теряла золотой наряд и постепенно становилась грязной, неопрятной, словно
странница или бродяжка после долгого пути. Дороги застывали и оттаивали вновь,
мощёные ли камнем, бревнами, грунтовые - теперь они все были одинаково грязны.
Дождь лил все чаще и всё дольше с каждым разом, иногда шёл снег, а если и
выглядывало солнце, то уже не грело. Лес стал чёрным и унылым - сплетенье голых
веток берёз и осин, тонкие сосны и ели, которые, казалось, стали поздней осенью
ещё мрачней и зеленей. Холодный ветер стряхивал с их веток капли, даже если не
было дождя. Взъерошенные жёлтые громадные синицы суетливо перепархивали с дерева
на дерево, и с каждым их скачком слетал на землю ещё один листок. Из всех лесов
одни дубравы опадали чинно и торжественно, в их храмовой тиши стоял туман, в
котором, как колонны, проступали их столетние стволы, а их овальные, с волной по
краю листья ложились под ноги, задумчиво шурша. Все прочие деревья облетали
мокро, грязно и ужасно торопливо. Набрать дров стало подлинной проблемой, а из
грибов остались только мухоморы - их красные и крапчатые шляпки, словно огоньки,
горели тут и там в пожухлых комковатых мхах. Ялка не любила эту пору, когда
осень уже кончилась, а зима ещё не наступила. Дорога, лес, каналы, мостики,
стерня в окрестных польдерах[10 - Польдеры (польдерсы) - осушенные заболоченные
земли, отгороженные плотинами и дамбами], чернеющие крылья мельниц - всё слилось
и растеряло краски, как будто было соткано из серых шерстяных клубков её души.
Вдобавок ко всему, один башмак дал трещину, Ялка простудилась и всё время
кашляла и оглушительно чихала; пришлось даже пустить на носовой платок одну
оборку с нижней юбки, чтобы не сморкаться в рукава. Теперь девчонка просто шла,
точней сказать - брела от дома к дому, от села к селу, от постоялого двора до
постоялого двора, и путь ей стал казаться бесконечным и бессмысленным. Лис
ускользал. Лис был нигде. Точнее - Лиса не было нигде. Порой у Ялки возникало
чувство, что он нарочно избегает встречи с ней, хотя, конечно, это был не более,
чем домысел.
Трактир у старого канала был двадцатый или девятнадцатый - Ялка сбилась со счёту
ещё на первом десятке. В два этажа, какой-то странной формы, словно бы три
кубика один другого меньше сунули друг в друга и втоптали в землю; вместо
вывески на нём прибиты были серп и молоток, сколоченные вместе в странноватую
эмблему, в которой как бы слились крест и полумесяц. Если бы Ялка хоть немного
знала "азбуку бродяг", издалека она бы опознала их как приглашение остановиться,
что бродяги здесь с охотой и проделывали. Две лошади на конюшне и небольшая
баржа, ошвартованная у прогнившего причала, служили явным тому подтверждением.
Вновь ночевать в лесу ей не хотелось, и Ялка медленно пошла к деревне.
Постепенно стали попадаться люди. Два крестьянина что-то несли в мешках.
Дородная женщина тащила на закорках маленькую девочку, укутанную в тряпки, из
которых торчала лишь её насупленная сердитая мордочка. Какой-то парень стоял,
привалившись задницей к забору, грыз морковь и косил на неё одним глазом - на
втором его глазу сидел ячмень. Косматая и тоже бельмастая собака задержалась на
секунду, повернула голову, посмотрела на девушку здоровым глазом и преспокойно
затрусила дальше. Ялке сделалось слегка не по себе. Пятеро ребятишек видимо
затеяли играться в прятки и теперь рассчитывались, вставши в круг. Проходя мимо
них, Ялка замедлила шаг, уловив краем уха незнакомые слова считалки:
Летела кукушка, да мимо гнезда,
Летела кукушка, не зная, куда.
Перо из хвоста обронила в пути,
А кто подобрал его, тот выходи!
Почти тотчас же ребятишки разбежались, а один остался, отвернулся к дереву и
начал вслух считать, для верности загибая пальцы. Ялка хмыкнула и двинулась
дальше.
Деревня оказалась больше, чем выглядела издали. Дома, когда-то бывшие вполне
добротными, теперь казались брошенными, и только свет в их окнах говорил о том,
что здесь живут. Два или три более-менее прилично выглядевших дома, как она
узнала после, заселяли староста, священник и хозяин кабака. Но что по-настоящему
удивило Ялку, так это то, что на улицах деревушки стояли фонари, правда
перекошенные и не горе
...Закладка в соц.сетях
