Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...ыхватив из темноты его лицо и руки. Теперь ей стало
видно, что в руках его - клубок. Неаккуратный, весь какой-то перекошенный,
намотанный мужскими неумелыми руками. Лицо стоящего под деревом было задумчиво,
без тени улыбки. Глаза смотрели прямо и серьёзно. Ялка вспомнила, что у неё в
рюкзаке тоже должен быть клубок, последний из оставшихся. Должен быть... но
почему-то она не наткнулась на него, когда искала кремень и огниво.
- Так значит, это ты вернула парня, - внезапно хриплым голосом сказало
"привидение". Ялка вздрогнула и торопливо заморгала. Слезы застилали ей глаза и
мешали рассмотреть его как следует. Но этот голос...
- Ну что, ты так и будешь здесь сидеть? Ялка еле разлепила губы, ставшие
холодными и непослушными.
- Ты Лис, да?
Собственные слова прозвучали тихо и бесцветно. Человек под деревом кивнул:
- Так меня называют.
Сердце её замерло, потом пустилось вскачь. Обида вызрела и лопнула нарывом. Всё,
что девушка хотела травнику сказать, куда-то кануло, пропало. Остались только
боль и страх.
- Дурак! - она швырнула в него снятым башмаком - первым, что ей подвернулось под
руку. Промазала; травнику даже не пришлось уклоняться. - Дурак! Дурак!!! Где ты
был?! Я же тебя искала! Тебя! Все эти месяцы я так тебя искала, все! Что тебе
стоило прийти?! Ну что тебе стоило?! А ты... Ты...
Она замешкалась, наморщилась, чихнула, дёрнулась, как от удара, и внезапно
зарыдала в голос, вытирая нос ладонью и размазывая слезы по щекам. Повалилась на
бок. Спрятала лицо и потому не видела, как несколько мгновений травник молча и
серьёзно на неё смотрел, потом шагнул вперёд, присел и положил клубок на землю
рядом с ней, и протянул ей руку.
- Вставай, - мягко сказал он. - Вставай, Кукушка. Пойдём.
В хлеву у дома на окраине села высокий белокурый парень медленно пришёл в себя.
С минуту он просто лежал неподвижно, моргая в темноте и силясь вспомнить и
сообразить, что с ним произошло, попытался сесть, поморщился от боли, сунул
ладонь под рубаху. Нащупал плотную тугую перевязку, а под нею - рану от ножа.
Вытащил руку и растёр на пальцах засохшую, запёкшуюся кровь. Втянул со свистом
воздух и скривился.
- Сука... - пробормотал он. - Ну, сука...
НИКОМУ
Я знаю, о чем говорит гранит,
О чем толкует топот копыт,
Как олово лить, как молоко кипятить,
Я знаю, - во мне снова слово горит.
Я знаю, как выглядит звук,
Что делают с миром движения рук,
Кто кому враг и кто кому друг,
Куда выстрелит согнутый лук,
Поиграй на его струне-
Узнай что-нибудь обо мне!
Я могу появиться, я могу скрыться,
Я могу всё, что может присниться,
Я меняю голоса, я меняю лица,
Но кто меня знает, что я за птица?[11 - О. Арефьева. Магия чисел /
Бататакумба, 1996]
О. Арефьева
Кусты ежевики и жимолости с треском расступились и качнули голыми ветвями,
выпуская на поляну двух людей и взмыленную лошадь. Замерли опять. Тот человек,
что был пониже ростом, стащил с головы потрёпанную чёрную шляпу фламандского
лоцмана, утёр ею пот и истово перекрестился. Огляделся по сторонам, плюнул в
сердцах так же истово, как только что крестился, пристроил шляпу обратно на
затылок и так застыл, с подозрением водя носом туда-сюда, как будто бы
принюхивался. Он выглядел, как выглядят обычно неотёсанные местные крестьяне из
лесовиков, но на охотника не походил, скорее, смахивал на дровосека или
углежога, был плохо стрижен и основательно небрит, как будто был в пути дней
пять, а может быть, неделю. На его кафтане, на штанах и даже на потёртом войлоке
дырявой шляпы там и сям во множестве торчали ломкие трухлявые осенние репьи.
Второй человек стоял молча, не произнося ни слова, и только машинально
успокаивал ладонью лошадь. Та вздрагивала и испуганно косила глазом на кусты.
Вид у неё был такой, словно бы она не пробиралась только что по лесу, а долго
удирала от погони бешеным галопом. Хвост и гриву лошади тоже в изобилии украсили
репьи, она переступала с ноги на ногу, роняла клочья пены с трясущихся губ и
нервозно грызла удила. Пообочь от седла примостились две туго набитые
чересседельные сумки и стальной кавалерийский арбалет на две стрелы.
Хозяин лошади - подтянутый высокий горбоносый мужчина лет под сорок, с волосами,
связанными на затылке в "конский хвост" и старым шрамом на глазу, пожалуй, был
единственным из этой троицы, кто выглядел спокойным. Он был в штанах, в зелёной
куртке, без плаща, в высоких сапогах для верховой езды. Его глухой нагрудник
толстой кожи вполне мог послужить в бою подобием кирасы, тем паче, что у пояса
длинноволосого висел прямой недлинный меч в потёртых ножнах с бронзовой
накладкой. Временами человек задумчиво кивал каким-то своим мыслям, а порой и
вовсе улыбался, словно всё шло так, как и предполагалось. Сторонний наблюдатель,
глядя на него, в жизни бы не заподозрил, что два путника и лошадь влипли в
неприятности. Но крестьянин в шляпе и в репьях не смотрел в его сторону и потому
стоял, насупившись, и с хрустом скрёб ладонью подбородок.
- Тьфу, зараза! Что за незадача! - наконец воскликнул он, ударил шляпой оземь,
витиевато выругался, подобрал её, расправил и надел опять. - Третий раз сюда
сворачиваем, чтоб его...
- Третий раз? - строгим голосом переспросил его верховой. - Уверен? Ты же
говорил, что знаешь здешние места.
- А то! - тот снова сплюнул и перекрестился. - Конечно, знаю, как не знать! А
только точно говорю: по кругу ходим. Да нешто вы сами-то полянку не узнали,
господин хороший? Вон наши, стало быть, следы, а вон кострище, господин хороший,
камнем выложено, на другой-то стороне. Ага. Вы не смотрите, что снег-то выпал.
Снег, он тоже на земле лежит... Эхма, видно и взаправду нас какая-то поганка
кругом водит, может, ведьма, а может, и ведьмак.
Длинноволосый ничего на это не сказал, стянул перчатку, вытер мокрое лицо.
Спешился, прошёл к кострищу, попинал его ногой. Из-под недавно выпавшего снега
зачернели старые головни. Он присел, поворошил их и задумчиво огляделся по
сторонам.
- Надо дров набрать, - сказал он. - Смеркается уже, не стоит уходить, раз уж
опять сюда пришли. Эй, - обернулся он, - чего там встал? Иди сюда. Сходи за
хворостом, а я покамест лошадь распрягу.
Внезапно и как будто сразу отовсюду потянуло ветерком, в вершинах сосен
зашумело, с них, как перхоть с головы, посыпался снежок. Крестьянин вздрогнул,
огляделся быстро и как будто даже воровато и втянул голову в плечи.
- Воля ваша, господин хороший, - неуверенно проговорил он, - а тока я здесь на
ночь боле не останусь. Хватит, натерпелся страху в те разы. Домой пойду. уж не
серчайте. Не могу.
Длинноволосый оглянулся на него и смерил взглядом, от которого крестьянин сжался
ещё больше, хотя казалось, что это уже невозможно.
- Ты что же, - медленно сказал он, - хочешь меня бросить? Ты же плату взял.
Крестьянин снова зыркнул по обеим сторонам, стянул и нервно скомкал шляпу и
принялся обрывать с неё репьи. Пожал плечами.
- Да деньги, оно, конечно, вещь хорошая, - неохотно согласился он, не поднимая
глаз. - А тока я не слышал, чтоб на том свете они хоть кому-то пригождались.
Если вам охота ночевать - ночуйте, а меня не невольте. Я человек маленький -
сказал, что провожу до места, значит, провожу. А тока сами знаете небось, и люди
вам наверное говорили, мол, худые они, места-то здешние, недобрые места. Сами
вспомните, как провожатого себе искали, как все отказались, а я вызвался,
потому, как жёнка у меня под осень делается хворая, и семеро по лавкам, а вы
денег посулили и не обманули. Другой бы на моём-то месте бросил бы вас тут, да и
слинял тишком, ведь сами знаете небось, как оно бывает. А я всё честно говорю,
да и до места вас почти довёл. А ежели не получилось, что совсем до места,
извиняйте: не моя вина.
Он снова огляделся, тяжело вздохнул и полез за кошелём.
- Давно здесь не ходил, - задумчиво сказал он, зубами дёргая завязки кошелька. -
Лет десять, почитай, а то и все пятнадцать. Дед мой на рудник порою хаживал - в
забоях старых шарить, не старый был ещё, меня с собою брал. Отца солдаты
порубили, дед работать уж не мог, а я тогда и вовсе был мальцом. Тем и
пробавлялись. Где старую кирку отыщешь, где лопату, где-то - каганец. Порой
найдёшь рудничных, тех, которые не вылезли, так и деньгами разживёшься, или чем
другим. Ага. А руднику тому уже и в те времена в годах счёту не было, одни
столетья. Уже тогда было не по себе, а нынче так и вовсе... Вот...
Длинноволосый, казалось, слушал с интересом.
- А что здесь добывали? - вдруг спросил он.
- Олово. Хотя, людишки говорили, будто серебро водилось тоже. Может, байки,
может, правда, тока мне не попадалось, а дед молчал. Ага. - Завязки наконец-то
поддались. - Ну, значит, что я говорю-то, господин хороший: обещался я вас
довести до рудника, да не довёл, такая вот подначка вышла. По честному выходит -
деньги полагается назад. Но тока я так думаю, что без меня бы вы и сюда-то не
добрались, а стало быть, кое-что с вас всё же причитается. Так что я вам
половину возверну, а половину, стало быть, себе оставлю. Как вы на это смотрите,
а? Так по честному будет, а, господин хороший?
Тот рассеянно махнул рукой.
- Не надо. Забирай всё. Так где, ты говоришь, этот рудник?
- А? Ну, как знаете, - тот торопливо спрятал кошелёк и одёрнул на себе кафтан. -
А к руднику туда, - он показал рукой, - вон, вдоль заросшей тропки. Но тока вы к
ему не выйдете, потому как водит кто-то нас. Помяните моё слово, ежели всерьёз
остаться думаете, - ночка выдастся ещё похуже тех. Ага. Вы на ночь лучше круг
поставьте, да молитву прочитайте раза три, да меч держите наготове. Как оно
говорится-то: на бога надейся, да и сам не плошай. А лучше было б вам со мной
уйти. Ага.
- Хорош болтать, - отмахнулся тот. - Ступай, а то стемнеет.
- Ну что ж... - заколебался проводник. - Тады бывайте, господин хороший.
Крестьянин потоптался для приличия, прищурясь посмотрел на небо, помог
длинноволосому разжечь костёр и расседлать коня, и с явным облегченьем удалился
прочь.
Треск осеннего валежника замолк. Длинноволосый остался один.
Темнело. Края поляны расплывались. Казалось, что деревья подступили ближе. Пламя
маленького костерка успокоительно потрескивало. Ветер стих, и помаленьку стал
крепчать мороз. Зима показывала зубы, пускай пока ещё молочные, но от того не
менее острые. Круг света от костра дрожал и трепетал, еловый лапник прыскал
искрами, дымил и нагонял слезу. Длинноволосый у костра сидел спокойно, чего
нельзя было сказать о лошади - та фыркала, косилась на окрестные кусты и даже не
притронулась к овсу, насыпанному в торбу. Стреноживать её не стали, но поводья
были коротко привязаны к поваленной сосне. Сам человек закусывал холодным мясом,
подкидывал дрова в огонь и время от времени шевелил головни остриём меча.
Арбалет он тоже предпочёл держать поблизости, заряженный, но почему-то не
взведённый. Было тихо. Очень тихо.
Слишком тихо.
Морок пришёл внезапно. Человек у костра ещё не успел ничего заметить, а лошадь
вскинулась, заржала и попыталась взвиться на дыбы, едва не разорвав себе
поводьями губу. Длинноволосый приподнялся на колено и сноровисто повёл мечом.
Вгляделся в темноту, прищурился. На сей раз не было ни белых простынь, ни пауков
размером с кошку, ни громового свиста по верхам, ни огненных волков, глазами
отводящих стрелы, ни прочей живности. Одни лишь звуки и движенья. Однако же и их
хватало. Сушняк похрустывал под чьими-то шагами, скрип деревьев раздавался тут и
там, а чьё-то лёгкое свистящее дыхание то и дело возникало за спиной. Стукали
камни. Два раза кто-то попытался утянуть мешки, и оба раза человек успевал их
перехватить, два раза ткнув мечом во тьму. Один раз кто-то ойкнул. Захихикали.
Шаги коротких мягких лапок прозвучали где-то справа, коротко стрельнул костёр.
Опять забилась лошадь, которую, похоже, чем-то укололи - снег окрасился
кровавым. Человек запустил руку под рубаху, что-то зажал в кулаке и вполголоса
забормотал слова молитвы. По тону голоса - спокойному и ровному - чувствовалось,
что просто так его не запугать.
А просто запугивать, как вскоре оказалось, его никто не собирался.
Молитва не смогла помочь, а если помогла, то очень мало. Вскоре шорохи и скрипы
стихли, но им на смену из глубины лесной чащобы донёсся совершенно новый звук,
от которого вставали дыбом волосы. То были гулкие удары, словно кто-то большой,
да что там большой - огромный! - шёл по направлению к костру, попутно стряхивая
снег с вершинок сосен. Всё ближе вздрагивали деревья, всё сильнее сотрясалась
земля. Длинноволосый подобрался, взял в другую руку арбалет и поднял меч повыше.
- Однако как же вы мне надоели, проклятые невидимки, - процедил сквозь зубы он.
- Ну, давайте, подходите! Ну!
Никто, однакоже, не подошёл, но топот смолк. Человек немного успокоился.
- Проклятие... - трясущейся рукой он вытер потный лоб. - Нет, так нельзя, так дело
не пойдёт... Теряю контроль. Чуть не сорвался...
Он опустился на корточки, подбросил дров и начал раздувать костёр. Однако через
минуту вновь почувствовал неладное: чем сильнее разгорался костёр, тем темнее
становилось вокруг. Языки пламени достигали локтя в высоту, длинноволосый чуть
два раза не обжёг лицо, но освещал костёр преимущественно сам себя и больше
ничего. Темнота давила, окутывала со всех сторон, душила словно одеяло. Человек
отпрянул, задыхаясь, вновь нашарил на груди свой талисман. Огляделся. Темнота с
неохотой разжимала хватку, отступала, и путник вдруг запоздало понял, что в
панике сжёг почти все припасённые дрова. Осталась от силы одна вязанка. Этого
должно было хватить часа на два, на три. Потом костёр был должен неминуемо
погаснуть. Длинноволосый выругался, покачал головой: его таки сумели провести,
притом дважды. Он торопливо выкатил мечом два разгоравшихся полена, притоптал
огонь. Остальное спасать было уже поздно. Пригоршнями подбрасывая снег, чтобы
костёр горел как можно медленней, он просидел примерно с час, после чего начал
клевать носом и вскоре незаметно для себя уснул.
Очнулся он, когда огонь уже погас. Холод пробрался во все члены, ноги не
сгибались. Ругаясь, человек полез в карман, нашарил там огниво и непослушными
пальцами долго высекал огонь. Наконец костёр обратно разгорелся. Человек два
раза приложился к фляжке, заткнул её пробкой и поискал мешок.
Мешки исчезли вместе с арбалетом.
Некоторое время человек стоял в оцепенении, соображая, что же ему делать теперь.
Голова была непривычно тяжёлая и гулкая. "Выпил! Выпил!" - пискнули у человека
за спиной и снова захихикали. Длинноволосый вздрогнул, снова чертыхнулся,
перехватил под мышку меч (по крайней мере, хоть его стащить не успели, подумал
он), торопливо сунул пальцы в рот и опорожнил желудок. Голова всё равно
кружилась пуще прежнего. Он в изнеможении опустился на бревно.
- Гады, - прошептал он. Облизал сухие губы. - Гады... Где вы, дьявол бы вас всех
побрал?..
Опять хихикнули, на сей раз уже ближе. Щелкнул стопор арбалета, хлопнула тетива,
и стрела ударила в дерево прямо над головой длинноволосого, заставив того
вздрогнуть. Он выругался, подобрался, поднял меч и замер, изготовившись к атаке.
- А ну, всем тихо! - вдруг послышалось откуда-то с опушки леса. - Цыц, кому
сказал! Пошли все вон! Вон, а не то - в ставок скидаю!
Мгновенно наступила тишина, и даже лошадь успокоилась. Потрескивали угли в
костерке. Длинноволосый поднял голову, вгляделся в тёмный силуэт на краю поляны.
Человек меж тем приблизился, вступил в круг света и присел. Отблески костра
заплясали на его скуластом лице.
- Здравствуй, Золтан, - сказал он. Длинноволосый кивнул и снова облизал
пересохшие губы.
- Привет тебе, Жуга.
Скуластый не ответил, и воцарилось молчание. Длинноволосый, однако, не выдержал
первый.
- Ну? - спросил угрюмо он. - Чего молчишь?
- Давно меня не называли этим именем, - признался тот, как будто с неохотой.
- Да уж, я думаю... Долго же ты заставил меня ждать.
- Если бы я знал, что это ты, пришёл бы раньше, - усмехнулся травник. - Силён
ты, бродяга... Да и я хорош, признаться: мог бы догадаться сразу - ни один бы
деревенский столько времени не выдержал. Давно сидишь?
- Третью ночь. У меня и амулет твой с собой, - длинноволосый снова облизал сухие
губы и приподнял медальон на цепочке. - Ещё Гертрудин, помнишь? Видишь, ну?
Казалось, что он всё ещё не успокоился и сейчас стремился убедиться в чём-то,
что-то доказать себе и собеседнику. Травник долго всматривался в каплю
полированного серебра. Молчал. В глазах посверкивали отблески огня.
- Да, - кивнул он наконец. Прошёлся пятернёй по волосам, отвёл глаза: - Я про
него почти забыл. Да только ведь ты...
- Что?
- Ничего.
Травник поднял валявшуюся рядом фляжку, выдернул пробку и подвигал горлышком под
носом, оскалившись, и быстро, по-звериному вдыхая-выдыхая воздух. Сморщился и
вылил содержимое на снег, а фляжку зашвырнул в огонь.
- Совсем распоясались, - проворчал он. - Скажу им завтра, чтобы больше так не
баловали. Надо же, чего удумали! Когда это они тебе всё это подмешали? Ты что,
заснул тут, что ли?
Тот заёрзал.
- Было дело.
- Сумасшедший...
- Что там?
- А, не обращай внимания, - отмахнулся травник. - Лурман, может быть, мак,
паслён и прочая бурда. Ничего особо страшного. Пройдёт. Ты как?
- Терпимо.
Травник пододвинулся поближе и подбросил дров в костёр. Пошарил в сумке, вытащил
какую-то бутыль и протянул сидящему.
- На вот. Глотни-ка лучше этого.
В бутылке оказался шнапс - какая-то настойка: перец, мята, чёрная смородина.
Золтан отхлебнул и покатал на языке, глотнул и крякнул одобрительно. Приложился
ещё пару раз, после чего Жуга бутылку отобрал.
- Хватит, - рассудительно сказал он. - Хватит. После посидим. Идти сможешь?
- Смогу.
- Ну что ж... тогда пошли. Дров у тебя, я вижу, так и так до рассвета не хватит.
- Да уж, этот точно, - Золтан встал и с подозреньем огляделся. - А... эти не
придут?
- Нет, - сказал Жуга и усмехнулся. - Если я сказал, то не придут.
Был сон.
В нём выли тёмный сеет и ослепительная тьма, шары, сверкавшие, как грозовой
разряд, с которых, как с клубка, разматывались радужные нити. В нём были волны
зелени, багрянца, синева. Они как будто набегали на невидимые берега, плели
кисейные полотнища из света, похожие на кружевные занавески, расплёскивались,
разрывались под рукой и оседали на лице как паутина; их узор менялся на глазах.
И голоса, голоса... Холодные, безликие, они шептали что-то непрерывно на
незнакомых языках, а иногда и во-все бессловесно - свистели, стрекотали и
дышали, словно пели - долгими глубокими задумчивыми песнями...
Сон этот был. На самом деле - был.
На этот раз Ялка была в этом уверена.
Власть темноты сменилась полумраком. Потрескивало пламя в очаге, оранжевые
отблески огня плясали на стенах. За окном - кривым и маленьким, застеклённым
донышками от бутылок, царила темнота. Кровать была узкая, но длинная, с простым
соломенным тюфяком. Одна подушка была набита тряпками, другая - лавандой.
Вставать Ялке не хотелось, и девушка просто лежала, наслаждаясь уже забытым
ощущением блаженного тепла жилого дома. Она подумала, перевернулась на бок и
опять сомкнула веки.
Первый раз под крышей дома травника она проснулась (а верней сказать - пришла в
себя) дня три тому назад. Дня три, а может быть, четыре - точно Ялка не могла
определить. Дом был широкий, неопрятный, с низким потолком и сложенный из
плитняка. Всё в нём казалось Ялке странным и несообразным. Так, к примеру, дверь
в нём запиралась только изнутри. Он был длинным, но при этом узким, как гроб, с
низким потолком и двумя очагами в разных концах. Лет ему было, наверное, двести,
и только дверь была новёхонькая - сосновые звонкие жёлтые доски с застывшими на
них потёками живицы. Ялка всего раз видела этот дом снаружи, когда травник чуть
ли не на руках притащил её сюда, промокшую и ничего не соображающую. Дорогу к
нему она тоже помнила через раз - уже тогда у ней начался жар..
Простуда-семидневка стремительно брала своё. Интересно, сколько они шли сюда?
День? Два? Ей показалось, что не больше часа. Сколько раз она лишалась чувств,
впадала в сон, которого не помнила, и оттого всякий раз по пробуждении
испытывала чувство непонятной и навязчивой потери? Сколько дней она так
провалялась до того, как окончательно пришла в себя? И почему так много? Ведь
наверняка же травник мог излечить её в два-три приёма, как лечил других, однако
вместо заговоров или ворожбы предпочитал просто держать под тёплым одеялом и
поить отварами целебных трав. Вспомнились его сухие, чуть холодноватые ладони на
лбу, холодящая жирная мазь на висках, горячее питьё со вкусом мяты и аниса... Она
прислушалась к себе. Сейчас ей было легко и спокойно, нос дышал свободно, жар
спал, от кашля не осталось и следа, и лишь ломота в теле напоминала о недавней
болезни, как эхо в горах напоминает о смолкнувшем крике.
Эхо в горах...
Она опять поворошила в памяти и вспомнила, что рядом с домом, вроде, в самом
деле были горы. Во всяком случае, одна гора точно была. Седая, старая, поросшая
лесной щетиной возле чёрного беззубого провала рудника. Впрочем, за последнее
она не стала бы ручаться - то вполне могло быть бредом и мороком. Во всяком
случае болезненная жуть, когда она скользила меж светящих стен и гибких раковин
звенящей тишины, встречается, скорей, в кошмарах, чем в обычных снах...
Она скользила?
Или же... они?
Ялка нахмурилась и ещё с минуту размышляла о своём, свернувшись под одеялом в
клубочек и кусая губы. Она уже очень давно не видела снов, очень-очень давно, в
её ночах царила лишь чернильная слепая пустота, и вот сегодня... Или не сегодня?
Неважно, - она прогнала прочь стороннюю мысль: с этим можно разобраться позже.
Тряхнула волосами, с неудовольствием отметив, что каштановые пряди засалились и
свалялись словно войлок - на сухую не расчешешь. Она невольно удивилась про себя
- с каких это пор её опять начала заботить собственная внешность? Травник что ли
виноват? А может, правду говорят, что когда чего-то долго нет, то потом его
всегда бывает слишком много? Хотя что тут странного, если ей вдруг стало неуютно
в этой постели, пропахшей потом и болезнью.
Вымыться бы... Интересно, как она все эти дни ходила по нужде?
От этой мысли девушка заёрзала в смущении, кровь жарко прилила к лицу. Неясная
тревога всё-таки осталась. С ней же случилось что-то... Что-то же ведь с ней
случилось? Она не помнила, ну совершенно ничегошеньки не помнила, а память не
желала складывать единую картину из разрозненных кусков, "Однако...", - хмыкнула
она. Оказывается, она уже забыла, что если долго лежать после сна, то мыслей и
впрямь порой приходит слишком много...
От запаха лаванды кружилась голова. Она решительно села, выпростала руки из-под
одеяла, потянулась и огляделась.
Как она и ожидала, дом был пуст. Во всяком случае, травника сейчас дома не было.
Кто разжёг огонь и кто подбрасывал дрова, было загадкой, но сейчас об этом
думать не хотелось. Ялка села, опустила ноги на пол и лишь теперь сообразила,
что одета только в нижнюю рубашку, всю измятую и пропитавшуюся потом. Она
передёрнулась и потянулась было стаскивать её, но вовремя одумалась. Смутно
вспомнилось, как травник повертел в руках её раздолбанные деревянные башмаки,
покачал головой и бросил их в огонь. Что если и с другой её одеждой он поступил
также? Ялка огляделась и досадливо поморщилась: нигде поблизости не наблюдалось
никакой одежды, ни мужской, ни женской, только на спинке стула рядом с ней
висела большущая серая безрукавка грубой вязки чуть ли не в палец толщиной.
Конечно, в доме было много всяких полочек с коробками и банками, два сундука -
один плетёный из лозы, другой - пошире, деревянный, поверху обитый медными
полосками, но заглядывать в них Ялка не решилась. Она через голову натянула
колючую, пахнущую давним мужским потом безрукавку, завернулась поверх неё в
одеяло на манер юбки и направилась к очагу босиком.
Ни погреба, ни фундамента здесь не было, хотя сам пол был - неровный, сбитый из
сосновых досок, поверх которых травник бросил старый выцветший ковёр чтоб не
сквозило в щели. Ворс на ковре был вытерт, рисунок едва угадывался, но всё равно
было приятно чувствовать, как голые ступни щекочут мягкие шерстинки. Одеяло было
тонким, но грело отменно. Безрукавка тоже оказалась на редкость тёплой. Ялка с
интересом растянула полотно в руках и взглядом знатока окинула ряды мохнатых
столбиков с накидами. Вязали крючком. Шерсть была овечья, но ей никогда не
доводилось видеть, чтобы пряжа была такой плотной и пушистой. Слегка шатаясь,
Ялка подобралась к очагу, уселась там на лавку и подобрала ноги под себя. На
столе обнаружились хлеб, завёрнутый в мокрую тряпицу сыр и кислое вино в большом
неглазированом кувшине. Ялка нацедила себе чуточку в большую кружку, что стояла
там же, пригубила и погрузилась в некое оцепенение, бездумно глядя на огонь.
Было тихо. Пронзительно и остро пахло травами. Обстановка в доме была самая
простая: стол, кровать, уже упоминавшиеся сундуки, какое-то подобие буфета... Дом
был обжит как бы наполовину - дальняя от входа часть была заброшена и погружена
во тьму, вдоль стен валялись доски и обломки дерева, в которых кое-где ещё
угадывались лавки и разломанные нары. На полках громоздились банки без числа,
бутыли с разными настоями и порошками, с потолка свисали связки высушенных трав,
из которых девушка сумела опознать один чеснок. У входа возвышалась огромная -
по грудь девчонке - бочка с ключевой водой. Было прибрано, но прибрано
неаккуратно: дом содержался в чистоте, но в беспорядке, здесь не чувствовалось
женской руки, отчего Ялка ощутила вдруг непонятное облегчение.
На полке громоздились свечи, камешки, завязанные узелками тряпочки, обрезки
жести и меди, и прочие безделушки; их было столько, что они там еле умещались.
Однако пыль, которая обычно скапливается в подобных местах, отсутствовала - этим
хламом часто пользовались.
Девушка глотнула из кружки, подняла свой взгляд повыше и оцепен
...Закладка в соц.сетях
