Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
... За пять лет я скопил достаточную сумму, чтоб не бедствовать. В
ящичке деньги. Немного, но достаточно. Используй их, как сочтёшь нужным.
-Много времени Все эти годы я вёл исследования, изучал свойства растений и трав,
составлял рецепты и смеси, и записывал всё, что со мной происходило памятного,
необычного и интересного. Всё это ты найдёшь в тетради, которую я также положил
сюда. Сохрани её, я не хочу, чтобы её сожгли. Если будешь в Гаммельне, отдай её
Карл-Хайнцу Готлибу - племяннику покойного старика Готлиба, помнишь? Ему
пригодится. Ты знаешь, где он живёт.
Теперь о главном. Я чувствую, что что-то пошло не так, и даже руны мне пророчат
беду. Я не боюсь смерти. Беда в другом. Мне кажется, что и с той стороны меня
ждут неприятности. Не знаю, удастся ли мне из них выпутаться. Видишь ли, слишком
много колдунов, магов, и просто провидцев и даже - святых инквизиция сожгла на
кострах, да ещё война... Кому приносится эта жертва, мне неизвестно. Сила копится
уже много лет, никто её толком не использует. Ветра больше нет, - это буря
стучится в окна. Живым сопротивляться этому ещё можно, хоть и тяжело, но если
кто-нибудь сейчас прихлопнет хорошего мага, и всё это хлынет в него... Я не знаю.
И ещё: в этих землях хороших чародеев больше не осталось. Во всяком разе, я их
не чувствую. Должно быть, я - последний, если не считать, конечно, тех мышат, но
они - пока ещё никто, и ещё одного ещё одну, которая раньше им была. Ты знаешь,
о ком я говорю.
На всякий случай, для внесения ясности в происходящее я наложил заклятие на этот
свиток: если я ещё жив, чернила на нём будут красными. Если же меня уже нет, они
почернеют, и тогда получится, что я пишу тебе всё это из могилы. Если это так,
то что ж... значит, свидеться в этой жизни нам уже не судьба. Мы часто ссорились,
были друзьями и были противниками, но я всегда уважал тебя, Элидор. Надеюсь, что
это взаимно. В конце концов, мы оба - два не слишком глупых старых лиса, чтобы
этого не понимать.
Прощай.
И если сможешь, позаботься о моих учениках"
Подписи под письмом не было. Вместо неё двумя-тремя росчерками была нарисована
лисья голова. Морда была подозрительно знакомой, должно быть, травник
использовал за образец рисунок на своём мече.
Чернила были чёрными.
- Идиот! Сукин сын! - в сердцах ещё раз выругался Хагг и стукнул себя кулаком по
колену. - Дурак! Дурак! Самоуверенный болван! Ну почему ты не сказал мне обо
всём этом раньше?! Горец полоумный! Почему ты никогда никому не доверяешь?!
Он оторвался от письма и снова огляделся.
- Но, шайтан меня возьми, - пробормотал он, - что же всё-таки здесь произошло?
В коробке оказались деньги - флорины, талеры, цехины, дукаты, испанские реалы.
Не так уж много, но действительно "достаточно" - можно было купить хороший дом.
Было ещё штуки три золотых слитков и семь серебряных, все стандартизированные
"Королевским знаком": серебряные - львом, золотые - головой леопарда. Помимо
этого на дне коробки обнаружились два золотых кольца с довольно качественными
камнями - рубином и изумрудом совершенно одинаковой старомодной огранки, мешочек
с жемчугом и дюжина кружевных и тонких самородков так называемого "волосяного
серебра", настолько изумительно красивых, что сами по себе могли бы служить
украшением, не будь они такими колючими и хрупкими.
- Однако, каков фрукт, - Золтан поскрёб в затылке. - Столько лет водить меня за
нос! Половина лавок! Хотел бы я знать, как аптекари будут делить его хозяйство,
когда до них дойдёт это известие...
Он переложил в дорожные подсумки деньги и слитки, письмо и тетрадь сунул под
камзол, перстни положил в карман. Затем перекусил вхолодную, не разводя огня,
навьючил груз обратно на коня и ещё до темноты покинул шахты в заколдованном
лесу.
Путь его лежал в ближайшую деревню. Ехал же он, разумеется, в трактир,
заниматься тем, что умел делать лучше всего.
Дознавать.
В обломке зеркала отражалось круглое лицо с наполовину выбритой щекой, часть
комнаты и меч в неброских серых ножнах, прислонённый к стене в изголовье
кровати. Поверхность стекла была слегка искривлена, и от этого испанцу всё время
казалось, что воздух в комнате плывёт, а меч шевелится. Мануэль затаил дыхание и
прервал движение руки. Опустил бритву.
В комнате было до ужаса душно. Голова кружилась. Мануэль отложил бритву, подошёл
к окну, откинул защёлку и толкнул сррамугу. Окно не поддалось. Он ударил
сильней. Посыпалась замазка, одно стекло лопнуло, но окно, наконец,
распахнулось. В комнату ворвался сырой холодный ветер, ещё не весенний, но уже
не зимний, безо всякого следа мороза и снега. Мануэль подался вперёд и навалился
животом на подоконник. Перед глазами мелькали круги.
Утро снаружи зевало и моргало слипшимися веками слоистых облаков. Мануэль был
настоящим "жаворонком", с детства привык просыпаться раньше всех, а теперь он и
вовсе потерял всякий сон. Где-то угрюмо и простужено брехали собаки, каркало
вороньё. Ни одной весенней пташки не было слыхать. Не было видно и людей,
деревня как вымерла. Некоторое время испанец так стоял, приходя в себя, затем
вернулся в комнату. Не сводя взгляда с меча, в два движения торопливо закончил
бритьё, стёр полотенцем со щёк остатки мыльной пены, сел на кровать и потянул
трофей к себе. Бритва так и осталась лежать невымытой.
Мануэль помедлил и обнажил клинок. Заискрилась сталь.
Все эти дни, - после поимки девушки и смерти травника и Анхеля, - меч не давал
ему покоя. Мануэль за свою пока ещё недолгую жизнь видел много всякого разного
оружия, но таких клинков, как этот, ему не попадалось. Лёгкий, и какой-то вместе
с тем увесистый, прекрасно сбалансированный, сходящийся на конус к острию,
клинок был сделан из какого-то неведомого Гонсалесу серого металла, гибкого, как
сталь, и твёрдого, как чёрная бронза. Не было видно никаких следов проковки или
сварки - клинок будто врастал в рифлёную полуторную металлическую рукоять без
традиционной гарды или крестовины. Временами у Мануэля создавалось впечатление,
что меч так и отлили целиком в единой форме, что, конечно же, было совершенно
немыслимо.
Вызывало удивленье и клеймо. Оно не походило ни на толедских волчат, ни на
французские лилии, ни на тевтонского коня с короной, ни на что-либо другое.
Мануэлю попадались и дамасские клинки, - изогнутые сабли с вытравленной на
клинках арабской вязью, или вовсе - безо всяких знаков, только с мраморным
узором булатной стали. Коран запрещал изображать людей и зверей, к тому же
оружейники Востока считали, что клинок сам способен рассказать о себе много
больше любого клейма.
Но кузнеца, который метил бы свои мечи Танцующей Лисой, Гонсалес не знал.
Он ещё раз осмотрел клинок. Может, московийская работа? На скандинавском севере
никогда не умели делать хорошие мечи, почему и рубились больше топорами, но вот
в славянских странах, погрязших в язычестве и византийской ереси, порой
встречались очень странные мастера...
Он ладно сидел в руке, этот меч, был в меру гибким и всегда тепловатым на ощупь.
Любые боевые упражнения с ним было выполнять легко и приятно. Он словно был
живым, этот клинок, - сам знал, куда направить руку, и куда направится рука.
Вечерами, когда солнце уже село, а ночь ещё как следует не наступила, меч вёл
себя особенно странно. Он опалесцировал, играл как драгоценный камень, только не
светом, а как будто темнотой - переливался всеми оттенками серого, словно пускал
по лезвию чёрную искру. В такие минуты Мануэль не мог оторвать от него глаз, у
него просто не было сил заточить его обратно в плен ножен.
Говорят, что у любого меча есть душа. Мануэль Гонсалес знал, что это правда. У
одних это маленькая жадная душонка, способная только ударять исподтишка. У
других - тонкая натура забияки-дуэлиста, и насечки на клинке нередко
соответствуют количеству отрубленных носов и ушей. В стальном и звонком сердце
третьих - широта завоевателя, багровый отсвет гибнущих империй, отголоски
молитвы под сводами храма и плачущий Иерусалим, - безжалостная мощь в клинке,
святые мощи в рукояти. В четвёртых блещет радостный оскал бойца, слепая ярость
зверя и безумие берсерка, - отточенный клык острия, хищная дорожка кровостока...
Есть и другие. Человек придумал много всякого, чем можно убивать. Парадное
оружие, всё расфуфыренное, в золоте и драгоценностях, и стандартные солдатские
мечи дешёвой стали с рукоятью, оплетённой проволокой, - простые работяги битвы,
неотличимые друг от друга, как и их владельцы. Мавританские сабли, исступлённо
верующие в ислам кривой ухмылкой османского конника: "Иль Алла!", и мадьярские
палаши, чей смертельный росчерк профиля - как выкрик "Йезус!" Угрюмые, налитые
свинцом холодной справедливости тупорылые мечи палача и холодные кривые кортики,
помнящие звон абордажных стычек и грохот пушечной пальбы... Не счесть, сколько их
прошло через Гонасалесовы руки, этих клинков. Испанской империи много с кем
пришлось воевать.
Но природу этого клинка Мануэль не мог определить. Не мог, и всё. Он словно бы
смеялся у него в руках и танцевал, как та лиса, которой он был заклеймён. Это
было непонятно. Неправильно. Нехорошо. Этот глупый деревенский травник владел
мечом, какой даже не снился всем толедским оружейникам. Мануэль кусал губы. Он
бы душу отдал за то, чтобы узнать, когда, кем и как был сделан этот меч.
И - для кого.
Пожалуй, только теперь Мануэль стал всерьёз задумываться, что за человек был
этот травник.
Мануэль был арбалетный мастер. И наверное поэтому он всё-таки смог подобрать
определение странному чувству, которое рождал в руках серый клинок. Определение.
Но и только.
Ходить по городу с этим мечом было так же опасно, как с натянутым арбалетом или
с аркебузой с подожжённым фитилём - в любой миг мог последовать "выстрел".
И Мануэль не поручился бы, что сможет его предугадать.
Солнце, наконец, взошло. Яркие лучи ворвались в комнату, и меч стал обычным
мечом, разве что - будто покрытым странноватой серой патиной. Мануэлю всё время
хотелось его протереть, но всякий раз, когда он пытался это проделать, терпел
неудачу: песок его не брал, любую ветошь лезвия мгновенно рвали в клочья, а
масло скатывалось с клинка как вода. Несмотря на это, нигде на нём не было даже
пятнышка ржавчины. Мануэль со вздохом вложил меч в ножны, прицепил их к поясу,
ещё раз погляделся в зеркало и направился завтракать. Оставлять меч в комнате он
теперь не решался.
Обычно никто и никогда не видел его с мечом. Мануэль Гонсалес любил холодное
оружие, слыл его знатоком и почти всегда мог починить, но обращаться с ним в бою
у него не получалось - не хватало выносливости. Но этот меч...
Они как будто заново вылепляли друг друга. Не ясно только было, кто гончар, кто
глина.
С ним он впервые изменил своей любимой аркебузе.
Спускаясь, Мануэль продолжал размышлять об этом мече и об оружии вообще, потом
его мысли перескочили на рыжего колдуна, - а сладила ли с ним серебряная пуля? -
ведь тела так и не нашли. Потом он задумался над тем, что подадут сегодня на
обед. Впрочем, тут гадать особенно не приходилось (снизу вкусно тянуло тушёной
брюссельской капустой).
Эти приятные мысли были неожиданно прерваны криком.
Кричала женщина.
Кричала на кого-то, громко и визгливо, по-фламандски, с полным осознанием своей
непогрешимости и правоты. И это при монахах и испанской солдатне! Глупая
женщина. Да с ней удар случится, когда она узнает, кто сегодня здесь заночевал!
Мануэль усмехнулся, потом посерьёзнел, одёрнул на себе колет, нахмурил брови,
сделал строгое серьёзное лицо, шагнул, выходя на лестницу... И у него отвисла
челюсть.
Внизу, в трапезном зале распекали брата Себастьяна.
Солдат помотал головой, но видение не исчезло. Женщина неполных лет пятидесяти,
с ещё почти целыми зубами и весьма дородных форм, одетая в простую серую
суконную юбку, корсаж и белоснежную рубашку; она стояла у стола, уперев свои
полные сильные руки кренделем в бока, и громогласно ругала брата Себастьяна. Да
не просто ругала, а буквально пушила, разносила, чихвостила и разделывала под
орех! А заодно с ним - ещё Томаса, Михелькина, Родригеса, Хосе-Фернандеса и
Санчеса. Короче, всю компанию. Не было только Киппера, - видимо, дальновидный
десятник или сбежал, или ещё не просыпался. Позади наглой тётки переминался
парнишка из трактирной обслуги, с почтением держа на вытянутых руках её плюшевую
кофту и тёплый плащ. Сама тётка, похоже, была не на шутку рассержена и не
боялась ни бога, ни дьявола, ни короля. Её круглое мясистое лицо покраснело от
натуги, она брызгала слюной и всё время встряхивала головой. Белый чепец сбился
ей на затылок и возмущённо хлопал накрахмаленными крыльями.
- ...нет, это ни с чем не сообразно! - шумела она. - Я же не учу вас, как
правильно служить мессу? Нет! Тогда по какому праву вы решили вразумлять меня?
Да, я простая повитуха, а не столичный абортмахер, с какими вы, наверное,
привыкли вести учёные беседы, но я, благослови Христос, уже тридцать пять годков
занимаюсь этим делом, и я думаю, когда я что-то говорю, в отличие от вас! Да-дада!
Что-о? И не надо смотреть на меня такими глазами, я много видела глаз таких,
что не приведи Господь вам их увидеть. Вы, святой отец, небось сейчас сидите и
думаете: да что она понимает, глупая баба! Так зарубите себе на носу: вы
занимаетесь своим делом, я - своим. Вы спасаете души, я помогаю этим душам
снизойти в наш грешный мир. Что-о?
Люди за столом не смели и пикнуть, сидели тише мыши, только Санчес, перепивший
местного вина, размеренно и медленно икал. Сакраментальное "Что-о?" в исполнении
толстухи вовсе не было вопросом, это было что-то вроде "sic", или римского
"dixi". Haконец тётка на секунду прервалась, чтоб сделать очередной вдох, и брат
Себастьян попытался спасти положение.
- Но госпожа Белладонна, - мягко начал он, - я вовсе не хотел вас обидеть. Я
верю, что вы хорошо знаете своё дело, потому мы вас и пригласили. Я просто
сказал, что этого не может быть...
- Ну, да! Вы так и сказали, что этого не может быть, и что я, должно быть,
ошибаюсь. Я! Ошибаюсь? Да я на своём веку повидала столько женщин, сколько вы не
исповедали мужчин. Вы небось учёный, начитались этих, как их... книжек, и теперь
сидите тут и думаете, что знаете всё лучше всех вокруг. Так я вам скажу. Может
это быть, или не может, это меня не касается. Я безграмотная дура, не знаю ни
одной буквы и даже молитву повторяю за священником, но я вам так скажу, а вы -
молчите. (Что-о?) Господь в этом мире всё устроил сообразно: мужчины гробят друг
дружку, женщины рожают, так заведено, и не вам это менять, будь вы хоть трижды
священник, хоть кардинал, хоть сам Папа, Господи, прости! Еретичка она, или нет,
это дело десятое; для меня она прежде всего - измученная девочка, и ей нужен
покой, а вы тащите её куда-то, сами не зная, куда. И не надо пугать меня костром
и пытками: я рожала пять раз, а это вам не соль принять, я умею терпеть. Я
добрая католичка, и за свою жизнь приняла столько новорожденных, что, надеюсь,
Господь простит мне мои прегрешения, а если и накажет, то чуть-чуть. Вы столько
не сожгли, святой отец, сколько я их приняла. Что-о?
Брат Себастьян медленно встал и наклонил голову. Блеснула вспотевшая тонзура.
- Что ж, госпожа Белладонна, - сдержанно сказал он, - примите мою искреннюю
благодарность за ваши э-ээ... рекомендации. Я вас больше не задерживаю.
На этом спор, как ни странно, закончился. Ни слова более не говоря, "госпожа
Белладонна" сноровисто втиснулась в чёрную кофту, застегнулась на все пуговицы,
набросила накидку, вздёрнула носик, швырнула напоследок всем своё презрительное
"Пфе!" и вышла вон, хлопнув напоследок дверью так, что с гвоздя над косяком
сорвались серп и молот. Сорвались и грохнулись на пол. Из щелей меж половицами
взметнулась пыль.
Брат Себастьян по-прежнему стоял, упрятав руки в рукава сутаны, потом выбрался
из-за стола, сделал знак Томасу следовать за ним и удалился к себе в комнату.
Выражение его лица было суровым и задумчивым.
- Не женщина, а ураган, - почтительно сказал Санчес, когда за ними закрылась
дверь, налил Мануэлю вина и тоскливо поглядел на пустую бутылку. - Настоящий
tornado! Уважаю. Помнится, лет шесть назад, когда мы брали штурмом ту деревню
возле Лангедока...
- Ох. Засохни ты, Санчо, со своими бабами, - отмахнулся Родригес. - Не до тебя
сейчас.
Усы его висели.
- Что случилось? - спросил наконец Мануэль.
- Ничего, - Родригес сплюнул. - Просто эта девка беременна.
- Девка?! - Мануэль покосился на дверь. - Ничего себе, девка! Ей же лет
пятьдесят, она мне в матери годится!
- Да не она, дурак! - досадливо поморщился Родригес. - Другая девка. Та, которую
мы сцапали в лесу. Она беременна.
- А... Ну и что?
И тут Родригес неожиданно замялся. Посмотрел на Санчеса, на Михеля, как будто
втайне надеялся, что кто-то скажет это за него, и, наконец, решился.
- Она девственница, - сказал он.
- Что?
- Что-что! - рявкнул, наливаясь кровью, Санчес.
- Не умывался сегодня, что ли? Иди уши прочисти! "Что..." Девственница, вот что!
- В каком смысле - девственница?
Санчес выпучил глаза.
- Ты что, совсем дурак? В том самом смысле, который там. Она демуазель, мазита,
fema virgo, целка, будь она неладна! Понял?
- Voto a Dios[92 - Боже правый (исп.)]! - в ошеломлении воскликнул Мануэль и
широко перекрестился. - Sin Percardo concebida[93 - Непорочное зачатие (исп.)]!
- Ори потише. - Санчес мрачно покосился на дверь, потряс бутылку и заглянул
внутрь. - A, caspita!
- Выругался он. - Ещё и вино закончилось!..
- Да, дела, - вздохнул Родригес, пожевал обвисший ус и полез в кошелёк. - Ты
прав, Санчо: на трезвую каску тут не разберёшься. Эй, Мигель! На, пойди к
хозяину, закажи ещё вина. Э, да что это с тобой, hombre? Ты зелёный весь! Эй!..
Михелькин закатил глаза, обмяк, и, прежде чем кто-либо успел его подхватить,
свалился со скамейки и с грохотом растянулся на полу.
Воцарилась тишина.
- Не боец, - с глубоким вздохом поставил диагноз Родригес.
Ланс Липкий посмотрел на свет щербатую пивную кружку, последний раз протёр её и
со вздохом поставил на полку. Всё равно протереть их дочиста у него никогда не
получалось. Наверное, мутным было само стекло. Он перебросил полотенце через
плечо и огляделся.
Народу сегодня было мало, но не так, чтоб очень. В основном в пивном зале сидели
завсегдатаи, но была и пара-тройка заезжих купцов, занявших отдельные помещения
во флигеле и отгороженную нишу в северном приделе, и стражники, зашедшие
погреться, и разные прочие люди, так что выручка обещала быть неплохая. За окном
метался дождь, что тоже было для кабатчика весьма приятно - меньше будет
охотников уйти пораньше. Пиво быстро убывало. "Надо на завтра пару
дополнительных бочонков заказать", - мелькнула в голове у Лансама дельная мысль.
Не откладывая дела в долгий ящик, он вынул из-за стойки амбарную книгу,
помусолил карандаш и аккуратно приписал напротив количества бочек: "добавить ещё
две". Подумал и добавил: "1 - светлого и 1 - тёмного". Захлопнул книгу. Повертел
в пальцах огрызок карандаша. Нахмурился. Накатили воспоминания.
Сразу после разговора с сумасшедшим толстяком, монах вызвал Лансама к себе и
задал несколько вопросов, как то: где, когда и как он познакомился с ведьмаком
по кличке "Лис" или "Жуга", где оный ведьмак обретается, и когда и зачем
заявляется в город, что за драка здесь произошла два месяца назад и почему, что
травник творил при нём богопротивного, и кому принадлежит фармацевтическая лавка
за углом. Ланс пробовал было состроить дурака, на что монах милейшим образом
посоветовал ему не запираться, ибо ему, монаху fratres ordinis Praedicatorum,
милостью божьей исполняющему обязанности инквизитора, известны способы добиться
истины, а несчастный Смитте, хоть и пребывает в помрачении ума, события излагает
довольно связно, с указанием времени и места. Итак?..
Георг сглотнул, вспомнил о сидящих внизу солдатах, готовых явиться сюда по
первому зову монаха, и стал говорить. Рассказал он, конечно, мало - что он мог
такого рассказать? Но что знал, рассказал. Монах выглядел довольным, посоветовал
хранить молчание и впредь поосторожней относиться к подобным знакомствам, а
через день, к невероятному облегчению Ланса, оставил заведение под жестяной
Луной.
..Дверь натужно скрипнула пружиной и гулко хлопнула, впуская ветреный порыв
дождя и низкорослого хромого человека с посохом, наглухо закутанного в мокрый
клетчатый плащ. Из-под низко надвинутого капюшона даже глаз не было видно.
Посетители, как это обычно бывает, скользнули взглядами в сторону вошедшего и
вернулись к своим деловым и досужим разговорам, но потом один за одним вдруг
почему-то опять на него уставились. Что-то в нём неуловимо привлекало внимание,
вызывало если не страх, то недоумение и какую-то безотчётную тревогу. В корчме
медленно, но верно воцарялась тишина, и, наконец, воцарилась совсем.
Не снимая плаща и даже не открывая своего лица, вошедший проследовал к стойке,
взгромоздился на высокий табурет, и оперся на неё локтями. Молчал. Даже не
поздоровался. Лансу был виден только круглый подбородок и бескровные пухлые
губы.
Кабатчик нахмурился, но заставил себя улыбнуться. Улыбка не получилась.
- Что будешь заказывать? - спросил он. Человек провёл языком по губам.
- Пива, - глухо сказал он.
- Пива? Больше ничего?
- Ничего. Только пива.
- Хорошо, пива, так пива. - Ланс намётанным взглядом окинул старый и видавший
виды плащ, истрёпанные в бахрому манжеты рукавов, и растоптанные, ужасно грязные
и явно чужие башмаки. Человек был весь в пыли и паутине. Его шатало. К тому же и
пахло от него премерзко - сыростью, тленом, кошачьей мочой, как будто он неделю
ночевал по подвалам или чердакам.
- Чем будешь расплачиваться, приятель?
- А ты налей мне в долг. Я всегда плачу долги.
- Охотно верю, друг мой, - Лансам снова попытался улыбнуться. - Охотно верю.
Только что-то я тебя никак не припомню. Может, у тебя есть что оставить в залог?
Не говоря ни слова, человек переложил посох из руки в руку, полез за пазуху
(скривился при этом, как от боли), вынул какой-то предмет и бросил на стойку.
Это "что-то" стукнуло, блеснуло, покатилось неровно как игральная кость со
свинцом и остановилось в дюйме от кабатчиковых рук.
Сердце у Ланса ухнуло, рухнуло, помедлило и понеслось галопом.
Перед ним лежал до ужаса знакомый талер, сплющенный в серебряную пулю.
- Этого хватит? - прозвучал вопрос.
- А ва... я... ва... ше... я... - пролепетал кабатчик, бестолково двигая руками. Икнул и
наконец выдал что-то осмысленное.
- А?.. - сказал он.
Человек тем временем поднял руку и медленным движением отбросил капюшон за
спину. Поднял взгляд, увидел, как у Ланса каменеют зрачки, и усмехнулся.
- Привет от Лиса, - сказал он. Ланс икнул и сломал карандаш.
- Поздно, - сказал человек.
А затем сунул два пальца в зубы и пронзительно свистнул: "Гей-гоп!"
Двери, окна, даже, кажется, каминная труба - всё разом распахнулось, явив легион
пищащих крыс, зверей и непонятных мелких бесов. Они метались, прыгали, орали и
гремели ожерельями костей, привязанными к поясам, бросались мокрым снегом,
собственным дерьмом, углями из камина. Всё это смерчем пронеслось по маленькой
корчме, закручивая столы и посетителей. Они пообрывали все занавески, швыряли по
полу солому, били стёкла и посуду, мочились в камин, пооткрывали все пивные
краны, даже приволокли откуда-то подушку или две и порвали их пополам. На кухне
визжали поварихи и посудомойки. Кабак наполнился криками, беготнёй и кружащимися
перьями, ополоумевшие от страха люди не знали, куда деваться, кидались в окна, и
наконец, сталкиваясь в дверях, бросились наружу и сгинули в темноте ночных
проулков, преследуемые по пятам бесовским воинством. В корчме остался только
Ланс. Закутанный в плащ человек исчез без всякого следа, и если б не чудовищный
разгром, царящий в помещении пивного зала, Ланс мог бы подумать, что всё это ему
привиделось. Он посмотрел на обломки карандаша в ладони, осел на табурет и
спрятал лицо в руках.
Погром в переулке Луны не остался горожанами незамеченным. Разговоров хватило на
целую неделю. Все свидетели охотно и много рассказывали о произошедшем всем
желающим, а те ахали и ставили им бесплатного пива. Через несколько дней всё в
рассказах так перепуталось, а масштабы бедствия так раздулись, что все в Лиссе
свято уверовали, будто в кабаке случился маленький местный апокалипсис.
А потом началось. Примерно две недели весь город лихорадило - то тут, то там, в
корчмах и портовых тавернах, на постоялых дворах и в мануфактурных лавках, в
весёлых домах и в конторах менял вдруг появлялся маленький, неряшливый,
закутанный в старый плед человек, нетвёрдо стоявший на ногах, а вслед за этим в
дом врывалась толпа каких-то неправдоподобных существ и учиняла форменный
разгром и разрушение. И везде, на стене или где-то ещё после них оставался -
углём или мелом - рисунок лисы. Ни разу никого из них поймать никто не смог.
Причём, нападала эта шайка не на всё подряд, а как будто выбирала, следуя какойто
непонятной схеме. Частенько бывало так, что одно заведение подвергалось
набегу, а другое - такое же, рядом - нет. Особенно досталось "Синей сойке" - там
дебоширы пошумели так, что провалилась крыша и обрушилась одна стена. Реже всего
трогали жидовские трактиры, но когда кто-то попробовал вякнуть, что раз так, они
тогда и виноваты, а значит - бей пархатых, крикуна на следующий день нашли в
канаве с разбитой мордой, без памяти и с изображением лисы на заднице.
А спустя примерно месяц или два всё это кончилось так же неожиданно, как
началось.
Обеспокоенная, наконец зашевелилась церковь. Было начато несколько громких
процессов. Кого-то сожгли. Кабак "Под Луной", как зачинщик и первая жертва
безобразия, естественно, не остался без внимания. Приходили проверяющие из
магистрата и священники из церкви. Георга Лансама забрали, чтобы допросить
(секвестр имущества автоматически последовал за этим). Кабатчик где-то пропадал
не меньше меся
...Закладка в соц.сетях
