Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...ваешь пятками слепые тропы детства и боишься оглянуться, а потом -
уносишься бегом в бескрайнюю холодную равнину, хотя прекрасно знаешь, что в ней
нет ни края, ни конца, а только те пределы сил, которые тебе отмерены, а
остановка означает смерть, не-бытие. Напряжение не находит выхода, а у тебя нет
сил, чтоб что-то делать. А бездействие хуже зубной боли. Грань сна и
бодрствования остра, как нож, с которого нельзя сойти ни в одну сторону, ни в
другую. Ты почти не спишь, твоя душа истекает кровью. Ты сильный. Очень сильный.
И упорный. Но даже самое крепкое одинокое дерево рано или поздно даёт трещину.
Ты много лет боролся с этим, изводил чужую боль, чтоб заглушить свою, искал
больных и исцелял. И каждый выздоровевший был ещё одним камешком, который ты
бросал в свой колодец, чтоб услышать плеск воды, почувствовать, что ты ещё
существуешь и кому-то нужен. Но воды в твоём колодце больше нет. Не слышно
плеска. Там пустота, ведь так, Лисёнок? Только пустота".
Травник молчал, закрыв лицо ладонями.
"Твоя жизнь потеряла цель, - продолжил говорить высокий. - И вчерашний день стал
неотличим от дня сегодняшнего, а сегодняшний - от завтрашнего. Чему же тут
удивляться, если ты больше не видишь будущего? Ты сам себя загнал в эту ловушку,
а свой единственный шанс из неё вырваться обидел и прогнал прочь. Эта девочка
могла бы стать твоим будущим, если бы не ты..."
- Замолчи! - Жуга вскочил и по колено провалился в рыхлый снег. Чуть не упал. -
Замолчи, замолчи, сумасшедший обманщик! Что ты понимаешь? Я же знаю, я же вижу,
чем всё это кончится, если я буду с ней! - он провёл ладонью по лицу и
продолжил, уже спокойнее: - Да, наверное, я и вправду слишком одинок и вычерпал
себя до дна. Да, я врачевал людей, чтоб бездна не звала меня их криками в
бредовых снах, и буду врачевать и дальше... Да, ты прав, тысячу раз прав! Но
пойми: здесь совсем другое. Я чувствую, что - настоящее, что - нет. Я могу
угадать имя. Но как, как мне быть вместе с женщиной, которая умеет давать имена?
Единорог от неожиданности сдал назад и вскинул голову. Подвигал челюстью, тряся
козлиной бородой, и с новым выражением в глазах уставился на травника.
"Давать имена? - неуверенно повторил он. - Ты хочешь сказать..."
И умолк.
На маленькой поляне воцарилась тишина. Мерцали звёзды. Половинка луны испуганно
выглядывала из ветвей, - должно быть, сырная горбушка так глядит на мышь. Хлопья
снега расшивали рыжий плащ Жуги сверкающими блёстками, делая его похожим на
балаганного волшебника; не хватало только остроконечного колпака, обклеенного
звёздами из золотой бумаги.
"Когда ты догадался?"
- Сразу. Это где-то здесь, - травник стукнул себя в грудь и закашлялся. - Я
начал понимать, что вопреки себе уже хочу быть с ней. Потом, когда я оттолкнул
её... Ну, в общем, сразу всё прошло. Мне это показалось подозрительным. Так уже
было... однажды. Я опять едва не пошёл на поводу чужих желаний. А потом, - три дня
назад - она мне помогла вернуть мальчишку. Просто - захотела и вернула. Я только
тогда понял, что произошло меж ней и этим... в том сарае. Жаль, я не сразу её
узнал.
"Tы встречал её раньше?"
- Да. Вспомни, высокий, вспомни, - в этой девушке потерян страх. Совсем как у
того мальчишки, у Фрица. Это не простое совпадение. Она придумала себе новое имя
и новую жизнь. Она из Гаммельна, она - та девочка, Магда, та, которая была
вторым слепым мышонком... Теперь я в этом убедился. Мальчишка - маг, талантливый,
интуитивный, но без сил. Любое заклинание высасывает его досуха. Она -
сосредоточие силы. Autpgenius. Кукушка. Она сама творит реальность. Как она
захочет, так и будет. Захочет - полюбит, захочет - разлюбит... Как того парня, в
деревне.
"Так скажи об этом ей!"
- Я не могу, - Жуга помотал головой, взгромоздился обратно на пень и обхватил
колени руками. Передёрнулся зябко. - Не хочу. Боюсь. И ты не говори ей, я тебя
прошу. Быть с ней - это значит стать таким, каким она захочет. Я не хочу терять
себя. Я не знаю, не представляю, что она может натворить!.. Но я боюсь. Ты
веришь мне, высокий. Я впервые за последние семь лет по-настоящему чего-то
испугался. Моя судьба в её руках... Да и твоя наверное, тоже. Ты слышишь меня?
"Слышу".
- Может быть, поэтому я больше и не вижу будущего. И есть ещё одна опасность.
"Какая же?" Травник поднял взгляд.
- У неё нет желаний, - сказал он. - Никаких. Она абсолютно инертна. Она - никто.
В ней нет определённости. Она уже не хочет ничего. Вернее - хочет ничего. Ты
понимаешь?
"Да, я понимаю, - после ужасно долгой паузы сказал ему единорог. - Теперь,
пожалуй, боюсь уже и я."
С кухни тянуло восхитительными запахами - судя по всему, сегодня в придорожной
корчме намечалось небольшое пиршество. Все завсегдатаи сидели по домам в такую
непогоду, тракт был пуст, и единственный посетитель получил в своё распоряжение
весь трактир от крыши до фундамента с хозяином и челядью, а также - содержимым
кухонь и подвалов. Но суеты и спешки не было. Широкий, с точёными ножками стол
ломился от еды, а трактирщик раз за разом приходил и снова удалялся, чтобы
принести всё новые тарелки. Тушёный сладкий перец с овощами, творог, солёные
оливки с юга, жареная рыба, сырные шарики с укропом, лепёшки, блинчики,
копчёности, лапша и сладкий рис, в общем, всего понемногу. Трактирщик знал своё
дело: всё было приготовлено с любовью и умением. В горшке дымилась жирная
куриная похлёбка с травками и сельдереем. В отдельной миске, горкой лежали
всякие колбасы и сосиски, всё как положено.
Золтан откинулся на спинку стула и расслабился. Наконец-то можно было отдохнуть.
После того, как он был вынужден оставить "Пляшущего Лиса", только здесь и можно
было прилично поесть. Он глотнул из бокала и зажмурился от удовольствия.
Сладковатая терпкость старого вина защекотала ноздри. Хозяин ради дорогого гостя
не поскупился и откупорил, наверное, лучшую свою бутылку.
Хагг прискакал сюда под вечер. Начинался снегопад, всё небо затянули тучи, он
гнал коня, стремясь успеть до темноты, бил шпорами и поддавал нагайкой. Каурый
жеребец с неровной рысью, купленный по случаю и второпях, всё время застревал в
сугробах и оскальзывался, случалось - даже падал на колени. Выл ветер, мокрый
снег хлестал в глаза, Золтан нахлобучил шляпу на глаза и ругался через стиснутые
зубы. Овальные, неярко освещённые окошки постоялого двора он увидел лишь когда
подъехал к нему чуть ли не вплотную, а проезжая под воротами, ударился о вывеску
башкой.
Вывеска, кстати говоря, была ничего себе, соответствующая: железная, витиеватая,
на двух цепях: "Безумный коновал".
"Наконец-то!" - с облегчением подумал Хагг, спрыгнул с коня и направился в дом.
Забухал кулаком.
- Иоганн! - крикнул он. - Иоганн, открывай!
Внутри задвигались. Через минуту трактирщик открыл, посветил на путника большим
железным фонарём сквозь росчерки летящих снежных хлопьев и всплеснул руками (а
точней сказать - рукой, поскольку в правой он держал фонарь).
- Господин Золтан, никак, вы? - вскричал он. Голос у него был очень громкий и
высокий. - Какими судьбами? Надолго к нам? Да что же это я... Проходите,
проходите, раздевайтесь... Вы на лошади? - он выглянул за дверь, нос к носу
столкнулся с конём, который тоже потянулся к свету и теплу, и раздражённо
помахал рукой: - Прочь, глупая, скотина. Пошла, пошла!.. Ой, это я не вам. Вы
проходите: там огонь, тепло... Я сейчас насчёт ужина распоряжусь. Вы ведь будете
ужинать? - Золтан кивнул. - Да? Ага. Берн! - он обернулся. - Берн, негодный
мальчишка, где ты? Берн! А, явился. Поводи лошадь господина, потом отведи в
стойло, распряги, оботри и задай корму. Да быстрее, снег же на дворе! Самому
себе работы добавляешь.
Камин гудел. Пламя пожирало уголь, как голодный нищий - сладкие пирожки. За
окнами была уже сплошная белая пелена. Это - здесь, а что за круговерть сейчас
творится в поле, страшно было и представить. Золтан предпочитал об этом не
думать, прикрыл глаза и целиком отдался тепловатой полудрёме.
Три дня минуло после ухода их из города. Жуга и мальчик сразу же решили, что
пойдут одни. Золтан не стал возражать, дал денег и пару советов и отправился на
юг, в Дестельберг, где заранее уговорился встретиться с женой. А перед глазами
его всё ещё стояла та пляска на улицах.
Хагг вспоминал и вздрагивал. Что это было, в самом деле? Зная травника, он мог
рассчитывать на что-нибудь подобное, но...
Как и многие, Хагг не любил святую церковь. Её было, за что... э-ээ... не любить. За
жадность, за роскошество, за полную уверенность в своей непогрешимости и
правоте, за средства, которыми они достигались.
И если насчёт правоты Хагг прекрасно был осведомлён, что на Востоке множество
людей веруют совершенно иначе, а Коран и Библия друг друга стоят, то насчёт
средств он откровенно сомневался. Король Филипп выбрал страшный путь. Ему мало
было того, что папская инквизиция сама по себе загубила сотни тысяч христиан на
костре во времена его отца. Он навязал Нидерландам новых епископов и ввёл в
страну инквизицию испанскую.
Золтан ничего не имел против собственно пыток. Сам бывший дознаватель и сыскарь,
в поисках ответа на вопросы следствия он часто применял и пытки, и телесные
наказания, хотя порой и сомневался в их целесообразности - пытаемый должен
говорить правду, а не то, что хочет слышать дознаватель, а человек слаб и может
наговорить чего угодно, лишь бы палачи прекратили истязания. Может выдумать
любую бесовщину, может просто нести околесицу. Может подтвердить заведомую чушь.
Оговорить кого угодно, в том числе себя, своих родителей, детей, любимую и
Господа Христа со всеми апостолами, если это от него потребуют. Сколько раз
дурацкие признания подследственных и заключённых, сделанные под клещами палача,
уводили его по ложному пути - не сосчитать.
Да что там говорить, - если бы сами первоапостолы Пётр и Андрей угодили в руки
инквизиторов, даже им не удалось бы доказать своей невиновности. Особенно если
потребовалось бы признание их вины. Ведь что есть у человека, что он может
предъявить в доказательство своей невинности?
Слова.
Что такое слова?
Ничто. Сотрясение воздуха. Не более, чем крик кукушки.
Кто поверит крику кукушки? Как проверить правдивость сказанного?
Никак.
А если попадают на дыбу сильные духом, пытка тем более ничем не поможет. Церковь
знала предостаточно таких примеров.
Получалось, как ни крути, что пытки не были гарантией правдивости...
Хагг пожал плечами и ещё глубже погрузился в размышления.
В его работе пытки применялись только к тем, кто провинился или скрывает
преступное деяние. Но пытать, чтоб доказать вину - такое бывало редко, чаще
всего признавались раньше. По глубокому убеждению Золтана Хагга, к применению
пыток следовало относиться с крайней осторожностью. Ну взрослые мужчины - ещё
туда-сюда. Но какой смысл пытать тех, кто и без этого слаб - детей, женщин,
стариков?
Но даже если всё, что сказано в наставлении о наказаниях, в самом деле было
полезно и правильно, даже тогда после экзекуции человек нередко оставался
калекой на всю жизнь. А если он и вправду был невиновен? Хорошие пыточных дел
мастера ценились на вес золота. Даже Святая Церковь уделяла пристальное внимание
этому вопросу - ещё Ипполит Марселино выступал против грубых пыток. Да и в самом
деле пытка водой, вегилия и Judicium Crucis были неплохой альтернативой старым
методам. Золтану доводилось применять и их, и тут он не мог не оценить гуманизма
церковников.
А вот костёр... Золтану никогда не приходилось сжигать кого-то на костре. Сажали
на кол, били - да, бывало, - южные владыки отличались жёстким нравом. Но
сжигать, тем более живьём... Очищением тут и не пахло.
Золтан всегда интересовался историей. Может, просто так сложилось, а может быть,
тому причиною был случай, когда попав ещё ребёнком к горным гномам, он
перескочил через два века. Мир, в его понятиях, невероятно изменился. Он до сих
пор делил свою жизнь на то, что было "до", и то, что стало "после". Он читал
учёные труды, как западные, так и восточные, сменил за долгую жизнь две веры, а
уж занятий поменял - не сосчитать. И потому смотрел на вещи проще. Христианство
и католицизм состарились. Идеи, как и люди - смертны. Сначала юность, полная
невзгод и чаяний, исканий и смелых свершений, прекрасная и мятежная. Потом
неизбежная старость, закостенелая и догматичная. И чем ближе к смерти идея, тем
больше она костенеет и цепляется за жизнь и душит проявленья нового и прочую
свободу. Но юным идеям суждено победить, а старым - умереть. Так было всегда, и
мудрецы Востока это всё прекрасно знают, и поэтому глядят на мир спокойно, без
кровавой пелены в глазах и пены на губах.
Иное дело - Западная Европа. Героическая юность христианства кончилась, когда
Христова вера вышла из своих подземелий и катакомб и стала государственной
религией, а на престоле Римском появились первые христиане. Удивляло другое.
Девять веков после этого христианство в своих проповедях и в своей борьбе не
прибегало к грубой силе: красоты учения хватало для того, чтоб победить идейного
противника. Золтану вспомнились прочитанные им когда-то строки: "Навязывать
религию - дело совершенно противоречащее религии". И ещё: "Никого не следует
принуждать силою оставаться в лоне церкви". Почему же эти мудрые слова оказались
забыты и втоптаны в грязь? Неужели нынешняя церковь не чтит своих святых
учителей, своих столпов и основателей - Тертуллиана, Лактанция? Впрочем, - тут
Золтан нахмурился, - говорить о них как о столпах теперь уже было нельзя: оба в
нынешнее время были сочтены еретиками, причём еретиками опаснейшими, особенно
первый[76 - Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (ок. 600 - после 200) в конце
жизни сблизился с монтанисгами и порвал с церковью, которую упрекал в
непоследовательном проведении принципов аскетизма и мученичества].
Да, их труды не прятали, разрешали читать, но само почтение к книгам заставляет
монахов хранить в своих библиотеках самые разные труды - от сочинений классиков
и описаний сказочных земель до гримуаров колдунов и Alcoranus Mahumedis[77 -
Коран Магомета (лат.)].
Хотя порою сочинения обоих классиков горели на кострах, особенно в Испании и
Португалии. Но, в конце концов, церковники могли хотя бы вспомнить, что их
отделяло от рождения Христа каких-нибудь сто лет, и зверства римлян, на потеху
публике бросавших первых христиан на арену ко львам, были свежи в их памяти, и
раны в их душах ещё кровоточили...
Хагг глотнул вина и покачал головой. Чудо, как люди в познание не хотят идти:
огнём, да кнутом, да виселицей хотят веру утвердить.
Золтан не был дураком и прекрасно понимал, что инквизиция была реальной силой,
на которой отчасти держался христианский мир. Инквизиция была цементом,
сдерживавшим кирпичи в стене. Лишь только ересь пустит корни, сразу же
произойдёт раскол и мусульманский мир за считанные годы поглотит Европу. Испания
и Балканы были тому живыми примерами: если первая сумела объединиться, выстоять
и раз и навсегда прогнать захватчиков, то вторые, как и прежде, лихорадило -
набеги османских орд сменялись встречными походами арнаутов, боснийцев, сербов и
валахов, и наоборот, и конца этому не предвиделось. Единомыслие - страшная сила,
всё так. Но почему христианские святоши превратили храм своей любви в кошмарную
тюрьму? Неужели только из-за денег?
Золтан хмыкнул. Почесал небритый подбородок.
По всем понятиям выходило, что - да.
Не зря, наверное, в последние десятилетия задавленные люди называли католическую
церковь "Синагогой Сатаны". Целые страны объявляли её вне закона - Германия,
Англия, а теперь вот и Фландрия...
Жуга, конечно же, был прав: нет резона идти на костёр ни за что, ни про что.
Своим поступком травник пощадил испанцев, не убил, но подкосил их, посмеялся и
ушёл. Но кто знает, не обрушится ли гнев оскорблённых и униженных церковников на
ни в чём не повинных людей? Какой в итоге кровью отольются горожанам их обида?
Имел ли право Жуга так поступать?
Да, все остались живы. Никого не ранили и не убили, разве только вышибли окно и
дверь. Но может, лучше было, в самом деле, как предлагал Золтан, прорываться
напролом, - убить двоих-троих солдат, чем пользоваться ведовством? Дубина, сталь
- понятное оружие, никто бы ничего не заподозрил. А так все видели, как плясали
монах и солдаты. Так разве ж кто-то усомнится после этого, что здесь имело место
ведовство? Никто. Разве что - Золтан, который всё видел. Но и он не мог бы
толком объяснить, как это было сделано. Но Дьявола Жуга не призывал, это уж
точно. Такого за ним не водилось.
Он, вообще, не верил в Дьявола.
Золтан допил вино и вновь наполнил свой бокал. Мысли его незаметно поменяли
направление.
Какой, вообще, религии придерживался травник? Во что он верил? Золтан точно
знал, что он не христианин. Во всяком разе - не католик. Хоть и носил когда-то
на груди янтарный крестик с маленькой проушиной, от которого остался только
отпечаток на коже - бледный оттиск старого ожога.
Тогда у травника был ещё и браслет с каким-то камнем и фигурными подвесками - на
вид уже совсем языческими. Он водил знакомство и с варягами, ещё почитавшими
Одина, и со словенами, и с иудеями, - да что там! - травник ухитрялся найти
общий язык даже с гномами, эльфами и прочими лесными существами. И те, и другие,
и третьи не находили ничего позорящего для себя в общении с ним. Хагг сам
неоднократно наблюдал, как старые, убелённые сединами рабби и меламеды
уважительно кивали при упоминании о нём. И это был отнюдь не показушный ковод[78
- Ковод (евр.) - Показное уважение и любезность, оказываемое человеку, часто -
безразличному или даже врагу, просто чтоб не ссориться с ним], здесь было что-то
другое. Совсем другое. Сам Золтан как-то назвал это по-тюркски: "барака" - "дар
свыше", "нечто выделяющее".
"Человек не тогда становится учителем, когда хочет иметь учеников, а когда он не
в силах прогнать тех, кто пришёл к нему учиться" - некстати вспомнилась ему
восточная пословица.
Теперь он вспомнил и другое: "барака" означало ещё и "живой святой".
Кто он был? Чего он добивался? Зачем вылечивал людей, навлекая на свою и без
того неоднократно битую голову всё новые проклятия и мольбы?
Кого хотела сжечь святая инквизиция? Еретика или святого?
Все размышленья были прерваны появлением трактирщика, который нёс дымящегося
жареного гуся на огромном деревянном блюде. При одном лишь взгляде на него (на
гуся, а не на трактирщика) рот наполнялся слюной. Хагг ничего не ел с утра, а
днём лишь быстренько перекусил горбушкой хлеба с ветчиной и запил пивом из
фляги, даже не слезая с лошади, и потому был чертовски голоден. Да и вино
подрастравило аппетит...
Он отставил свой бокал и придвинулся к столу.
Гусь был великолепен.
- Присаживайся, Иоганн, - кивнул Золтан трактирщику, руками разрывая жирное
приправленное мясо. - Чего стоять, не первый год знакомы.
- Да уж, правда ваша, что не первый год, - признал тот, - только мне уж некуда.
Я и ел уже сегодня, да и хватит мне - вон, я какой стал толстый, - он ущипнул
себя за брюхо, растопырил руки и демонстративно повернулся вкруг себя.
Объёмы впечатляли.
- Видите? А?
- Вижу, - усмехнулся Золтан. - Да только что ж с того? Трактирщик должен быть
толстым. Худой трактирщик, значит, и трактир хреновый. Что ж это за трактирщик,
если он свою стряпню не ест?
- Э, не скажите, господин Хагг, не скажите. Вот вы: вон какой вы худой, и брюха
нет совсем, а в харчевне у вас всё честь по чести, с понятием. Я, что ли, вашей
стряпни не пробовал? Пробовал. Так вы ещё скажите, будто вы не у себя
столоваетесь. Э? - он покачал указательным пальцем. - А-а!..
- Ладно, ладно. Убедил. Но всё равно давай, подсаживайся. Если есть не хочешь,
так хоть вина со мной выпей.
- Да я... Я как бы и не прочь, да вот жена...
- Пей, пей. А то ещё подумаю, что ты меня отравить хочешь.
- Да что же вы такое говорите-то, как можно! - Иоганн воровато оглянулся, словно
проверял, не смотрит ли супруга, затем махнул рукой, мол, наливай.
Золтан налил, и дело пошло.
- Всё дорожает, - жаловался Иоганн, мимоходом похрустывая сырными шариками. -
Вот вы с понятием, господин Золтан, вы же сами трактир содержите, уж вы-то
знаете, каково нам нынче стало-то. Ага. С тех пор, как эти воевать с туретчиной
затеяли, все пряности идут через одних испанцев. Слов нет, пряности хорошие,
хоть в суп, хоть в колбасу. Но - дерут! Просто кошмар, какие цены. Ага. Во-от
такусенький мешочек перца стоит больше двух свиней! Оно, конечно, дело верное,
закупишься разок - и на полгода. И народу нравится. На сорок миль окрест все
знают: в "Коновале" дряни не дадут. Здесь перец не затем сыплют, чтоб тухлятину
забить, ага, совсем же не затем... Как вам гусь, господин Золтан?
- Спасибо, гусь отменный, - Хагг откинулся на спинку стула, вытер руки о штаны и
потянулся налить себе вина. - Надо будет выпросить у тебя рецепцию.
- Какая рецепция, да что же вы такое говорите! - всплеснул руками тот. - Вы ж
сами знаете - всего понемногу, да смотреть, чтоб не пригорело. Берн, дурачок,
никак смотреть за жарким не научится, половина жира пропадает. А гусиный жир
негоже проливать, он - ого-го, какой полезный! Да. Гусиный жир очень вкусен с
вареньем. Это жёнушка моя для вас готовила, специально, она в этом деле знает
толк. Жёны, они понятливые: раз запомнят, вовек не забудут...
Золтан слушал трескотню хозяина, наслаждался вином и оливками, и вспоминал.
Мало кто признал бы сейчас в этом суетливом белобрысом толстяке того
беспокойного двадцатилетнего юнца, каким его знавал когда-то Хагг. Это сейчас он
осел, обрюзг, женился и купил трактир и стал именоваться веско и степенно -
Иоганнес Шольц, а тогда он был просто - Иво Солич или Глюк ауф Иоганн, сербский
паренёк, водивший чрез границу караваны вьючных мулов потайными тропами. Жадный
до приключений и до денег, с ветром в голове и со своим понятием о честности, он
торговал всем, чем придётся - оружием, вином и табаком, шелками, "травкой",
маслом, красками... Потом занялся пряностями, и мешками стал ввозить в страну
кунжут, мускатный орех, шафран, гвоздику и жёлтый имбирь - за них платили
громадные деньги. Он вырос в старой Македонии, в тех краях, где жители и сами уж
забыли, какой веры были изначально, среди сербских христиан и мусульман
албанцев, из которых османские владыки набирали самых преданных своих янычар.
Старый хорватский горец был его учителем в нелёгкой науке подпольной торговли.
Иво Солич знал четыре языка, общался налегке с любым торговцем и почти не
попадался патрулям. "Моя удача - девка тёртая, приходит дважды в день", - любил
приговаривать он.
"Дважды-в-день". Так его тоже звали.
Строго говоря, на этом он и погорел, когда не стал ждать следующего дня и сразу
решил отправиться обратно, загрузившись новой партией товара. Золтан отловил его
у перевала Четырёх Ворот, что возле Тырговиште, и решил, что парень может быть
ему полезен. Он конфисковал часть пряностей в пользу кухни сыска господаря и
отпустил его на все четыре стороны. Иво прекрасно понимал, как ему повезло, -
достаточно было раз увидеть, как гниют на кольях прочие контрабандисты, - и
услуги этой Хаггу не забыл. Но стал ещё наглее и ещё рисковее, ходил такими
тропами, что патрули османов и румын боялись брать его следы. Не раз он
предпочитал потерять часть товара или лошадь, чем попасться ещё разок, и если
что - без колебаний сбрасывал мешки и трупы в стремительные горные потоки и
глубокие ущелья, терял на этом деньги, но выигрывал жизнь. За что и получил своё
четвёртое, последнее прозвание - "Безумный коновал", которое из озорства
увековечил за своей корчмой, когда ей обзавёлся.
"Старею, - вновь подумал Хагг. Отхлебнул вина и покрутил в руках бокал. - Всё
чаще вспоминаю прошлое. Уже и друзей почти не осталось. Безумный коновал...
Сколько Шольцу? Сорок? Вроде ничего меж нами не было, а гляди-ка - помню. Я же
его ненамного старше, а такое чувство, что знакомы лет пятьсот".
С недавних пор вино слишком сильно стало действовать на него. Возможно, это было
следствием того случая на поляне в заколдованном лесу, когда его едва не отравил
лесной народец. Золтан предпочитал об этом не думать. Гудел ветер, сыпал снег,
трещал огонь. На душе было удивительно спокойно и хорошо. Думать о плохом не
хотелось.
- А скажи-ка мне, любезный, хорошо ли нынче у тебя идет дела?
- Да как сказать, - замялся тот. - Дела, как дела. Чего им не идти? Идут. Зимой,
конечно, путников поменьше, сами знаете, зато постояльцев больше. Ага. И впрямь
- кому ж охота идти в холод и темень? Стражники, опять же. Тому - дай, этому -
дай. Охота разве, чтоб трясли? Мало ли, что у меня в подвалах! Кокнут бутылку, а
мне разоренье. Бутылка-то, может, лет десять лежала, ждала... Нет, не подумайте
чего, у меня с властями мир, хоть слухачи и не сидят, но клиент есть клиент, раз
платит - наливай. Но жизнь есть жизнь. Ведь как бывает? Сегодня вот один лишь
вы, а завтра, может, полный дом набьётся. Чем поить? А сам я - ничего, и семья
такая же. По нонешним-то холодам болезни всякие, не понос, так золотуха, но пока
бог миловал, жив-здоров, хвала святому Лису...
- Что? - Золтан вскинул голову. Глаза его заблестели. - Как ты сказал?
Шольц встрепенулся. Заморгал.
- Ох, уж простите, господин Золтан... А чего?
Хагг подался вперёд.
- Хвала - кому? - повторил он.
- Э... в смысле, значится - кому хвала? Ох, простите, это я не подумавши ляпнул.
Лис-то? Ага. Это в смысле я... ну, в смысле... Знаете же сами: почему бы не помянуть
добрым словом? Времена нонешние - веры мало на кого-то уповать...
- Давно он у тебя был?
- Кто?
- Лис. Не делай глупое лицо. Рыжий парень с травами. Худой такой весь из себя,
со шрамом не виске. Вот здесь.
- Не был. Истинный крест, не был!
Золтан нахмурился.
- Иоганн...
- Два месяца назад, - быстро сказал тот. - У меня сын простудился, горячку
схватил. Думали, что всё - помрёт, отмучился. А жалко - молодой. Ага. А тут этот
- пришёл, за бесплатно вылечил. Что ж, разве ж
...Закладка в соц.сетях
