Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...рашнему дню поляна. Кто играл? Зачем?
Девушка не успела ещё задать себе эти вопросы, а ноги уже сами понесли её в ту
сторону, откуда летели в ночь холодные тонкие звуки.
Дверь дома запирать она не стала - травник никогда подобного не делал, да и
засовов на двери снаружи не было.
Снег под ногами, пушистый и мягкий, почти не скрипел. Иной раз девушка ловила
себя на странном и пугающем ощущении, что она ступает не по снегу, а по крыльям
миллионов, биллионов мёртвых бабочек, устлавших всё вокруг. Вчерашние следы
занесло, знакомые деревья ночью выглядели совершенно по-другому, но по мере
приближения к поляне музыка становилась не громче, но как будто бы отчётливей, и
вскоре Ялка уверилась в правильности выбранного направления. Музыка вела,
тянула, направляла. Больше Ялка не боялась, что собьётся с дороги. Снежинки
словно бы обрадовались её решению и закружили с новой силой; среди них и в самом
деле будто выделился небольшой отдельный рой белых мух, которые всё время
толклись где-то впереди неё, подсвеченные снегом и луной.
Подуло ветерком, тонкие сосны качнулись, снег посыпал с ветвей, как будто кто-то
огромный вздохнул высоко вверху, и снова стало тихо. Ялка шла и шла, покуда
впереди не замаячило белое открытое пространство, и здесь, на самом краешке
поляны замерла, затаив дыхание и не в силах сделать более ни шагу, поражённая
открывшейся картиной.
Большую, идеально круглую поляну заливал неяркий лунный свет. Был он неровный,
многократно отражённый облаками и снежным ковром. Тени от ветвей деревьев по
краям поляны были зыбкими, как будто изрезанными и совсем не шевелились. То же,
что казалось Ялке издали круженьем белых мух, на деле оказалось белыми фигурами
танцоров, которые действительно кружились среди падавших снежинок, не касаясь ни
друг друга, ни земли под собой. Снег под их ногами был девственно чист и
нетронут. Танцующие на снегу фигуры были ростом с человека, но при этом
выглядели так легко и так бесплотно, что казались миражом, видением. Это не были
ни ангелы, ни демоны. У них не было ни крыльев, ни хвостов, лишь ноги и руки,
тонкие, как лунные лучи. Лица их, когда они на краткое мгновенье поворачивались
к девушке лицом, казались Ялке лицами женщин или же детей: у них не было пола.
Их лёгкие и совершенно невесомые прозрачно-белые одежды казались тоже частью
тела, они нисколько не стесняли их движений и лишь подчёркивали все фигуры
странного, вычурного и вместе с тем простого танца, одинаково непохожего как на
жеманные изыски богатеев, так и на простецкий деревенский перепляс. Ему не было
места на этой земле, этот танец плясал снегопад в знак воспоминания о небе и
одновременно с тем - прощания с ним. А существа, танцующие на поляне, могли лишь
разделить эту печаль и радость, краткий миг полёта в смерть, из ниоткуда в
никуда.
Что они и делали.
Каким-то шестым чувством Ялка понимала, что права. Снежинки были рядом, снежинки
были над и под, и между ними тоже. Появленье на поляне девушки, казалось, их
нисколько не встревожило, и они, как ни в чём ни бывало, продолжали плести своё
тонкое кружево танца. Они танцевали без звука, и только иногда с неощутимых
белых губ слетал такой же лёгкий грустный смех.
Музыка слышалась откуда-то справа. Ялка повернула голову.
Аккомпанировали четверо. Первым Ялка распознала травника: Лис восседал на старом
пне, с которого он предварительно смахнул наметённую бураном снежную шапку,
закинув ногу на ногу и чуть откинувшись назад, где два оставшихся сучка
образовали как бы спинку стула. Травник был без плаща, в одной рубашке и штанах,
в его волосах серебрились снежинки, а в руках была свирель. Он вёл мелодию,
подстраиваясь под танец фей, а те подстраивались под него, и все вместе
подчинялись незримым рисункам летящего снега. Рядом с Лисом что-то маленькое и
невообразимо бородатое с отменным тактом и проворством отбивало ритм на
маленьких, обтянутых то ли кожей, то ли древесной корой барабанчиках, где надо -
снисходя почти до шороха, где надо - грохоча, как ветер ставней в штормовую
ночь. Третий, длиннорукий и заросший шёрсткой вплоть до самых глаз, сидел у этих
двоих за спиной. Он был вооружён двумя палочками, каждая - не толще вязальной
спицы, и извлекал прозрачный чистый звон из череды разнокалиберных сосулек,
целая гирлянда которых свешивалась с ветки дерева, прогнувшейся под их тяжестью
почти что до земли. Глаза его были закрыты, казалось, он целиком ушёл из
окружающего мира и слушает лишь музыку и самого себя. С некоторым изумлением
Ялка признала в нём Зухеля. Четвёртый, спрятанный в тени, был больше каждого из
них, даже травника. Не получалось разглядеть его - из темноты поблёскивали лишь
глаза. Он сидел там неподвижно и перебирал такие же незримые для Ялки струны;
звук инструмента напоминал не то лютню, не то мандолину, а иногда - виолу или
скрипку, когда на ней играют пиццикато. Всё вместе производило впечатление чегото
слаженного и воздушного, музыка лилась свободно и легко, без лишних пауз и
длиннот, голос каждого инструмента был слышен ясно и отчётливо, и Ялка вдруг
почувствовала, как где-то в голове у неё отдаётся словами незримая, неслышимая
песня существ на волшебной поляне:
Легкое тело флейты,
Гибкое тело скрипки,
Жаркое тело гитары...
А я - поющая майя!
И ещё:
Струнное тело лютни,
Звонкое тело бонга,
Полое тело виолы...
А я - поющая майя!
Голоса казались ей такими же чистыми, как перезвон сосулек под палочками Зухеля,
в них звучала такая грусть и радость жизни, словно через пять минут им
предстояло умереть. Ялка на мгновение почувствовала что-то вроде зависти, ей
захотелось бросить всё и присоединиться к этому танцу. Это было страшно и
захватывающе - хотеть этого так сильно и неотвратимо. Но она захотела.
Появление Ялки не осталось травником незамеченным, но он отнюдь не перестал
играть. Он только повернулся к ней, чуть улыбнулся уголками губ, переменил позу
и одними глазами, не отнимая губ от мундштука чёрной флейты, указал ей на
снежных танцоров: "Иди".
Она не колебалась.
Только в последний миг, должно быть повинуясь какому-то неясному наитию, она
остановилась, сбросила башмаки и шагнула на снег босиком. Чулок на ней не было.
Куда-то подевались и безрукавка, и юбка, она осталась в одной рубашке до колен,
такой же пронзительно белой, как и одеяния танцоров.
Волосы рассыпались у неё по плечам, и снег лежал на них, как диадема, как
жемчужная сеточка, как венок из неведомых зимних цветов, сплетённый для неё
холодным небом, звёздами и ветром.
Она сделала шаг, и существа на поляне расступились и приняли её в свой круг,
закружили, завлекли, околдовали, оглушили тихим смехом; музыка сделала оборот, и
Ялка поняла, что - пропала.
Горькое тело моря,
Плавное тело лавы,
Слёзное тело розы,
А я - поющая майя...
Лица цвета мела, с лунным мёдом на губах, с тихими улыбками скользили перед ней,
и Ялка приняла их правила игры.
Земля под ногами качалась, земля уходила, земля пропадала. Ялка уже не владела
собой и своими ногами, и воздух принял в объятья её невесомое тело.
Танец захватил её, поглотил, растворил, изменил всё её естество - танец вошёл в
её плоть, в её кровь, безумный танец на краю незримой пропасти, разверстой за
спиной, танец босиком на снегу, танец, от которого движется мир, танец, танец!
Танец -
Тело волынки и цитры,
Тело луны и свирели,
Тело струилось и пело,
А я - поющая майя!
Поющая! Поющая майя![37 - Стихи О. Арефьевой. Поющая майя / Сторона
От. 2000]
Она не помнила, как долго это продолжалось, как долго она пробыла среди существ,
которые умели петь движениями тела. Когда же она очнулась и смогла опять
воспринимать реальный мир, бесконечное кружение уже кончилось. Утихла и музыка,
один лишь Зухель продолжал чуть слышно трогать кончиками своих палочек висящие
сосульки. Она очнулась, стоя перед травником, под внимательным взглядом его
голубых, в ночи почти невидимых глаз. Он сидел, чуть подавшись вперёд, и смотрел
на неё серьёзно и задумчиво, потом сделал жест, будто приглашал её сесть рядом.
На снегу валялся его плащ и его же овчинный кожух; и то и другое почему-то
смотрелось здесь также неуместно, как змеиный выползок. Сесть на них она не
захотела.
- Возьми, - сказал травник вместо приветствия, протягивая Ялке её безрукавку и
юбку, которые он всё это время, оказывается, согревал у себя на коленях. - И
обуйся, а то замёрзнешь.
- Ещё чего! - фыркнула он. - Нипочём не замёрзну!
Глаза её горели. Ялка только сейчас осознала, что стоит перед травником в одной
рубашке. Ей вдруг стало стыдно, но только на миг, ибо в этом не было ни
вожделения, ни злорадства с его стороны, ни унижения или вызова - с её. Она
просунула руки и влезла в безрукавку скорее из чувства противоречия, чем по
необходимости. Ей не было холодно.
- Ты прекрасно танцевала, - сказал ей Лис.
- Ты тоже здорово играл, - не уступая травнику, с вызовом ответила она. Вскинула
подбородок. - Почему ты не дал мне знать, что ты вернулся?
Травник посмотрел на небо.
- Времена меняются, - загадочно ответил он и перевёл свой взгляд на девушку. -
Мне нужно было побыть одному. Но я благодарен тебе за то, что ты пришла. Майя
приняли тебя. Значит, я был прав.
Он помолчал.
- Зухель мне сказал, что ты виделась с единорогом. Ты простишь мне, что я
скрывал всё это от тебя?
Ялка опешила. Когда он произнёс начало фразы, она была уверена, что Лис
потребует пересказать ему содержание их с единорогом разговора или обругает её
за самовольство, или потребует подтвердить слова лесного барабанщика. Но травник
только... попросил прощения. Прощения, и больше ничего. Она не знала, что
ответить. А он положил свою флейту поперёк колен, как будто это был маленький
посох, и теперь смотрел ей в глаза, как смотрят в озеро, когда хотят увидеть
дно.
Она не выдержала и отвела свой взгляд.
- Меня Карел привёл, - невпопад брякнула она.
- Я знаю, - кивнул травник. - Я сам ему велел. Я мог только надеяться, что
высокий придёт, и потому не мог сказать заранее, как всё сложится... Тебя не
обижали?
- Нет. Я... Понимаешь, я хотела спросить...
- Погоди, - он поднял руку. - Мне тоже нужно многое сказать тебе, но только не
сейчас. Чуть позже. Нас ждут в доме.
- В доме? - Ялка подняла бровь.
- Да. Тебе придётся привыкнуть к тому, что некоторое время мы будем жить не
одни. Правда, это будет не очень долго. Не так долго, как мне бы хотелось.
- Кто... - начала было Ялка, и умолкла. Она вдруг осознала, что почему-то хотела
спросить его: "Кто она?", и на полуслове прикусила язык.
- Кто это? - спросила она.
- Мой ученик, - он встал и подобрал свой плащ. Неторопливо отряхнул его от снега
и набросил на плечи. - Он совсем ещё мальчишка. Глупый и неопытный. Постарайся с
ним особо не ругаться, хорошо?
Ялка только кивнула в ответ. Она странно себя почувствовала в этот миг, словно и
впрямь в глубине души со страхом ожидала, будто травник скажет, что привёл в дом
жену или невесту. В конце концов, что она знала о нём? Какое ей было дело до его
жизни и до жизни тех, кто был с ним связан, после того, что произошло с ней
вчера? Никакого. Но откуда тогда взялся этот застрявший в горле комок, эти
мокрые глаза?
Она вдруг подумала, что травник прав: что-то изменялось в ткани бытия.
- Я... - опять начала она, но вспомнила слова единорога и взяла себя в руки. - Да,
- сказала она, - пойдём.
Она обулась и надела юбку и пошла за травником, стараясь держаться рядом и чуть
позади. Ей не хотелось смотреть ему в лицо. Она оглянулась. Мохнатый Зухель
приоткрыл глаза, посмотрел им вслед и с равнодушным видом вновь вернулся к своим
сосулькам. Звучание одной ему вдруг почему-то не понравилось, он наклонился к
ней и стал облизывать её широким языком, раз от разу ударяя палочкой и проверяя
тон. Потом, когда тропинка свернула и кусты скрыли от неё и Зухеля и поляну,
Ялке показалось, что она опять слышит тихий рокот барабанчиков и ледяной
перезвон сосулек.
И тогда, вдруг, безо всякого вступления Лис начал свой рассказ.
Уже когда они с травником почти достигли края леса, она вспомнила, что так и не
успела заметить, куда подевались снежные танцоры. Потом во тьме замаячило
зелёное окно горняцкой хижины, и ночная пляска стала для неё таким же сном, как
и вчерашний разговор с единорогом.
А может, таким же, как и вся её прошлая жизнь.
Холод, - вот что больше всего настораживало в доме травника.
Каждый дом обязан быть тёплым, а в холодную пору особенно, а иначе это не
жилище, а так - не разбери-поймёшь, что. Убежище от снега, ну и, может быть, от
ветра, но и только. В камине или в печке должен гореть огонь, чтобы можно было
приготовить ужин; чтобы блики от каминного огня тепло и мягко освещали комнату и
плясали на оконных стёклах. Чтоб можно было сесть поближе к огню на лавке, а ещё
лучше - в кресле, развалиться, вытянувши ноги, откинуться назад, взять в руки
кружку с чем-нибудь горячим и всеми фибрами души впитывать блаженное тепло
жилого дома...
А этот дом был необитаем и давно заброшен. Фриц понял это сразу - по пушистому
ковру из пыли на полу, столе и подоконниках, по плесени на стенах, по грязным
стёклам в окнах, по тугой трескучей паутине, липнущей к лицу, по затхлому
дыханью сырости из всех углов, но прежде всего - по холоду, царившему здесь
безраздельно.
Фриц страшно устал. И сильнее всего его почему-то измотали те усилия, которыми
он безуспешно попытался погасить свечу. Сейчас он чувствовал себя так, будто на
плечах у него сидел ещё один Фриц. Внутри всё съёжилось от холода. Идти до дома
травника пришлось недолго, но эти несколько кварталов мальчишка прошёл на одной
силе воли, и к концу пути уже едва волочил ноги, лишь изредка сквозь полудрёму
машинально проверяя, на месте ли свёрток с Вервольфом и травников портрет, на
который, кстати, травник даже не взглянул. Сам же Лис, который с момента их
встречи поглядывал на него с тревожной озабоченностью, видимо на полпути
переменил своё решение уйти из города. Поначалу они и впрямь шли куда-то к южной
башне, но потом свернули в лабиринты заново отстроенных кварталов. Золтан начал
было говорить ему, что здесь опасно, на что Лис только отмахнулся, и тот умолк.
Почему им было опасно здесь находиться, Фриц понять не мог: улицы здесь были
попросторнее, над головой проглянуло усыпанное звёздами ночное небо. Наконец,
когда силы готовы были оставить Фрица окончательно, Жуга остановился в маленьком
проулке возле старого двухэтажного дома с забранными ставнями окошками,
повозился с дверным замком, после чего вошёл и жестом пригласил обоих следовать
за ним.
Когда они с Золтаном вошли, внутри уже горела свечка. К этому времени Фриц уже
мало что соображал. Большая комната с остатками не то какого-то прилавка, не то
трактирной стойки, была пуста; дом дышал тишиной, смотрел на Фрица старыми
подслеповатыми глазами двух зеркал и волчьей головой, прибитой на стене. Пахло
пылью, плесенью и отсыревшей штукатуркой. Камин, стол, стулья, две скамейки и
большое кресло, вытертый ковёр, лежащий на полу, мало помогали - дом не выглядел
жилым. Скорее возникало ощущение, что раньше тут была какая-то лавка. Пока рыжий
травник со своим приятелем шуршали наверху, осматривая двери и ставни, Фриц,
объятый чувством безопасности происходящего, облюбовал большое кожаное кресло у
камина и забрался на него с ногами, благо, при его росте сделать это было проще
простого. Кресло ужасающе скрипело, края подушек пообгрызли мыши, из прорех
торчали волосы набивки, но мальчишка уже не обращал на это внимания. Его ещё
хватило на то, чтоб выложить на стол кинжал, завёрнутый в тряпицу, и портрет, но
и только; когда Жуга и Золтан с одеялами спустились вниз, Фриц уже спал.
- Перенесём его наверх? - предложил Хагг. Жуга покачал головой.
- Не надо. Слишком холодно. Пускай спит у огня.
Он развернул одеяло, которое держал в руках, накрыл им спящего мальчишку и
затеплил от свечи камин. Дрова и уголь лежали рядом, припасённые заранее. Жуга
на этот раз не пользовался никакими колдовскими штучками, но всё равно огонь у
него разгорелся удивительно быстро. Когда пляшущие язычки немного обогрели
комнату, он сбросил плащ, развязал свой мешок и стал выкладывать на стол
провизию, закупленную им в трактире: две холодных курицы, штук восемь зимних
яблок, лук-порей и три больших бледных лепёшки - хозяин "Синей сойки" не любил
поджаристые. Еда была простая, совершенно городская, и лишь пучок маринованной
черемши давал понять, что травник странствовал и в сельской местности.
- У меня тут вино и сыр, - сказал Золтан. - Будешь?
- Давай, - буркнул Жуга. Бутылка стукнула об стол.
- Здесь безопасно?
- Никто не войдёт в этот дом, - загадочно ответил рыжий травник.
- А как насчёт выйти? Или у тебя на этот счёт есть какие-то свои соображения?
- Может, и есть, - уклончиво ответил тот. - А может, и нет. Чего ты там
возишься?
- Сейчас... Никак ножа не отыщу...
- Вон там, на полке. Говорят, - продолжил он после паузы, - что у пьяных и
влюблённых есть свой ангел-хранитель.
- Да уж, - усмехнулся Хагг, - нам бы сейчас он тоже не помешал.
- Ну что ж, - подвёл итог Жуга, - влюбляться нам с тобой, друг Золтан,
поздновато, да и не в кого, так что остаётся только надраться, как следует. Чего
ждёшь? Давай, открывай.
Золтан что-то проворчал насчёт отсутствующих кружек, в два удара выбил пробку,
сделал несколько глотков и вытер рот рукой. Передал бутылку травнику. Жуга, попрежнему
сидевший на корточках у камина, рассеянно глотнул из горлышка, разломил
лепёшку и вновь уставился в огонь. Позади него в кресле устало посапывал Фриц.
- Чего тебя вдруг понесло сюда? - спросил Хагг.
- У меня не было другого выхода, - пожал плечами травник. - Парень вот-вот бы
упал. Он совершенно не умеет рассчитывать силы.
- Зачем же ты заставлял его гасить свечу?
- Я не заставлял, он сам вызвался. И потом, должен же я был его хоть чуть-чуть
испытать?
- Ладно. Боюсь, уже нет смысла спорить. А давненько я здесь не был, - сказал
Хагг, окидывая взглядом комнату.
- Я тоже.
- Неужели всё с тех пор так и стоит нетронутым?
- Ну почему же - нетронутым? - чуть обернулся тот. - Это же всё-таки мой дом. Я
иногда ночую здесь. Храню кое-что. Бывает, что какие-нибудь снадобья готовлю.
Яльмар, если приезжает, у меня случается гостит. Опять же, встречу есть где
назначить... А вообще, ты прав, - вдруг неожиданно признал он, - я здесь стараюсь
ничего не трогать. Сам же помнишь.
- Помню.
Помолчали. В обоих этот дом пробуждал слишком много воспоминаний. Когда же
Золтан вновь заговорил, речь его пошла совсем о другом.
- Кто он?
Травник обернулся на уснувшего мальчишку.
- Фриц, - он на мгновение нахмурился. - Не знаю, как фамилия. Должно быть, чтото
вроде "Брюннер" или "Бреннер". Он из Гаммельна.
- Ты его и в самом деле знаешь, или это он себе вообразил?
Травник хрустнул пальцами. Подбросил дров в камин.
- Была одна история, я тебе не рассказывал. Лет десять тому назад. Помнишь, мы с
тобой впервые встретились? Я тогда ещё возился с драупниром. Так вот, ещё до
этого я завернул однажды в Гаммельн...
- А, каша...
- К дьяволу кашу, я про крыс. Там были дети - два мальчишки и девчонка. Я тогда
был молодой, горячий, не разобрался что к чему, взял, да и вытащил всех крыс из
города. А оказалось, что это вроде как они их растравляли, эти трое.
- Как так? - опешил Золтан.
- Да вот так, - беззлобно огрызнулся тот. - Чуть-чуть таланта, игры-шмыгры,
заговорки всякие, считалки, присказки, страшилки детские... Ну, вот и доигрались.
А потом, наверное, понравилось им, что ли. Знаешь, - он повертел бутылку в
руках, сделал большой глоток и передал её обратно Золтану. - Знаешь, они помоему
и сами толком не соображали, что творят. Думали наверное, что это всё им
снится. Я, честно говоря, совсем про них забыл: лет-то сколько прошло...
- Они что же, умели колдовать?
- Не по одиночке, но втроём. Я никогда, ни до, ни после не слыхал ни о чём
подобном. Сейчас уже и не вспомню. Мальчишки оба и впрямь как будто колдовали,
не осознанно, а так... стихийно. А вот девчонка... Хм.
Он вдруг нахмурился, умолк и вновь уставился в огонь, сцепив пальцы в замок.
Золтан разломил лепёшку, открутил у курицы ногу и принялся жевать, время от
времени задумчиво прихлёбывая из бутылки.
- Так значит, ты его всё-таки не помнишь, - сказал он, утолив первый голод.
- Трудно сказать. Вот ты вот: много ли ты сам сумеешь вспомнить детских лиц?
Особенно тех, которые ты видел десять лет назад? Так и я. Это что-то, как огонь
или текущая вода. Сегодня помню, завтра - не узнал. Впрочем, этого я кажется и
впрямь могу узнать: он уже тогда был коротышкой.
- Фриц?
- Да, Фридрих. Коротышка Фриц. Девчонку звали Магда. Да, кажется, Магда. Вот
третьего не помню. Помню только, будто бы он заикался. Но и всё.
- Да, - Золтан бросил на пол плащ, а сверху - одеяло, опустился рядом с
травником, уселся поудобнее и протянул ноги к огню. - Надо же, как всё
обернулось... Ты что, и впрямь возьмёшь его в ученики?
- Придётся, - он вздохнул. Взъерошил волосы. - Золтан, я не знаю. Мне кажется, я
не готов. Поговорить бы с ним... Как-то это всё не вовремя. Лет сколько-то назад я
пробовал взять одного парня в обучение. Ты помнишь, чем всё кончилось.
- Тил?
- Угу.
- Как не помнить! Кстати, где он?
Травник пожал плечами.
- Я не знаю, я его давно не видел. Ходит где-то, бедокурит. То и дело слышу о
нём, то там, то сям. То ли правду, то ли выдумки.
- Молчал бы уж. Ты сам - наполовину выдумка.
- Дурак.
- Ехидна.
Они схватили друг друга за загривки, стукнулись лбами и тихо засмеялись.
Вино делало своё дело. Травником вдруг овладело странное настроение. Старый дом
как будто помог ему повернуть время вспять. Жуга усмехнулся: "Повернуть время на
время". Всё равно что реку отвести саму в себя, и чтоб текла по кругу. Конечно,
не бывает, но...
Он огляделся. Снова ожили в памяти тогдашний Яльмар и Гертруда, Рик и Телли,
вернулось на миг то время, когда он всё-таки решил обосноваться в городе.
Показалось даже, что старик Рудольф материализовался в кресле вместо спящего
мальчишки. Когда-то он считал те годы несчастливыми, теперь он временами даже
тосковал о них. Зимняя полночь исчезла, осталась за стенами дома. Ему вдруг
стало на всё наплевать.
- У тебя там только одна бутылка?
- Нет. А что?
- Доставай.
Когда количество пустых сосудов на столе увеличилось до четырёх, заботы
нынешнего дня куда-то отступили, а все темы разговора как-то вдруг перемешались.
Оба собеседника теперь говорили каждый о своём, нередко разом, перебивая друг
друга бесконечными "А помнишь...", и одновременно шикали, когда вдруг повышали
голоса, запоздало вспоминая о спящем в кресле мальчишке. Тот, однако, так и не
проснулся. Огонь в камине жизнерадостно потрескивал. Сапоги у Золтана просохли,
он стянул их и теперь сидел босиком, подставляя огню замёрзшие ноги.
- Стоп, - наконец сказал себе и Золтану Жуга, поймав себя на том, что пытается
открутить последнюю ножку у последней половинки последней курицы. - Стоп,
Золтан. Хватит. Славно посидели, но надо и мальчишке что-нибудь оставить.
Сколько времени?
Как будто отвечая на его вопрос, часы на ратуше пробили два раза.
- Нам скоро выходить. Наверху есть кровать. Будет лучше, если мы чуток поспим.
- Дело, - буркнул Золтан, вытянулся на скамейке во весь рост и принялся
разворачивать одеяло. - Только к шайтану кровать. Я лучше здесь вздремну, на
лавочке, ты не возражаешь?
- Как угодно. Но предупреждаю: камин погаснет, будет холодно.
- Я подброшу.
Жуга поколебался.
- Тогда я тоже, пожалуй, лягу здесь. А то мало ли, что...
Несмотря на выпитое вино и усталость, Золтан некоторое время просто лежал,
задумчиво разглядывая край каминной полки, весь изрезанный ножом, пока
постепенно не сообразил, что эти вырезанные желобки и бороздки складываются во
вполне опознаваемые знаки. Выглядело это так:
- Что это? - вслух спросил он.
- Где? - уже совсем было заснувший, травник поднял голову. Волосы его выглядели
так, как будто он их не расчёсывал лет десять.
- Вон, на каминной полке. Вырезано.
- А, руны... - Жуга зевнул. - Не обращай внимания: это Яльмар вырезал по пьяни,
когда последний раз ко мне заезжал.
- И что там написано?
- Это не имеет смысла. Просто пожелание. Магическая формула. Что-то вроде: "Олав
я зовусь, и этими рунами творю волшбу на счастье".
Золтан снова вгляделся в каминную надпись.
- Какие-то они... запачканные чем-то, что ли.
- Кровь, - простодушно пояснил травник и повернулся на другой бок.
Некоторое время Золтан молчал.
- Не считаешь, что в наше время опасно иметь дома такие вещи? - спросил он
наконец. - Тебя могут обвинить в ереси.
- В наше время в ереси можно обвинить вообще - кого угодно и за что угодно, - с
пьяным равнодушием забубнил тот из-под одеяла. - А руны, если хочешь знать,
вырезают даже в церквях, на купелях. Сам видел.
- Ты так серьёзно к этому относишься, и в то же время даже не знаешь точно, что
у тебя написано дома на стене.
- Золтан, перестань, - раздражённо отозвался травник. - Какая, к лешему,
серьёзность? Какая разница, что там написано, если это друг писал, на счастье и
от чистого сердца? Ничего там нет особенного. Я не умею составлять такие
заклятия, Герта не успела меня этому обучить. Я умею только гадать, да и то не
очень.
- Астрология, гороскопия, туё-моё с бандурой... - пробурчал Золтан. - Никогда не
мог понять всю эту чушь. Слушай, - он вдруг сел, - а не разбросить ли тебе их
сейчас, раз тебе трудно просто посмотреть, что будет?
- Зачем?
- Просто так. Интересно.
Травник помолчал. Потом тоже встал, отбросил одеяло и потянул к себе свой
рюкзак. Покопался в его недрах и извлёк на свет гадательный мешочек с рунами из
кости. Было слышно, как они там внутри мягко постукивают друг об дружку.
- Предупреждаю, - сказал Жуга, развязывая стягивающую горловину мешочка кожаную
тесёмку, - я сейчас не в состоянии нормально что-либо истолковать. Что выпадет,
то выпадет.
...Закладка в соц.сетях
