Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...г. Была она довольно молода и, насколько в свои годы мог судить об этом Фриц,
весьма недурна собой. Она закрыла за собою дверь, с грохотом сбросила на пол
вязанку дров и обернулась к Фрицу. Глаза её широко распахнулись.
- Ты зачем вскочил? - воскликнула она. - А ну, ложись обратно!
- Почему? - опешил тот. - Я уже здоров, я могу ходить...
- Ложись, кому сказала! Тебе ещё рано вставать.
Фрица разобрало.
- Чего ты раскомандовалась? - огрызнулся он. - Орёшь, как эта самая... Чего мне
теперь, всю жизнь так лежать?
- Будешь упираться, - наставительно сказала та, - придётся и всю жизнь! Чего
капризишься, как маленький? Это не я так захотела, это Жуга велел, чтоб ты
лежал.
- Жуга?
- Да. Лис.
- Но мне нужно выйти... - растерялся мальчишка. - И эта... мне и вправду уже легче.
Сколько мне можно лежать? Я уже все бока отлежал... Это тебя зовут Кукушка?
Девушка заметно покраснела.
- Я Ялка, - ответила она. - А тебя зовут Фриц? -тот кивнул. Она помедлила, потом
решительно сбросила с плеч кожушок и протянула ему. - Ладно, - так и быть. Держи
и выходи. Только недолго! Ты ещё болеешь, а на улице холодно. Нужник там, за
сараем, по тропинке и направо.
Когда Фриц вернулся, в доме разгоралась перепалка.
- Ну что ты за человек такой? - шумела девушка, сердито двигая посуду. - Зачем
ты слопал весь мёд, а? Целый горшок!
- Ну что ты орёшь? Что ты орёшь? - ленивым образом отругивался толстый
человечек. - Что - мёд? Подумаешь! У меня на крыше пятьдесят горшков с мёдом.
Пустяки, дело житейское.
- Житейское... Мёд - не еда, а лекарство. Я его для мальчишки достала, он болеет,
а ты!..
- Нет, ты всё-таки ужасно жадная девчонка! - обиженно надулся тот. - Я, может,
тоже больной! Я, может, самый больной в мире человек, а ты для меня горшочка
мёду пожалела. Разве так поступают с друзьями?
- Ага! Больной! - фыркнула та. - Ты посмотри на себя, ты же здоров, как лошадь!
- Теперь - да! - важно согласился Карел и погладил себя по животу. - Сам
поражаюсь, какие чудеса порой творят снадобья нашего Лиса.
Фриц опять не выдержал и прыснул.
- Садись за стол, - скомандовала ему девушка. Сердиться на Карела она уже не
могла. - Да не сюда, ближе к огню... Мёд вот этот сожрал, придётся есть просто
так. Наливай себе кофе, я сейчас масла принесу.
- А что, там мёду совсем не осталось? - полюбопытствовал толстяк.
- Совсем.
- Там должна была остаться ещё капелька. А варенье?
- Варенья не дам. Варенья - последняя банка. Если хочешь, я колбасы поджарю.
Хочешь, Фриц? - обернулась она.
Фриц сглотнул слюну и торопливо закивал.
- Эх, - со вздохом посетовал Карел, сворачивая в трубочку сразу два блина своими
пухлыми ручками. - Поживёшь с вами - научишься есть всякую гадость... Валяй, тащи
свою колбасу.
Блины оказались на редкость вкусны, даже без всякого мёда. А может, просто Фриц
успел забыть за время своих странствий вкус настоящих блинов. Во всяком случае,
большая кипа их исчезла в считанные минуты. Фриц едва успел ухватить себе пятокдругой.
Карел ел их сразу по два, по три, шлёпал на тарелку, обжигался и
прокладывал блины ломтями колбасы. Потом стал забавляться: сворачивал их в
разные фигурки, - звёздочкой, конвертиком, протыкал в них дырочки, превращая
блинные круги в румяные упитанные рожицы, чем-то похожие на его собственную.
Наконец он отвалился от стола и теперь смотрел в огонь, прихлёбывал горячий кофе
и сыто щурился, болтая в воздухе ногами. Время еды кончилось. Настало время
расспросов. Первой начала Ялка.
- Ты откуда? - спросила она Фрица.
- Я? Из Гаммельна. А ты?
- Я из деревни, - вздохнула та. - Мне мама говорила, что мы когда-то тоже жили в
городе, ещё когда отец был жив, но потом почему-то решили оттуда уехать. Завели
маслобойню...
- А где она сейчас, твоя мама?
- Она умерла, - глухо сказала Ялка и отвернулась. Помолчала. - А я потом ушла из
дома. А твои родители где?
- Папа тоже умер. А маму и сестрёнку стражники забрали.
- Стражники? Почему?
- Из-за меня. Это сапожник на меня донёс. Мне мама колдовать не разрешала,
боялась, а я не удержался... Я для этого Лиса и искал, чтоб он помог мне
научиться... Я пока только свечки зажигать умею. Зато издали. Показать?
- Не надо, - торопливо осадила его девушка. - Ты ещё слишком слабый. Ты и так
неделю провалялся. Снова хочешь?
- Неде-елю? - растерялся Фриц и недоверчиво заморгал. - Так долго?
- Ага. Чего вытаращился? Не веришь, вон, спроси у него, - она кивнула на Карела.
- Вот я и говорю, что Лис велел тебе пока лежать.
- А где он сам?
- Лис? Я не знаю. Он сказал, что через два дня вернётся. Хочешь помыться? -
внезапно предложила она. - Я баню истопила. Это здесь, за дверью. - Она указала,
где именно, и тотчас же заверила, истолковав молчание мальчика по-своему: - Да
ты не бойся, я за тобой подглядывать не буду. Я же не маленькая!
Фриц покраснел.
- Не, - сказал он, - я лучше потом.
Повисло неловкое молчание.
- А у меня нож есть, - невпопад сказал Фриц и показал Вервольфа. - Во.
Настоящий, рыцарский. Мизерикорд.
- Я знаю, я видела, - кивнула та, но посмотреть не отказалась. - Мы его нарочно
у тебя забрали, чтоб ты не порезался, пока в горячке валялся.
- Это не обычный нож, - запротестовал Фриц. - Знаешь, откуда он у меня?
- Я знаю, - вновь кивнула Ялка. - На нём заклятие двух кровей. У меня, когда я
сюда пришла, тоже был с собою нож. Конечно, не такой, как у тебя, но тоже не
совсем простой. Лис говорит, что у каждого чародея должен быть такой особый нож.
Для разных дел и для заклятий. У когото он стальной, у кого-то - серебряный.
Кто-то даже, бывает, из камня делает.
Мальчишка слушал, развесив уши.
- А Лис? - спросил он. - У него нож из чего?
- У него нет ножа. Ему он, наверное, уже не нужен. У него только меч. Вон, -
видишь? - висит.
Фриц с невольным уважением покосился на висящий над каминной полкой меч, опустил
глаза и со вздохом упрятал Вервольфа обратно в рукав.
- Послушай, э-ээ... Ялка, - неловко сказал он. - Что он за человек?
- Кто? Травник? - Левушка как будто разом погрустнела. - Ну, как сказать... Он... -
тут она на задумалась на несколько мгновений, и наконец нашлась.
- Он разный. Иногда он шутит, но в то же время грустный. Иногда он такой, как
будто к чему-то прислушивается. Tы только не бойся, он не злой. Совсем не злой.
Может рассердится, но быстро отходит. А ещё он часто знает наперёд, что будет,
только не всегда угадывает. Не смотри, что он одевается плохо и выглядит как
все. Он могучий волшебник!
- Да, это-то я уже понял, - вздохнул тот. - А он... может мне помочь найти моих
родных?
- Не знаю, - призналась она. - Я не знаю.
- Он сказал, что возьмёт меня в ученики.
- Ну, если он сказал... - многозначительно произнесла та. - Но это ведь не одно и
то же - взять тебя в ученики и искать твою семью. И всё-таки, иди-ка ты сперва
помойся. Негоже, если ты встретишься с ним грязным.
Фриц помолчал.
- Мне надо выйти.
- Что, опять? - встревожилась та.
- Нет, я просто... - смутился Фриц. - Ну, выйти.
- А, ну. Иди... Только дверь не закрывай - пускай проветривается.
Мальчишка встал, кивнул, накинул одеяло и вышел.
Снаружи Фриц остановился. Его слегка шатало. В животе неприятной тяжестью
улеглись съеденные блины. После целой недели, проведённой в лежачем положении,
голова его кружилась. Он обманул: он никуда не хотел идти, а просто - стоял, пил
воздух и щурился вокруг. Он не видел, как девушка неслышно встала, подошла к
распахнутой двери и там остановилась, спиною прислонясь к подпорке потолка и
молча глядя Фрицу в спину.
Ялка стояла и вспоминала. Вспоминала, как этот мальчишка трое суток метался на
лежанке, бестолково, дико, в иссушающей горячке с бредом, то отбрасывал одеяло
прочь, то тянул обратно, отталкивал протянутую воду и ходил под себя. Выкрикивал
какие-то слова, кого-то звал по имени и после затихал, чтоб через час-другой
опять гореть в болезненном аду. И пока он спал, им было слышно в наступившей
тишине, как у него в груди и в горле всё хрипит и булькает.
Травник часами сидел возле мальчишки, в изголовье. Ворошил пучки кореньев и
трав, перебирал малюсенькие пузырьки с эссенциями и декоктами, придирчиво
разглядывая их на отсвет каганца, растирал, смешивал, готовил взвары, разные
примочки и микстуры, и лечил, лечил... Но мальчишке ничего не помогало. Это не
походило на обычную простуду, и нутром, каким-то тайным чувством Ялка понимала -
дело не в болезни, а в волшбе. Как будто бы парнишка поднял непосильное и
надорвался. А Лис сидел на корточках, упрямо, неподвижно, со спиной, прямой, как
палка, и смотрел куда-то далеко и словно не на мальчика. Молчал. И только раз
при Ялке выдохнул в сердцах одно лишь слово:
- Слабый.
В следующую ночь она проснулась в самую глухую темень. Она вообще-то вскакивала
быстро, но в этот раз просыпалась постепенно, так, что в первое мгновение ей
показалось, что она всё ещё спит, и прошло несколько минут, прежде чем она
поняла, что - нет. Теплилась свеча. Камин, в который не подбросили дров, погас и
теперь едва тлел. На краткий миг ей внезапно сделалось страшно, но не от
осознания грозящей им опасности. То был необъяснимый детский иррациональный
страх, когда ещё не знаешь, что когда-нибудь умрёшь, а ты один, и в темноте
простые вещи кажутся чем-то загадочным и непонятным. Так и сейчас камин вдруг
показался Ялке диковинным и страшным зверем с красными углями вместо глаз.
И только после этого она заметила травника.
Жуга стоял посреди дома, приподнявшись на носки и вытянувшись в струнку, и
вращался, широко раскинув руки в стороны. В темноте казалось, что он вовсе не
касается пола. И хотя двигался он совершенно бесшумно, девушке казалось, будто
дом наполнен странной тихой песней, недоступной слуху, которая её и разбудила.
Но всякий раз, как только девушка пробовала сосредоточиться, чтоб уловить
мелодию или ритм, иллюзия мгновенно исчезала, и оставалось лишь одно, всё то же
- ночь и тишина. И травник, медленно кружащийся вокруг себя в пустом озябшем
доме. Так продолжалось долго, может, полчаса, а может, дольше, - Ялка потеряла
ощущенье времени. И он качался и кружился так с закрытыми глазами, и пел без
слов и звуков, а свеча мерцала за его спиной, и тень от травника лежала на
стене, раскинув руки над границей темноты, словно большие страшные колеблющиеся
весы.
Потом Лис безо всякой видимой причины сложил руки на груди и стал вращаться всё
быстрее и быстрее, а в комнате вдруг сделалось ужасно холодно, и всё как будто
зацвело и стало чёрно-белым и покрытым пыльной дымкой, словно в бане, когда
поддали пару. Воздух горчил, как осенняя пыль. Несмотря на холод, Ялка вся
вспотела. А травник уже не молчал: сквозь стиснутые зубы прорывалось его хриплое
дыхание, а иногда - короткий стон на выдохе: "Х-х-а-а... Х-х-а-а-а...", как будто
ему было больно или холодно.
А ещё через несколько мгновений Жуга остановился и Ялка увидела дверь.
Стены травникова дома теперь колебались и качались, словно дома больше не было,
а был один лишь мягкий и размытый призрак. Девушка покрепче уцепилась за
кровать, которая, по крайней мере, всё ещё казалась настоящей, твёрдой, и
заставила себя смотреть дальше.
Дверь была, конечно же, не дверь. Но это был овальный сверху и прямой внизу
проём на месте, где ещё недавно был камин; в него можно было войти. За этим
проёмом начинался коридор, ведущий в пустоту, наполненную холодом и звёздами,
которые то двигались, то останавливались, то вовсе пропадали. Ялке стало уже понастоящему
страшно - не от непонимания того, что происходит, а как раз наоборот
- от понимания. Стены коридора матово блестели и лоснились и колыхались и
опадали и вздувались, словно брюхо у змеи, которую вдруг вывернули наизнанку; и
были они такими же чешуйчатыми, живыми и блескучими, как змеиная чешуя, а камин
с кровавыми глазами-углями вдруг сделался змеиной головой. И Ялка с трудом
удерживалась, чтоб не закричать при взгляде на эту змеиную даль, готовую пожрать
всех и вся, как бы пожрал их всех Апоп, Кецалькоатль или Мидгард, если б только
смог.
Откуда в голове у девушки взялись эти слова и имена, она не знала, да и не
желала знать.
А за порогом виднелась маленькая фигурка мальчика, буквально застывшего в какомто
полушаге от двери, мальчика, который так и не опустил уже занесённую для
следующего шага ногу. Он мало походил на Фрица, этот мальчик, да и видела его
Ялка со спины, но малый рост не позволил ей ошибиться. Мальчишка этот замер,
наклонивши голову и обернувшись чуть назад, как будто бы прислушивался. Ялка
тоже прислушалась и различила, как за серой дверью тихий хор из сотен детских
голосов как будто бы пел песню, а слова у неё были примерно такие:
Спи. В жарком огне испарится тоска,
Она улетит высоко в облака,
В небесной дали пропадёт навсегда
И в пламени солнца сгорит без следа.
Спи. Злое дыхание горных ветров
Споёт тебе песню холодных снегов,
Утащит несчастья и грусть без причин
И в пропасть обрушит с холодных вершин.
Спи. В синее море с далёких высот
Печали и горе река унесёт.
И боль, и усталость поглотит вода,
Они не вернутся к тебе никогда.
Спи. Примет усталое тело земля,
И будут осины, дубы, тополя.
Душа прорастёт как цветы и трава
И ей не нужны будут больше слова...
Но травник не стал её слушать, он сделал шаг и оказался за порогом и двинулся
вперёд, к застывшему мальчишке, почти совсем не шевеля ногами. Дотянулся. А края
двери вдруг стали смыкаться за ними обоими дымными смолистыми витками и вскоре
слились в неровное, чуть шевелящееся нечто посреди комнаты, и оттуда матово
заструился серый свет, который не был светом, а был просто - отсутствием тьмы.
Ялка снова испугалась и зажмурилась, и на этот раз пролежала так довольно долго,
а когда устыдилась своего испуга и обратно открыла глаза, ничего уже не было:
Фриц снова лежал на кровати, уже не метаясь, и тихо, спокойно, без хрипа дышал.
А у изголовья кровати сидел Жуга и всматривался в черты спящего лица, бледные и
заострившиеся от болезни. Потом он перевёл взгляд на Ялку, заметил, что она не
спит, взял свечу в другую руку, чтобы воск не капнул невзначай на спящего
мальчишку, и прижал палец к губам: "Молчи".
А рубаха его была мокра от пота, и с распущенных рыжих волос тоже капал пот.
В то утро они не сказали друг другу ни слова, только заварили крепкий травяной
душистый чай и долго пили дымящийся взвар, сидя за столом друг напротив друга.
Потом Жуга вдруг протянул ей руку через стол, накрыл её ладонь своей и мягко
сжал.
- Спасибо, - просто сказал он. Ялка так и не смогла понять, за что.
- Скажи, - вдруг спросил он. - Как звали твою маму?
- Маму? - растерялась та. - Анхен... То есть, конечно, не Анхен, а Анна. АннаМария.
А что?
- Ничего. Просто...
Он помотал головой и умолк.
А болезнь отступила, и мальчик пошёл на поправку.
Весь следующий день Жуга был неспокоен, ходил туда-сюда, тёр лоб ладонью и
гремел железками в кладовке, потом достал и высыпал на одеяло весь запас
поделочных камней, который у него скопился (их то и дело приносили разные лесные
существа в уплату за лечение). Он угнездился на лежанке и долго их перебирал,
подолгу всматриваясь в мутные, туманные глубины. Что он там высматривал? Ялка
терялась в догадках. Мёд янтаря, седая желтизна агатов и сердоликов, синь
кварца, зелень турмалина, розовые грани полевого шпата - всё это ничего на
значило для травника: Жуга не различал и половины этих цветов и оттенков. Но тем
не менее к исходу дня он всё-таки остановил свой выбор на двух опаловых
осколках. Совершенно невзрачных, кстати говоря.
Вечером Жуга развёл огонь, расплавил в тигле новенький серебряный талер и
кусочек олова, и долго колдовал над ним - бросал какие-то присадки, сыпал
порошки, шептал слова на тарабарском языке, потом залил расплав в бороздку,
выбитую в камне, и дал ему застыть.
Получившуюся полоску темноватого металла он согнул в незамкнутое плоское кольцо,
приделал к ней изогнутые лапки и вмонтировал в получившуюся оправу оба камня.
Дальше Ялка вовсе перестала что-то понимать. Жуга не спал всю ночь. Он вновь
развёл огонь, наполнил тигель серебряными, оловянными и медными обрезками, а
поутру затеял отливать малюсенькие бусины, форму для которых он заранее, как
оказалось, вырезал в дубовом чурбаке. В доме сделались дым и чад, проветривать
же комнату травник отказался наотрез и Ялке запретил.
Итогом всех этих трудов стал маленький и грубый нешлифованный браслет с двумя
камнями и сколькими-то подвесками с наружной стороны. На мягком серебре
подвесков травник вырезал какие-то значки и руны. На взгляд девушки никто не дал
бы за такое украшение и ломаного медяка. Жуга, однако же, остался вполне доволен
своей работой, осмотрел со всех сторон готовую вещицу и до поры упрятал в
коробок, где у него был устроен сорочиный свал. Там лежали гадательные руны,
птичьи перышки и кости, наплывы и наросты, срезанные им с больных деревьев,
мелкие зёрнышки речного жемчуга и столь же мелкие ракушки, камешки, истёртые
монетки, отбитые бутылочные горлышки и другой подобный хлам. Иногда у Ялки
складывалось впечатление, что он вообще никогда ничего не выбрасывает.
Когда Фриц окончательно пришёл в себя, травник первым делом вытащил на свет
браслетку и надел мальчишке на руку, слегка сведя концы, чтоб она не
соскользнула с его тонкого, совсем ещё детского запястья.
- Это тебе, - лаконично сказал он и потрепал мальчишку по плечу.
Фриц с интересом покосился на браслет, пересчитал подвески. Их оказалось девять.
- А зачем? - спросил он.
- Так надо. Постарайся не терять.
Ялке он ничего не соизволил объяснить. Та не настаивала.
Сейчас она смотрела и вспоминала. Но Фриц ничего этого не помнил и не знал. Он
не знал, что его в последний миг вернули с дороги, с которой мало кто обратно
возвращался. Он просто стоял и радовался бытию. Снег ослеплял. Дневное солнце
серебрилось искрами. Безоблачное небо было синим и прозрачным. Фриц посмотрел на
скалы со стеклянным водопадом, на тропинки, на застывшую чашу родника, на голые
деревья, окантованные снегом, и на сосны, хоть зелёные, но тоже в снежной шубе,
на большое кряжистое дерево, стоящее отдельно, и решил, что здесь совсем
неплохо. Дом был просторный, длинный, с сараем и большим запасом дров. На душе у
Фрица сделалось вдруг удивительно легко и тихо. Он вдохнул полной грудью,
закашлялся, плотнее запахнулся в одеяло и развернулся лицом к двери. Увидел, что
Ялка смотрит на него, слегка смутился, но потом вызывающе поднял взгляд.
Критически осмотрел дверной косяк, достал из рукава Вервольфа, примерился и
двумя уверенными вертикальными движениями вырезал на потемневшем дереве значок
из азбуки бродяг - косой шеврон "V". Знак того, что о тебе всегда здесь
позаботятся, когда ты болен. Ялка не стала возражать или протестовать. Вообще
ничего не стала говорить.
А Фриц постоял ещё, оглядывая свою работу, затем кивнул, спрятал нож и
направился в дом - выздоравливать.
- Hola, Мигель!
Хлопок по плечу вывел Михелькина из задумчивости. Он обернулся.
Коренастый бородатый Санчес подмигнул ему и плюхнулся рядом на скамейку. Поёрзал
задом, располагаясь поудобнее, откинулся к стене и с видом полного
удовлетворения вытянул ноги к огню. Он был без кирасы и без алебарды, в одних
рейтузах и суконной куртке с острыми плечами, расшнурованной на волосатой груди.
Брабантский воротник на нём засалился и потемнел, вязь кружев растрепалась. В
одной руке была початая бутылка амбуазского вина, в другой - большой кусок
поджаренной свиной грудинки. Солдат периодически прикладывался то к тому, то к
другому, подмигивал и выглядел довольным выше всякой меры.
- Чего приуныл? - осведомился он после доброго глотка из пузатой бутылки. - Нука,
подставляй стакан. Подставляй, подставляй: такому славному muchacho, как ты,
не следует так убиваться. Опять вспоминаешь ту свою девку?
Михель не ответил. Стакан, однако, он под горлышко подставил, молча посмотрел,
как тот наполнился рубиновым напитком, вздохнул, потянул его к себе и залпом
отпил половину. Санчес одобрительно кивнул, поставил бутылку на стол и полез в
карман за трубкой.
- Зря ты так, - сказал он, набивая в чашечку табак из жёлтого кисета. - Сам
посуди: стоит ли вспоминать ту, что причинила тебе столько боли? Carambа! Ты
напоминаешь мне одного моего знакомого; он тоже любил, чтобы баба била его
плёткой; нарочно завёл для этого плётку, такой был дурак. Так она потом сбежала
от него к другому, который стал лупить уже её, той же самой плёткой, и все стали
довольными, кроме того дурака флагеллянта. Ты - как он, тебе, наверно, тоже
нравится, когда болит el corazon[69 - Сердце (исп.)]. Смотри, ты можешь кончить
так же плохо! Мужик ты или не мужик? К чему убиваться, когда вокруг ходят такие
красотки?
С этими словами Санчес ловко ухватил за зад грудастую деваху из прислуги -
полную, круглую темноволосую бесстыдницу, которая как раз шла мимо них с пустым
подносом, притянул её и усадил к себе на колени. Та с визгливым смехом стала
отбиваться, прикрываясь от него подносом, за что получила сперва шлепок по заду,
потом - поцелуй в щёчку, вырвалась и убежала, выверенным жестом оправляя юбки.
Санчес проводил её алчущим взглядом и подкрутил усы. Михель тоже посмотрел ей
вслед, вздохнул и отвернулся: "красотке" было далеко за двадцать, она уже не раз
рожала, половины зубов у неё не хватало, а лицо являло собой живое воплощение
соблазна и порока. К тому же девица была неопрятна и сильно пьяна. Санчес,
однако, ничего такого не заметил. Он был всецело поглощён своими мыслями.
- Да, люди делают плохое дело, когда вовремя не приучают женщину к ремню, -
заявил испанец, в очередной раз оторвавшись от бутылки. - Смотрю я на тебя и
удивляюсь, как из-за какой-то глупой девки нормальные люди теряют башку. А
почему? И по какой причине? И какой из этого следует вывод? Правильно -
наплевать! Так что выпьем, Мигель! Трактир, вино, сговорчивая девка, что ещё
солдату нужно? Конечно, ты не солдат, но пей, сколько хочешь, я плачу; это
полезно - пить, когда болит душа. Хочешь совета? Забудь о ней, забудь об этой
девке! Всё равно, если padre отыщет её, он отправит её на костёр вместе с brujo
Лисом и вместе с мальчишкой. Или утопит, как ведьму. Ты хочешь посмотреть, как
её утопят?
- Пошёл ты... - пробурчал невнятно Михелькин и отвернулся.
- Что? - не расслышал тот и, видимо приняв его слова за знак согласия, снова
потрепал парня по плечу. - Ну, ну, не надо обижаться! Ты так её хочешь, что
снова боишься? Смотри на вещи проще. Вот мы, например. Ну, поплясали под
ведьмовскую дудку, с кем не бывает? Что ж теперь нам, обосраться - и не жить?
Ха! уж если ненароком вышло обосраться, значит время поменять штаны, и только.
Не думай, что мы здесь просто так сидим и никуда не торопимся. Наш padre ничего
не делает, не просчитав всё наперёд на сто шагов, он не теряет время зря, нет!
Сейчас он наверняка сидит и что-нибудь придумывает. В другой раз он лишний раз
помолится, или принесёт под платьем освящённую гостию, или сделает что-нибудь
ещё, и проклятый рыжий brujo никак не сможет нам навредить, потому что демоны
его оставят. - Тут Санчес размашисто перекрестился и как следует затянулся
трубкой. В воздухе поплыл медовый запах "Амстердама". - Вот увидишь, - закончил
он, выпуская носом дым, - стоит нам напасть на его след, и мы насадим его на
пики быстрее, чем Родригес по утрам мастит свои mustaches[70 - Усы (исп.)]! Ха!
И он заржал, довольный своей шуткой.
День клонился к вечеру. С кухни потянуло разогретым маслом, жареной гусятиной и
пивом. Трактир помаленьку наполнялся людьми, под закопчёнными балками корчмы
витали дым и гул голосов. На пятерых испанцев уже никто не обращал особого
внимания - за ту неделю, что они здесь провели, все завсегдатаи трактира "Под
Луной" уже успели к ним привыкнуть, а другие посетители сюда не ходили. Родригес
с Киппером уже успели сменить за это время с полдюжины собутыльников, а Санчес -
вдвое больше полюбовниц, Анхель истыкал ножом все стены, на пари попадая во что
угодно, а немногословный Хосе-Фернандес выиграл в кости с десяток флоринов, чем
изрядно пополнил свой кошелёк. Что касается Гонсалеса, то Мануэль уже раз десять
разобрал и собрал свою несчастную аркебузу, извёл на это дело уйму ветоши и
масла, и угрюмо отмалчивался, когда приятели его подначивали, чего ж он не
стрелял, когда Лис показался в дверях злополучного дома. Честно говоря, он этого
и сам не понимал.
"А что, - подумал Михелькин, посматривая на сидящего рядом испанца чуть ли не с
отвращением, - может, и впрямь, напиться?"
Он уже почти месяц жил с испанцами бок о бок, вместе с ними мерял маршем мокрые
дороги Фландрии, пил в придорожных кабаках и ночевал на постоялых дворах.
Деньги, взятые с собой из дома, постепенно таяли, и вскоре Михель стал
подумывать, а не завербоваться ли ему, в самом деле, на службу. Однако всякий
раз решение откладывалось. То удавалось выиграть немного в кости, то - помочь за
плату разгрузить повозку. Или же любвеобильная красотка вдруг ссужала Санчеса
деньгами, тот становился неслыханно щедрым, и вся компания некоторое время жила
за его счёт. А однажды, когда они квартировали в Ипре, и сам Михель приглянулся
одной такой молодке на Ketel-Straat[71 - Улица гулящих девиц (флам.)], неделю
жил - кум королю, да ещё и был подарен флоринами.
Боолкин (так звали девушку) была милая, миниатюрная и свежая, ужасно симпатичная
и вдобавок влюбилась в Михеля по уши. Михелькин сам не знал, что заставило его в
назначенный срок уйти с испанцами из города в дальнейший поход.
По правде говоря, сейчас он не понимал даже, зачем он, вообще, с ними увязался.
Что-то мучило его, когда они подолгу застревали в каком-нибудь городе или селе,
заставляло идти дальше в поисках потерянного чувства, которое сперва стремилось
стать любовью, но почему-то превратилось в ненависть. Ведь она почти готова была
полюбить его, эта девушка, и он её почти любил. И осознание этого наполняло душу
болью и чувством уж
...Закладка в соц.сетях
