Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...асающей потери. Избавиться от этого Михель не мог, сколько ни
пытался, и тут не помогали ни усталость, ни вино, ни женщины.
Михель был молод и по причине своей красоты был в женщинах довольно искушён. Не
раз какая-нибудь красавица твердила ему со слезами на глазах: "Останься!", а он
уходил, и даже не особо вспоминал потом о ней: девиц в весёлой Фландрии не
счесть. И вот сейчас, сидя в грязной корчме и вспоминая всё случившееся, Михель
вдруг понял, что никогда доселе не любил по-настоящему. То была любовь
внезапная, бурная, разящая и откровенная, как сталь клинка; такая легко
перерастает в свою противоположность.
Михелькин взволнованно отставил свой стакан и теперь стремительно трезвел. Он
посмотрел на Санчеса, на Анхеля, на аркебузира Мануэля, и опустил глаза. Сама
мысль о том, чтобы вступить в солдаты, теперь казалась ему бредом.
"Может быть, я зря за ними увязался? - спросил он себя. - С чего это я вдруг
решил, что если мы отыщем Лиса, я найду обратно и ту девушку? Ведь если даже
так, то Санчес прав - её сожгут или утопят, словно ведьму... Сожгут... утопят... Нет,
нет, только не это! Не хочу! Господи Иисусе и Пресвятая дева, не дай им это
сделать! Она должна быть моей, моей, только моей. Я спасу её и тогда она будет
со мной, только со мной. Да, я так и сделаю. Так и сделаю!"
И преисполненный подобных мыслей, он поднял и залпом осушил свой стакан. Щёки
его порозовели.
- Вот молодец! - одобрил Санчес и хлопнул его по плечу. - Вот это по-нашему, посолдатски!
Эй, хозяин! Ещё вина! И закуски тащи! Копчёного угря тащи, колбасы,
ветчины, ржаного хлеба, свинины с бобами, каплуна! Двух каплунов! Уже вечер,
тысяча дьяволов, мы проголодались! Hola, парни, - обернулся он к своим собратьям
по оружию, - наполните кружки! Выпьем за бродягу Лиса, гореть ему на костре!
Анхель, Родригес и Хосе-Фернандес приняли речь Санчеса с единодушным одобрением
и немедленно выпили. Даже Киппер, который уже давно храпел, развалившись пузом
кверху на лавке, ради такого дела проснулся и тоже принял кружечку, как он
выразился, "за упокой здоровья". Лишь аркебузир Гонсалес выпивку проигнорировал;
как раз сейчас он вытряхнул на стол содержимое своей зарядной сумки и катал
туда-сюда по доскам столешницы свинцовые серые шарики пуль, выбирая самые
круглые и гладкие.
- Готовишь пули, Мануэль? - крякнул Санчес, опустив стакан. - Дело! Припечатай
его как следует из своей аркебузы, а мы уж постараемся, чтобы он потом не ушёл
далеко.
Анхель Франческо Диас при этих словах лишь скривился белокурой бестией.
- Эта штука у него уже один раз дала осечку, - заявил он.
- Было сыро, - мрачно ответил на это Мануэль. - Очень сыро. Порох отсырел.
- Всё равно, - с презреньем отозвался тот. - У тебя там два ствола, ты мог бы
дважды продырявить ему шкуру, но не смог. Что до меня, - тут он подбросил на
ладони свой кинжал, - то я не доверяю свинцу. Только старая добрая сталь.
Санчес усмехнулся.
- Стальной град или свинцовый, - сказал он, - какой из них перенесёт его на тот
свет - не важно, мне без разницы. Только вот что я скажу: этого оборотня brujo
такими пулями не взять. Свинец здесь не поможет, нужно серебро. Да, plata! -
испанец воодушевился. - Дай молоток...
И прежде чем Гонсалес успел хоть что-нибудь сказать, Санчес протянул свою
длинную руку, схватил у него со стола молоток, достал из кошелька новёхонький
блестящий талер, несколькими грубыми ударами сплющил его в угловатый комок
серебра и бросил со стуком на стол Мануэлю:
- Вот тебе пуля для Лиса!
Воцарилась гробовая тишина. Во всех углах трактира кружки медленно и тихо
опустились на столы. Все перестали жевать и болтать, и теперь смотрели только на
испанцев. По спине у Михеля пробежал холодок.
- Он прав, - наконец нарушил молчание Анхель. - Возьми её, Гонсалес, освяти у
padre и всегда держи под рукой. Никогда не знаешь, где пригодится. И остальные
свои пули лучше тоже освяти.
И тут из глубины корчмы на стол, где сидели солдаты, надвинулась большая тень.
- Серебро... - произнёс бесцветно чей-то голос. - Красивые деньги... кровавые
деньги... Они к вам вернутся, кровавые люди. Он вам сам их вернёт - Лис всегда
возвращает долги. Ибо сказано богом: "Какой монетою платите, такою и заплачено
вам будет".
Все вздрогнули и обернулись.
Подошедший был толстяк в широкополой шляпе с обвисшими полями, с круглым
лунообразным лицом и мутными бездумными глазами. Он шатался, руки его всё время
двигались - то теребили край истрёпанного грязного полукафтана, то крутили
пуговицы, то цеплялись за ремень... Он не смотрел на пули, не смотрел на солдат,
вообще никуда не смотрел. Из уголка его кривого рта свисала ниточка слюны. Если
раньше, когда Санчес плющил талер, Михеля пробрал озноб, то при словах толстяка
он похолодел уже весь, от пяток до макушки.
Толстяк между тем углядел на краешке стола кружку, где плескались остатки вина,
невозмутимо сгрёб её и взялся допивать большими гулкими глотками.
Первым пришёл в себя Родригес.
- Ты кто такой, шляпа?! - заорал он и вскочил, воинственно наставив на пришельца
буйволиные рога своих усов. Протянул руку и выбил кружку из рук толстяка. -
Отвечай, когда тебя спрашивают!
Кружка разлетелась в черепки, в корявых пальцах толстяка осталась только ручка.
Сам же толстяк не обратил внимания ни на крик, ни на разбившуюся кружку, даже не
пошатнулся, продолжал стоять и пить, не замечая, что пьёт воздух.
На сей раз проняло всех, но не Родригеса.
- Ах, так! - вскричал он. - Эй, Мигель, подай-ка мне вон ту метлу - я не желаю
марать свой нож об эту фламандскую свинью! Этот мешок смеет говорить так, как
будто у него достанет мужества, чтоб колотить испанца? Так он у меня сейчас
попляшет сальтарелло! ух, caramba! Это вино дорого ему обойдётся!
Тут подбежал трактирщик - толстый неряшливый baes Георг Лансам по прозвищу
Липкий Ланс.
- Господа солдаты! Господа солдаты! - закричал он, нелепо всплёскивая руками и
распространяя запах засаленной тряпки. - Умерьте гнев, господа солдаты! Умоляю
вас, не надо драки! Простите его: это всего лишь Смитте, он сумасшедший. Я
сейчас его уведу и прикажу подать вам ещё вина.
- Mildiables! - вскричал Санчес, у которого от злости даже трубка погасла. -
Если он безумен, так держите его взаперти, чтоб не приставал к порядочным
католикам и не смущал народ бесовскими речами!
- Даже если он сумасшедший, - угрюмо добавил Киппер, хоть язык его немного
заплетался, - пускай следит, чего болтает! Люди и за меньшие слова на костёр
шли! Да!
Он икнул и выругался.
- Да что вы такое говорите, помилуй Боже! - Липкий Ланс всё пытался утянуть
Смитте прочь от стола, но не смог даже сдвинуть его с места. - Какой костёр?
Ведь он же никому не причиняет вреда, разве что выпьет кружечку-другую, ну так
это ж не накладно! Почтеннейшие господа солдаты, я прошу вас, не мешайте тем,
кого поразил Господь, жить по своей прихоти, ибо тем выразил Господь свою волю.
Ведь так будет правильно, верно?
Мартин Киппер умолк, сердито нахмурил брови и некоторое время размышлял, затем
ещё раз смерил Смитте взглядом, рявкнул: "Marsch hinaus!", спохватился и для
верности добавил по-фламандски:
- Пошёл прочь!
- Э, нет, погоди! - теперь уже Родригес поднял палец, призывая к тишине. - Он
что-то говорил про Лиса, про этого дьявола, которого мы ищем. Откуда он знает,
что мы говорили о нём? Эй, ты! Что ты знаешь о травнике Лисе?
Трактирщик, видя, что испанец вновь заговорил со Смитте, перестал тянуть
толстяка за рукав и на всякий случай отступил в сторонку.
- Да что вы, господин солдат, - примирительно сказал он, - разве он знает, о чём
говорит? Мало ли на свете всяких лисов и лисиц!
Смитте был дурак. Недавний, но уже законченный. А вот Липкий Ланс дураком не
был. Ланс был себе на уме. Он знал про Лиса, о котором говорили стражники.
Когда-то этот травник вылечил его - грешно сказать - от мужескова бессилия, за
что Ланс был ему, конечно, благодарен, но - в пределах, в пределах... И сообщать
Лису о том, что его ищут испанцы, он совсем не спешил, хоть между ними и была
когда-то устная договорённость. Наверху, в конторской книге был заложен за
страницами подаренный когда-то Лисом угольный карандаш. И чтобы вызвать травника
или послать ему весть, всего-то и следовало этот карандаш сломать. Но для чего
спешить? Травник пришёл и ушёл, а Липкий Ланс остался. Солдатня сюда явилась с
инквизитором, а Святая Церковь не посылает инквизитора за кем попало.
Но Георг Ланс был не дурак. Он умел говорить, но умел и молчать. Лучше враг, чем
два. Да и потом, ещё неизвестно, как оно обойдётся, если рассказать...
Вопрос, естественно, в том, кто больше платит.
Так или иначе, но карандаш до сих пор оставался целым.
- Лис? - переспросил тем временем толстяк, как будто удивляясь, что испанец
этого не знает. - Лис - на дороге. На большой дороге. Двое за его спиной, один
рядом, один впереди. Бездна идёт за ним по пятам и смотрит в ваши души. Не
вставайте у него на пути, господа солдаты Господа; вам не дано постичь, какая
нужна смелость, чтобы мерить сердцем бриллиантовые дороги Вечности. Там холодно.
Холодно...
Он обхватил себя руками.
Испанцы вновь умолкли и переглянулись.
- Что всё это означает? - спросил у всех Родригес, явно озадаченный. - Алебарда
мне в печёнку, ведь должно же это что-то значить! Этот парень явно что-то знает
или что-то где-то слышал. Эй, ты! Что это за Лис? Как его по-настоящему зовут?
Отвечай, canaille[72 - Сволочь (фр.)]!
В глазах фламандца расплескалась пустота.
- Nomen illi mors[73 - Имя ему - смерть (лат.)], - вдруг провозгласил он на
чистой латыни и умолк.
Мануэль перекрестился, остальные делали то же.
- Con mil demonios[74 - Чтоб меня черти побрали (исп.)], - тихо выругался
Анхель. - Не нравится мне это.
- Надо свести его к padre, - сказал молчавший до сих пор Хосе-Фернандес. -
Помочь это нам может.
- Дельная мысль, - одобрил Киппер. - Эй, Санчо, проводи его! Заодно справься,
как там себя чувствует его преподобие. Да смотри, чтоб этот, - он кивнул на
толстяка, - чего не выкинул.
Санчес кивнул, оставил трубку на столе и поманил толстяка пальцем:
- Пойдём.
Возле самой лестницы, которая вела наверх, безумный Смитте вдруг остановился,
обернулся и по очереди оглядел всех пятерых, оставшихся за столом.
- Вот, - сказал он, по очереди указывая пальцем на Анхеля, Родригеса и Киппера.
- Ты, ты и ты.
- А я? - с усмешкой спросил его Санчес.
Смитте сделал полуоборот, замер и несколько мгновений смотрел ему в глаза своим
безумным мутным взором, от которого испанцу сделалось не по себе. Казалось,
Смитте видит что-то запредельное, далёкое, доступное одним лишь ясновидящим,
пророкам и безумцам.
- И ты, - сказал он наконец.
НИКУДА
Выстрел. Я проснулся в начале шестого;
Я наблюдал охоту на единорогов,
Но я оставался при этом спокойным:
Я много читал о повадках этих животных.
Никто не сможет поставить их в упряжь,
Никто не сможет смирить их пулей,
Их копыта не оставляют следа,
Они глядят вслед движущейся звезде.[75 - БГ, Охота на единорогов /
История Аквариума, том 3: Архив, 1994]
БГ
Неделя за неделей уносились прочь, пятная снег затейливыми иероглифами птичьих
следов, а в маленькой хижине на старых рудниках, приютившей трёх человек, ничего
не менялось. Всё так же травник приходил и снова исчезал, принося известия и
свежие припасы, так же приходили к ним лечиться всяческие существа, живущие в
лесу, приходили сами, приводили родичей, приносили детёнышей. В меру сил Жуга
ухитрялся помочь каждому, врачевал зверей, людей и птиц и всяких, как он
выражался, "креатур", не делая меж ними никаких различий. Когда его подолгу не
бывало дома, Ялка и сама, бывало, пользовала их заранее приготовленными мазями,
настойками и порошками. Никто не жаловался. За лечение расплачивались, кто чем
мог - кто горстью осенних орехов, кто сушёными грибами или ягодами, а кто и
камушками из пустого рудника. Цена, конечно, всем этим подаркам была невелика,
но травник всему находил применение. Одна хвостатая малышка с остренькими
зубками запомнилась девушке тем, что у неё совсем не оказалось, чем платить за
вылеченное ухо, и она заместо денег спела тут же сложенную ею благодарственную
песенку. Мелодия её потом долго ещё звучала у Ялки в ушах.
Иногда заглядывали крысы, - та самая троица, увиденная ею в самый первый день -
Адольф, Рудольф и Вольфганг Амадей. По примеру Лиса Ялка оставляла им какиенибудь
крошки и объедки, только не на столе, как делал тот, а на полу, и по
возможности - в углах, ибо против крысы на столе протестовало всё её женское
естество. К слову, все трое вели себя довольно чинно, не дрались и быстро
убирались прочь. Припасы в кладовой они ни разу не тронули.
Три мышки взобрались на стол
И там делили хлеба корку.
Сначала сбросили на пол,
А после утащили в норку.
Они пищали и дрались,
А корка так сопротивлялась...
Когда до норки добрались,
От хлеба мало что осталось.
Теперь они тревожно спят,
И корку слопали до крошки,
И наверху троих мышат
Напрасно поджидает кошка.
Способность рифмовать и складывать слова Ялка обнаружила в себе случайно, после
той кошмарной ночи, когда травник притащил назад ушедшего мальчишку (Ялка
старалась избегать слова "умершего" - уж очень ей при этом становилось не по
себе). Как-то - мыла посуду и поймала себя на мысли, что напевает про себя эту
дурашливую песенку про трёх мышат (мышата - конечно же, не крысы, с их
присутствием она вполне могла смириться). Она удивилась, подумала, с чего бы
это, потом вслушалась и решила, что это ей даже нравится. И больше об этом не
задумывалась.
Фриц тихонько выздоравливал. Стучался в двери невидимка Том, изредка заглядывал
Зухель, садился в уголок у камина и сушил шёрстку, ненавязчиво ожидая, когда его
наделят горсточкой изюма. Частенько дебоширил Карел - крал на кухне ягоды и
соты, прятал ложки, дырявил шилом деревянную посуду и запутывал нитки, но во
всём другом их жизнь вошла в размеренное русло, обрела спокойствие и тишину,
которой всем им так недоставало.
Ялке было невдомёк, что это спокойствие временное, что оно скоро кончится, и для
убежища у скал скоро наступят чёрные деньки. Она не знала, что беда уже в пути.
Беда запаслась деньгами и святым благословением. Беда месила снег двенадцатью
подошвами солдатских башмаков, копытцами серого ослика отца Себастьяна и
подковами большого белого коня Мартина Киппера. Беда вела с собой двоих -
безумца и глупца: безумца Смитте и глупца Мигеля-Михелькина. Ей не были помехою
ни снег, ни ветер, ни мороз. Ей открывали двери постоялые дворы и выставляли
дармовое пиво. Её боялись. Ей смотрели вслед.
Таких вестников дороги Нидерландов в тот кровавый год перевидали множество. На
вид нестрашные и незаметно-серые, они не торопились, исполняя волю короля и
церкви, собирая денежную дань то тут, то там. Они искали, вызнавали,
проповедовали, продавали индульгенции, платили за доносы и нанимали шпионов, а
потом, заручившись помощью мирских властей, отлавливали колдунов, колдуний и
еретиков, чтобы отправить их в огонь костра или под лёд реки, а имущество - в
королевскую казну. А вслед за ними, под сухой трезвон колоколов, под перестук
костей, под завыванье ветра, гул огня и скрип смолёных виселиц, под эту дудку
ненависти и жестокости плясала свою пляску её величество Смерть.
Ни церковь, ни король Филипп при этом не стеснялись того, что становятся
наследниками, как они считали, дьявольских пособников. И поступая так, они на
самом деле поселяли в себе демона алчности, уже заранее продав Дьяволу свои
червивые, пустые души, все источенные дырками, как лимбургский сыр.
Конквистадоры в панцирях железных грабили в заокеанских землях майя и ацтеков,
сапотеков и киче, чибча и кечуайя, и сами становились дьяволами в их легендах.
Галеоны, перегруженные золотом и пряностями до самого фальшборта, шли в Испанию
непрерывной чередой, бывало, что тонули, гробились и грабились, но те, что
доходили до испанских берегов, переполняли королевскую казну.
Но даже этого владыкам было мало.
Золото, золото!
Золото застилало глаза. Что - конквистадоры? Золото зрело и здесь стараниями
трудолюбивых рук, оно было везде, - на отвоёванных у моря польдерах, в боках
жиреющих фламандских чушек, в печах мастеровых, в бродильных чанах сыроварен и
пивоварен, в горнах кузнеца и стеклодува, в валяльных мельницах суконных
мануфактур, в заступе горняка, в станках ткачей из Гента, в тоненьких иголках
белошвеек и коклюшках брюжских кружевниц. Надо было только отобрать его и
отрубить эти руки, чтобы они не могли взяться за оружие.
И руки отрубали.
Но чаще их владельцев попросту сжигали целиком, подвергнув предварительно
необходимому допросу и весьма полезным, освежающим память процедурам. "Кто
совратил тебя, несчастный? Кто твои сообщники? И кстати, где ты спрятал деньги,
нажитые нечестивыми путями?" По совету инквизиторов король Филипп объявил, что
каждый житель Нидерландов, обвинённый в оскорблении его величества, или в ереси,
или же в том, что не оказал противодействия ереси, осуждается без различия пола
и возраста и присуждается к наказаниям без всякой надежды на помилование.
А дальше руки палачам были уже развязаны. Богатство было оскорблением его
величества. Свобода была оскорблением его величества. Вера тоже была
оскорблением его величества: вера, надежда, ну, и уж само собой - любовь. Карл V
погубил в Нидерландах пятьдесят тысяч человек - сильных мужчин, прекрасных
женщин и невинных детей.. Сынок грозил превзойти сие достижение, и палачи по
всей стране сжигали, вешали и отрубали головы невинным жертвам. Все христианские
истины пали под пятой языческого мракобесия. Костры святых аутодафе дымились по
всей стране, принося одну бесконеяную кровавую жертву...
Кому?
Небесам?
Преисподней?
Никто об этом не задумывался.
И наследство получал король.
Ещё летом, в Антверпене толпа проходимцев, подкупленных агентами короля,
разгромила городской собор, где было семьдесят алтарей, и перебила статуи и все
изображения святых, и глумилась над ними, и плевала им в лицо, и обдирала с них
драгоценности и дорогие ризы, а потом со свистом и улюлюканьем протащила по
городу статую богоматери, голую, лишённую покровов, всю поколоченную камнями и
палками, протащила и сбросила в Шельду.
И подстрекатели кричали и плясали и подзуживали народ, а затем отправились
бесчинствовать в церквах миноритов, Белых и Серых сестёр, святого Петра и
святого Андрея, и во всех храмах и часовнях города, а потом продолжили своё
чёрное дело в Гааге.
И жатва созрела для испанских жнецов.
Где-то Симон Праат всё ещё печатал свою библию старинным шрифтом на фламандском
языке, что католическая церковь считала наитяжким преступлением. Его арестовали,
и он принял мученическую смерть на плахе; но сотни книг уже разошлись по всей
стране и сделали своё дело, ибо слово напечатанное есть совсем не то, что слово
сказанное.
Где-то по весёлой Фландрии бродил светловолосый парень по имени Тиль, мудрый,
как сова, и безжалостный, как прямое зеркало. Весельчак, пустобрёх и зубоскал, с
лицом мальчишки и с глазами старика, он обманывал вельмож и богатеев, дурачил
церковников и монахов, пел песни, громил подложные трактиры, где сидели папские
осведомители, и всё чаще брался за оружие. Его не узнавали, когда он приходил,
но долго помнили о нём после его ухода.
Где-то в Испании посланники с петицией от нидерландского дворянства - Монтиньи и
Берген - были брошены в тюрьму и вскорости по распоряженью короля задушены.
Времена переговоров кончились.
А герцог Оранский молчал. За что и прозван был в народе Молчаливым.
Людвиг из Нассау, брат Оранского, уже сражался во Фрисландии и брал на откуп
корабли на Рейне, и потерпел там поражение, потеряв под Эммингемом всю свою
артиллерию и конницу, когда продажные наёмники кричали: "Geld! Geld!", вместо
того, чтобы драться.
Народ терпел и жрал свою боль. Но города уже сопротивлялись. Все ворота были
заколочены перед испанцами.
Предсказанный безумцем Смитте "кровавый котёл" закипал. Одни люди просто
собирали все пожитки и бежали на север. Другие, не выдержав поборов и
притеснений, уходили в леса и становились "Лесными братьями". Третьи подавались
в море, на суда и звались отныне "Морскими гёзами". И те, и другие убивали и
грабили испанцев, как могли, в своём опьянении кровью уже не различая ни правых,
ни виноватых. Случалось, они сами были пойманы, побеждены и шли на виселицу и
костёр.
Но вместо одного казнённого в борьбу вливались двое новых, тех, кто предпочёл
погибнуть, как свободный человек, с оружием в руках, чем с петлёй на шее, как
скотина, или на костре, как дичь. Это была ещё не война, но уже и не мир. Герцог
Оранский до последнего надеялся договориться, но народ уже воевал.
И гёзы пели на своих безумных кораблях:
Сам себе участь жестокую
Альба готовит:
Раной отплатим за рану!
Зубом за зуб!
Оком за око!
Да здравствуют гёзы!
К исходу сентября Вильгельм Оранский всё-таки набрал войско и вторгся в
Нидерланды с трёх сторон, но не нашёл врага. Расчётливый и хитрый, Альба
ускользал. И по земле Фламандской шли под жёлтыми и красными знамёнами войска
кровавого испанца: двадцать шесть тысяч пятьсот человек и с ними тридцать пушек.
Испанские гвардейцы, французы-паписты и валлоны с юга, тоже ярые католики с
чёрными чётками на шее. Шли вездесущие наёмники-швейцарцы, все в зелёном, с
арбалетами, стреляющими длинными оперёнными охотничьими стрелами. Шли верные
Испании фламандцы, шли немецкие ландскнехты в железных кирасах, красных кафтанах
и добротных жёлтых сапогах, ехали рейтары на тяжёлых лошадях, с головы до ног
закованные в сталь и всегда пьяные; деньги давно уже стали для них выше веры.
Они убивали, жгли и грабили. И уклонялись от сражения с какими-либо регулярными
войсками.
И травник, и потерянная девушка, и сбежавший от церковников мальчишка были
только маленькими камушками в жерновах большой войны. Таких было не счесть. И
никому не было дела до их праздников и бед.
Никому.
Но и оставлять в покое их никто не собирался: ведь даже камушек, бывает, что
ломает жернова.
Так было.
В тёплую безветренную ночь начала января, когда луна худела, а снежинки стали
хлопьями, большими и пушистыми, как маленькие овцы, Лис пришёл на старую поляну
танцев, смёл высокую шапку снега с пня с торчащим, как спинка сиденья, затёсом,
запахнулся в плащ, уселся поудобней и стал ждать. Он был один, а при себе имел
лишь кожаный мешочек с рунами, чёрную флейту и большое сморщенное яблоко. Яблоко
он вскоре съел, оставив только семечки и черенок, и некоторое время молча и
сосредоточенно перебирал гадательные руны, вытягивая из мешочка то одну
костяшку, то другую, глядел, что выпало, потом бросал обратно, не запоминая и не
истолковывая. Будь в эту ночь хоть малый ветерок, Жуга промёрз бы до костей, но
ветра не было, и его рыжий поношенный плащ, отороченный мехом, довольно сносно
защищал от холода. Жуга сидел, полузакрыв глаза и подобрав под себя ноги в
лёгких горских башмаках с высокими завязками, каковые башмаки он до сих пор
предпочитал всем прочим видам обуви, и вслушивался в сухое щёлканье костяшек.
Момента появления единорога травник не заметил и не почувствовал, и лишь когда
глубоко в голове вдруг родился знакомый неслышимый голос высокого, Жуга прервал
своё занятие и поднял взгляд.
Свирель осталась неприкосновенной. Не понадобилась.
"Здравствуй, Лис".
- Здравствуй, высокий, - травник предпочёл ответить вслух.
"Звал меня?"
- Можно сказать и так. Мне нужен твой совет.
"Совет? Я слишком стар, чтобы давать советы. Что ты хочешв от меня?"
Травник долго молчал. Неслышно падали снежинки.
- Что мне делать? - наконец спросил он. Единорог поднял голову. Блеснул глазами.
"Поясни", - потребовал он.
- Это ответ?
"Это просьба".
Жуга заёрзал на своём шершавом пне.
- Эта девочка... - неуверенно начал он. - С тех пор, как я её нашёл, я не вижу
больше будущего. Руны говорят, но я теперь их тоже плохо понимаю. Я не могу во
всём этом разобраться. Что происходит, высокий!
Единорог помедлил. Подошёл поближе. Грустно посмотрел на травника.
"Ты перестал быть цельным. Стал пустым. Я ведь тебя предупреждал, но ты меня не
слушал..."
- Нет... - еле слышно прошептал Жуга. - Неправда.
Ответа не последовало. Единорог терпеливо ждал, и тогда травник спросил:
- Почему?
"Внутри любой души таится пустота. И если дать ей волю, она разрастается и
поглощает всё. Задумайся: любому человеку нужен рядом кто-нибудь еще, чтобы
заполнить эту пустоту. А для тебя ожог души стал страшнее пустоты, предательство
любимых и друзей убило в тебе смелость. Ты испугался. Отступил. Остался в
одиночестве. Закрыл своё сердце на замок, оделся в камень и броню, избрал аскезу
и решил, что справишься сам. И брал силы у самого себя, как воду из колодца,
чтоб заполнить эту пустоту. Но твой колодец пересох, вода иссякла. Наверное, ты
сам заметил, что в последнее время тебе стало трудно колдовать?"
Жуга кивнул, чуть неуверенно, но утвердительно.
"Ты не отшельник, чтобы черпать силы в вере, не глупец, чтобы надеяться на чудо,
и не наивный юноша, чтобы искать спасения в любви. И выходит, что ты заполнял
пустоту в себе другой, такой же пустотой".
- Нет. Нет... Я двигался, я не стоял на месте. Я же учился. Я хотел стать лучше,
узнать больше. Я помогал людям. Так было нужно, я слишком много раньше убивал,
ты же сам знаешь...
Искристый рог качнулся вправо, влево, снова вправо. Травник умолк.
"Увы, но к сожаленью это кончилось. Почему ночь стала временем, когда твои мысли
сходятся вокруг колодца собственной никчёмности? Вода в нём черна и холодна, а
была прозрачной; под ней, на дне - дыханье смерти, донный лёд застылых лет, над
ней - скрипучий ворот одиночества. Днём он не выглядит страшным, но когда ты
ночью остаёшвся один, то бездна тянет и пророчит пустоту. Днём можно видеть, что
в колодце есть вода, но ночью - только чернота. Ты уходишь, пятишеся,
нащупы
...Закладка в соц.сетях
